Туруушин дуран

      Ринчин точно знал, что чем больше он будет взаимодействовать с людьми, тем больнее ему будет с ними расставаться.       Ничто не вечно. Даже воплощения. Только эта мысль дарила ему какое-то облегчение. Когда-нибудь всё это закончится, и он, наконец, познает настоящую жизнь. Жизнь — это короткий отрывок между рождением и смертью, и если какое-то подобие рождения Ринчин испытал, до смерти ему было далеко. Он даже не знал, каково это, чувствовать на себе дыхание смерти, понять, прочувствовать, ощутить каждым сантиметром кожи и всеми фибрами души эту пьянящую, головокружительную эмоцию — близость смерти. Лишь на грани смерти ты в полной мере можешь осознать, что жив и был жив до этого самого момента.       Однако он боялся боли. Особенно душевной. А чем больше близких остаются позади, когда ты погибаешь, тем горче и сложнее тебе умирать. Когда есть за кого держаться, уходить не хочется.       Смешно, но понял это Ринчин, когда впервые испытал боль утраты.       Дугар был категорически против того, чтобы ребёнок, подобранный Ринчином у обочины степной дороги, оставался жить с ними, но Ринчин убедил его — в качестве исключения, одного человека можно и приютить. Тем более своего. Тем более такого маленького. Тем более той, кому некуда идти. С них не убудет…       Арюуна была очень стеснительным и робким ребёнком. Быть может, поэтому сам ещё юный Ринчин так быстро к ней привязался. Иногда он узнавал в ней себя, и в такие моменты он был готов сделать что угодно, только бы Арюуна не грустила. Он знал, понимал, как ей тяжело, и всеми силами стремился устроить её жизнь так, чтобы ей не пришлось мучиться так же, как ему самому.       Девочка выросла на его глазах, а Ринчин в день её свадьбы выглядел так же, как последние десятки лет — юным подростком с острыми плечами и округлым лицом. Наверное, со стороны они выглядели очень забавно: зрелая девушка кланяется пареньку, называет его «эсэгэ», а на тухэреэн старейшины обоих родов с почётом позволили этому мальчишке провести обряд жертвоприношения онгонам. Свадьба шла долго, два месяца, а прожила Арюуна в доме мужа меньше года — на одиннадцатый месяц она родила ребёнка, удавившегося собственной пуповиной, и умерла через три дня от потери крови.       А Ринчин не смог даже заставить себя прийти на её похороны. Казалось, весь мир опустел. Солнце поблекло, луна не восходила ночами на небосвод. И смерть её была такой глупой и бессмысленной — муж её вскоре женился вновь, а её первое и единственное дитя не прожило и одного дня на этом Срединном мире. Однажды вечером, когда Дугар с Сэсэг опять стали спорить из-за какой-то мелочи, Ринчин не выдержал, накинул на плечи обитый овчиной дэгэл и выскочил наружу, прочь из юрты в степную ночь. Дугар кричал ему что-то вслед, но Ринчин не остановился и не обернулся — продолжил бежать вперёд, куда глаза глядят, пока совсем не выбился из сил и упал наземь, спутавшись в высокой траве.       Звёзды холодом обжигали ресницы, словно поглощая пар от тёплого дыхания Ринчина. Полная луна обнимала мягким светом безмолвную степь. Ринчин тяжело и часто дышал, пытаясь сформировать хоть одну ясную мысль. В голове было совершенно пусто, казалось, северный ветер свистел в его пустой черепушке, разбрасывая остатки каких-то связных слов по бескрайней степи. Те цеплялись кончиками вязи о сухую ломку траву, разбивались о чёрные горы и терялись в ущельях, звеня в тишине загадочным эхом пещерной капели. Ринчин резко сел, зарывшись пальцами в землю, и неотрывно стал глядеть на ясную луну. Коса его расплелась, волосы развевались на ветру, длинные пряди чёлки спутались и лезли в лицо. Но ему было всё равно. Он не чувствовал ничего. В груди у него поселилась абсолютная, совершенная пустота, а горячие слезы слизал с его обветренных щёк морозный, удушливый ветер, веющий холодом далёких звёзд. Казалось, он шептал ему на ухо: «Всё равно».       Действительно, всё равно.       Какая разница.       Ринчин встал и пошёл обратно домой.       В юрте было уже тихо. Лишь уютно трещал огонь в очаге. Ринчин разделся и лёг спать, но и наутро Дугар ничего ему не сказал. Только обнял крепче обычного перед тем, как уехал по делам, но так и не посмотрел ему в глаза. Последующие несколько месяцев Дугар вообще старался лишний раз с ним не разговаривать. Они с Сэсэг продолжили часто ссориться, но теперь делали это либо подальше от глаз Ринчина, либо хотя бы занавесившись от него тканью, и их возмущённый шёпот звенел в сумраке юрты, словно надоедливый комариный писк.       А Ринчин как будто перестал… быть. Он находился здесь, сейчас, в этом пространстве, телом и разумом, но вместе с тем ему всё время казалось, будто всё происходит без него. Будто мир крутится, вертится, кипит, словно беспокойное море… А он качается щепкой на его волнах, лишь чувствуя, как вокруг него что-то бурно живёт и возмущается, а он — просто мокрый и деревянный. И больше ничего из себя не представляет.       Может, это и есть озарение?       Дугар чаще стал говорить ему о том, какой Ринчин ненастоящий и фальшивый. Что всё в нём — напускное и лишь для вида. Ринчин не обижался, Ринчин понимал, что так оно, наверное, и есть. Просто сам не знал, как это изменить. Никто не знал. Никто ничего никогда не знает. Ринчина бы этот факт бесил, если бы апатия в нём не брала верх над всеми остальными эмоциями. Как же ему всё равно…       Или хотя бы кажется, что всё равно.       Потому что где-то там, в глубине души, он трясётся от ужаса, страха и усталости. Он устал всё время осознавать свою реальность. Он устал всё время находиться здесь и сейчас. Он устал понимать, насколько всё для него стало бессмысленным и утомляющим. Он устал быть.       И больше всего он устал быть собой.       И, если бы он мог, если бы он, быть может, был смелее, или чуть сильнее, или чуть умнее, или чуть глупее, или чуть злее, или чуть справедливее, да просто был кем угодно, только не собой — он бы встал и что-нибудь сделал. Он бы что-нибудь поменял. Он бы сделал хоть что-то, он бы хотя бы разозлился. Или заплакал. Или закричал.       Но он открывает рот и не может вымолвить ни слова. Он чувствует, как трясутся руки от злости, но может только натянуто улыбнуться и заискивающе кивнуть. Он может только отвечать заранее заученными ответами на все вопросы и вежливо отмахиваться от других, прикидываясь просветлённым дурачком. Потому что у него нет сил разговаривать. Он может только бесконечно думать и думать и думать и думать и думать и думать… Запертый в собственном сознании без шанса на развитие, на регресс, на начало и конец. В постоянной стабильной точке неприбытия и невозврата. Искажённое, идеальное ничто. Даже не стагнация и не существование. Нервная нирвана. Вопреки всему, он не вышел за рамки земного бытия и никогда не смог бы, потому что нирвана — для людей. Он же родился уже за рамками земного бытия. Как может он достигнуть просветления?       Как может он достигнуть просветления?       Как может Он достигнуть просветления?       Бытие отрицательно.       Всё в этом мире иллюзорно. И его переживания тоже. Любые эмоциональные привязки к кому-то приносят только страдания. Все его горести являются лишь последствием неудовлетворения его желаний, которые по сути своей бесконечны. А ведь одно из «невозможных» для человека желаний в его случае уже удовлетворено — бессмертие. Быть может, тогда…       Все эти мысли бесконечно преследовали его по кругу уже очень, очень долго. И этот день не был исключением.       Ринчин стоял на пешеходном переходе — причёсанный, одетый в свой лучший костюм, с туго затянутым у горла галстуком, когда его очередные размышления прервала вдруг очередь машинных сигналов.       Уланов, на самом деле, и не обратил бы на это внимания, если бы машина не подъехала к нему вплотную. Он с удивлением взглянул на опускающиеся стёкла пассажирского сидения, и, помешкав секунду, неуверенно заглянул внутрь.       — Уланда, так ведь?       Кровь отхлынула от лица. Ринчин сглотнул и нервно кивнул.       — Якутск, да?       Водитель широко улыбнулся.       — Можно просто Айхан.       Уланов кивнул, не зная, что ещё ответить.       — Чего стоишь? Залезай! Нам ведь в одну сторону, если я не ошибаюсь. Ты в госдуму?       — Да…       — Запрыгивай тогда, сейчас зелёный загорится.       Ринчин не стал противиться и дрожащими руками открыл дверь машины, почти рухнув в салон.       — Не забудь пристегнуться!       Он неловко ударил портфелем в бардачок, и Айхан, не сводя взгляда с дороги, другой рукой забрал у Ринчина из рук небольшую сумку.       — Пацаны, положите там рядом с собой, — он протянул портфель куда-то на заднее сиденье, откуда кто-то бодро откликнулся:       — Хорошо!       Уланов обернулся.       В ответ на него глянули две пары чёрных хитрых глаз.       — Знакомьтесь, это Бекболат — Бишкек, и Ануар — Астана.       — Можно просто Бека! — воскликнул тот, что сидел прямо за Ринчином, — Здравствуйте!       — Приятно познакомиться, — Ануар протянул руку для рукопожатия.       Ринчину почему-то показалось, что тот был чуть старше Беки — возможно, только из-за того, что в голосе Ануара энтузиазма было меньше — и пожал ему руку.       — А это Улан-Удэ… — Айхан задумчиво промычал, и Уланов ответил за него:       — Ринчин.       — Ринчин…?       — Просто Ринчин. Не надо звать меня по отчеству.       — Хорошо, Ринчин.       Айхан усмехнулся — Уланов уловил в нарочитой громкости Якутска некую наигранность, и ему это не очень понравилось.       — А вы?..       — Тоже просто Айхан. Отчество по паспорту — не моё.       Он вдруг резко затормозил на очередном светофоре, и сидевшие сзади подростки издали забавный удивлённый возглас. Ринчин же только крепче вцепился в дверную ручку, пожалев, что так легко сел в машину к фактически незнакомому человеку.       — Не люблю его.       Уланов непонятливо глянул на Айхана.       — Кого?..       — Отчество, которое мне приписали.       Ринчин задумчиво помолчал, стараясь унять оглушительно барабанящее в груди сердце.       — А какое тогда у вас настоящее отчество?       — Хер его знает. Не помню.       Они выехали на главное шоссе. Только сейчас Ринчин заметил, что Ануар и Бека, сидевшие сзади, всё это время о чём-то переговаривались вполголоса. Хотя шептаться им было ни к чему — Уланов всё равно ни слова из того, что они друг другу сказали, не понял, хоть и прекрасно их слышал. Ни казахского, ни кыргызского он не знал.       Молчание Айхана затягивалось, и Уланов в уме спешно перебирал какие-нибудь нейтральные темы для хоть какого-нибудь разговора — он не горел желанием обзавестись ещё одним коллегой, считающего его «странным», а ведь ещё придётся благодарить его за то, что он его подвёз… Хоть Ринчин и не просил.       — Э, Ринчин… — обратился тут к нему Ануар, аккуратно похлопав его кончиками пальцев по плечу, — Позвольте задать несколько интимный вопрос?       Ринчин напрягся, но выдавил из себя культурную улыбку и кивнул.       — Скажите, пожалуйста, вы ведь монгол?       — …Если можно так сказать… — неуверенно ответил Уланов.       — Бу туох дьиибэ ыйытыы? Аата сүрүн! Кто вообще задаёт такие вопросы, уолаттар? — встрял Айхан, ненадолго повернувшись к парням.       — Ағашка, ну, ты чего! — капризно протянул вдруг Ануар, — Это вообще не я начал, это Бека!       — Э-э, я что ли??? Я вообще тут ни при чём!       — Не пизди, это ты сказал, что он тоже тюрок!       — Бекболат, мээнэ дьаллаҥнаама, ты почему точно не зная правды так говоришь? Так ведь нельзя… — голос Айхана смягчился, до этого он почти не отрывал взгляда от дороги, но теперь стал поглядывать в зеркало заднего видения на вмиг поникшего Беку.       Ринчин невольно улыбнулся.       — Ничего страшного, всё нормально. Я бурят по национальности. Да, мы считаемся монгольским народом, но лучше будет, если нас не будут смешивать… Всё-таки различий между нами довольно много.       — Ну, то же самое, что турки нас называют «одним единым народом», хотя это далеко не так. Видишь, я был прав! Он не тюрок! — Ануар пихнул Беку в бок локтём. Тот сдавленно ухнул и толкнул его в ответ.       — Портфели не придавите, там важные бумаги, — спокойно отозвался Айхан, глядя на то, как мальчишки без стеснения продолжили потасовку, — Тем более Ринчина портфель не трогайте. Мой в багажник можете закинуть.       Они проехали, наверное, меньше километра, прежде чем упёрлись в пробку. Ринчин искоса поглядывал на Айхана, который был явно на взводе: он беспрестанно стучал пальцами по рулю, взгляд его беспокойно скользил по выстроившимся в ряд машинам, а правой рукой он то и дело тянулся к чуть выпиравшему карману пиджака — видимо, хотел закурить, но не решался. Его нервные телодвижения невольно заставляли нервничать и Ринчина — он вспоминал Дугара, который никогда не мог усидеть на месте, и своим часто пустым беспокойством изводил его и Сэсэг. Уланов, не выдержав, положил ладонь на колено Айхана, вынудив того перестать стучать каблуком о полик.       Тот замер, и только спустя десятисекундное напряжённое молчание, повисшее на задних сиденьях, Ринчин додумался поднять взгляд на Айхана.       — Ой… — Уланов убрал руку, — Простите…       — Ничего страшного?.. — Айхан нервно засмеялся.       Тишина на задних сиденьях прервалась, и Бека с Ануаром вновь зашептались, но в этот раз заговорщически, то и дело, казалось, сдерживая рвущийся наружу смех.       — Мой старший брат тоже довольно беспокойный человек, — вырвалось вдруг у Ринчина, — Вы курите?       Он натянуто улыбнулся, пожалев о том, что открыл рот.       — Иногда, — почти не задумываясь над его словами ответил Айхан, не глядя на Уланова, — А что, сильно заметно?       — Вы нервничаете.       — Ну, это, к сожалению, не от ломки.       Ринчин хотел промолчать, но подумал, что сейчас, после его выходки, это будет выглядеть довольно некультурно. Раз взялся объясняться, нужно делать это до конца.       — А отчего?       Айхан помолчал.       — Долго объяснять. Уолаттар, простите, вы не против, если я закурю?       — Стрельнёшь?       — Өссө диэ! Обойдёшься, — Айхан ловко выудил сигарету из выглядывавшей из кармана пиджака пачки, зажал её зубами и стал хлопать по карманам; Бека обиженно что-то промычал и откинулся на спинку кресла, когда Ринчин, не выдержав, щёлкнул зажигалкой перед лицом Айхана.       Тот замер на секунду, посмотрел ему в глаза, передвинул во рту сигарету и медленно прикурил. Ринчин хотел отвести взгляд, но отчего-то не смог — быть может, из-за того, что впервые за всё это время посмотрел Айхану в лицо. И только сейчас заметил, какого неестественно яркого голубого оттенка были его глаза. Почему-то ему раньше казалось, что глаза у Айхана были чёрные. Хотя, раньше они толком не виделись… И почти не смотрели друг на друга.       «А зря», — промелькнула вдруг шаловливая мысль в голове Ринчина. Черты лица Айхана были очень приятные. Уланов бы даже сказал, красивые… Если бы не глаза. От одного его взгляда становилось не по себе. Острый, холодный взгляд, не равнодушный, нет — непреклонный, оценивающий; он пронизывает насквозь, ворочит все твои внутренности, будто выискивая что-то. Ринчин невольно сглотнул, и Айхан вдруг хитро улыбнулся.       — А тебе стрельнуть?       Уланов утвердительно промычал и едва заметно кивнул.       — Ну, смотри. Только они дешманские.       — Мои не дороже… — отозвался Ринчин, забирая у него сигарету.       Он уже поднёс ближе зажигалку, но Айхан опередил его — щёлкнул своей, только что найденной, прямо по кончику сигареты Ринчина. Тот прикурил и отвернулся, выдыхая дым в открытое окно машины.       — Монголу, которого только что на обочине дороги подобрал, стреляет, а родным братьям — нет…       — Кто там возмущается? — усмехнулся Айхан, всем корпусом разворачиваясь назад, — Мелкие ещё. Вон, кымыса лучше попейте.       — Кымыз? У тебя есть кымыз, и ты только сейчас об этом говоришь??? — Ануар нырнул в багажник и выудил оттуда портфель Айхана.       — Ещё быырпах и оладьи, и Судур, кстати, обещал вам сегодня курутов принести. А Данис — мёд. Ой, — Айхан хотел было развернуться и вновь сесть лицом к дороге, но в последний момент передумал и продолжил, — Ланзыы вам несколько пакетов тувинского чая привёз, наверное, завтра отдаст. Во сколько у вас вылет?       — Где-то в два часа дня.       — У меня в девять вечера, — Бека с громким пшиком открыл двухлитровую бутылку бырпаха.       — Я вас подвезу.       — Рақмет!       — Рәхмәт!       Айхан усмехнулся, отвернувшись. Он случайно задел локтём Ринчина и сразу же извинился:       — Прости.       — Ничего.       Их взгляды вновь пересеклись, и Уланов неожиданно для себя улыбнулся. Айхан чуть удивлённо вскинул брови, но улыбнулся в ответ, и Ринчин почувствовал, как внутри что-то с треском оборвалось.       Как можно так легко и так тепло улыбаться чужому человеку?       Уланов тяжело сглотнул, не найдя в себе силы прервать зрительный контакт. Айхан почти сразу отвлёкся на дорогу, но проехали они совсем немного — наверное, всего пару метров, прежде чем снова встали.       — Когда уже поедем… — капризно протянул Бека, заглядывая в проём между передними сиденьями.       — Это Москва. Повезёт, если всего час простоим, — Айхан в очередной раз затянулся и выдохнул дым в открытое окно машины.       Ринчин выкинул истлевший окурок в окно.       — У тебя пробок не бывает, что ли? — Ануар втиснулся в проём, прижав Беку щекой к сиденью Айхана.       — Бывают, просто я на машине редко езжу… Да не толкайся ты! — Бека, кажется, ударил Ануара куда-то по спине, и тот сдавленно вскрикнул.       — Чё ты дерёшься?       — А чё ты толкаешься?       — Чукуруктар, — Айхан засмеялся и ткнул обоих в нос указательным пальцем.       — Фу! У тебя руки сигаретами пахнут, — Ануар нырнул обратно на заднее сиденье, громко фыркая.       Ринчин беззвучно рассмеялся, прикрыв рот ладонью. Он усердно делал вид, что разглядывает здание за окном, стараясь не напоминать никому о своём присутствии.       — Ринчин, как там у тебя со смогом?       Он сделал глубокий вдох, морально подготовив себя к разговору.       — Терпимо.       Айхан глянул на него искоса, дружелюбно улыбаясь.       — «Терпимо» — это режим чёрного неба?       Ринчин усмехнулся.       — Терпимо — это не триста тысяч с лишним гектаров только лесных пожаров. Напомни, какое число было десять лет назад?       — Тридцать четыре. Тебе тоже интересно, почему с новым президентом у меня так резко подскочила статистика?       — Ума не приложу. Должно быть, это глобальное потепление.       — Именно так! Ринчин, ты такой умный!       Айхан громко расхохотался, и Уланов, наконец, понял, отчего до этого его смех показался ему искусственным. Он действительно был притворный, и заметно это было только потому, что Айхан нисколько этого не скрывал. Ринчин почувствовал на языке горький привкус и тяжело сглотнул.       — Эй, ты чего?       Уланов глянул на Айхана, который, нахмурившись, пристально всматривался в его лицо.       Хотелось сказать ему что-то приятное, что-то ободряющее, но Ринчин не знал, что именно — слова рассыпались, буквы разбегались, не в силах сложиться в связные предложения.       Поэтому он снова улыбнулся и похлопал его по плечу.       — Всё хорошо. Я просто неразговорчивый.       — Мы тебе не надоели? — Айхан ярко улыбнулся, и Ринчин невольно улыбнулся шире, отрицательно мотнув головой.       — Нисколько.       — Будешь быырпах? — Бека просунул вперёд бутылку с яркой зелёной этикеткой.       — А что это? — Ринчин взял холодную бутылку в руки и прижал к шее — приятная прохлада просочилась под плотный воротник строгой рубашки.       — Коровье молоко с приколом, — отозвался Ануар, — Там много сахара! Почти газировка.       Ринчин открутил крышку, поколебался секунду и выпил прямо с горла. Горло обожгло, а затем на языке раскрылся приятный, сладкий, чуть кислый привкус молока. Айхан протянул руку, и он передал ему бутылку, всего на мгновение коснувшись чужих тёплых пальцев. Ринчин уставился перед собой, вынеся вердикт:       — Вкусно.       — Можно туда ещё соли добавить, ваще бомба будет, — Уланов поднял на Айхана взгляд, и тот вдруг игриво подмигнул ему, усмехаясь.       У Ринчина… Как это говорится? «Сердце ушло в пятки». Он стиснул ладонь, которой минутой ранее случайно коснулся чужой руки, и медленно сглотнул.       И где он, такой яркий и шумный, прятался всё это время?       — В Якутии, — Айхан кашлянул, — Мы пьём быырпах, чтобы восстановить водно-минеральный баланс. Правда, я такие умные фразы только с русским выучил. Раньше просто телом ощущал, что так делать правильно.       — А сэгээ?       Туймаада посмотрел на него несколько удивлённо.       — А сэгээ ведь у вас имеет сакральное значение?       Айхан расплылся в улыбке — растаял прямо на глазах, а Ринчин ведь даже ничего особенного ему не сказал. И как он щурится, когда улыбается… Уланов жадно всматривался в его лицо уже без стеснения, ловя каждую мелькающую эмоцию.       — Да. Это белая пища. Есть много разновидностей кымыса, например, тот, который мы разбавляем топлёным маслом — арыылаах кымыс — мы также преподносим богам-Айыы на Ыһыах. А ты откуда знаешь?       Ринчин неопределённо повёл плечами.       — Догадался. У нас, оказывается, есть кое-какие сходства в плане традиций и обрядов…       Айхан довольно расхохотался.       — Не «кое-какие», а дохуя! Ты знал, что мой язык на 13% состоит из заимствований из монгольских языков?       Ринчин непонятливо нахмурился, культурно улыбаясь.       — А это тут причём?       Бека громко прыснул, и Уланов бросил на него быстрый взгляд.       Что такого он сказал?       — Это так. К общему сведению.       — Да он к тебе подлизывается!       — Бля, қотақбас, помолчи! — Ануар пихнул Бекболата в бок.       Ринчин сдержал рвущийся наружу искренний смешок.       Подлизываться? К нему?       С чего бы?       — Да хуй с ним, это правда.       Айхан широко, искренне улыбнулся, и Ринчин буквально услышал, как внутри него что-то снова с треском оборвалось.       — Я к тебе подлизываюсь. Ты мне нравишься.       Уланов культурно прокашлялся.       «Нравится»? Как долго? Пятнадцать минут?       — Ты думаешь, я тебя просто так подобрал?       Ринчин впился ногтями в ладони.       — Мне хотелось с тобой поболтать.       Сесть к нему в машину всё же было опрометчивым решением.