Неоценимая услуга

Всё это было чудесно: и то, что всё стало ясно, и то, что разговор с мальчишкой не казался таким уж дурацким и вымученным, каким - и Шут это знал - мог оказаться. Всё хорошо, только времени у него было не так много, как кому-то могло показаться. Шут явно был не из тех, кто бы позволил себе потратить лишнюю минуту, которая почти совершенно точно не могла приблизить его ни к чему хорошему. Оставим его в этом затруднительном, но не смертельном - если подумать - положении и обратимся к тому, о ком разговор недавно только-только зашёл и не завершился - можно сказать - ничем. После того, как Жеан был потерян из его поля зрения, прошло не более чем несколько минут - столько, что их количество можно было по пальцам сосчитать - как он начал отчего-то подозревать, что что-то начало идти не так столь медленно, сколь и верно. Совсем скоро - ровно через столько мгновений, сколько перед этим прошло минут - молодой человек почувствовал непреодолимый соблазн забыть обо всём, что было в его жизни, но разобраться с тем, что именно пошло не так. Вот только было во всём этом что-то не то: это желание просто не могло быть искушением хотя бы потому, что ничем неправильным это быть просто не могло. В этом не было ни капли, скажем, зависти. Наоборот, это могло только заставить отца Клода пропустить что-то важное и оттого помочь кому-то немного очиститься от этого смертного греха. Сам же молодой священник рисковал стать чуть грешнее уже после того, как его беспокойству пришел бы конец. Конечно, думать о подобном наперед он бы смог, если бы дело касалось чего-то кроме предчувствий о брате. Отстраниться ото всего и найти быстрое решение было сложно, хотелось только разузнать, бежать и поскорее положить конец всему, что мешает спокойно жить, пусть даже не зная, с чем он будет иметь дело. Однако не стоило упоминать об этом, если бы это нее был тот довольно редкий случай, когда отец Клод обуздал все те мысли, которые будто физически заполнили его голову, не давая места ничему другому и будто мешая видеть происходящее вокруг так ясно, как многие - хочется верить - люди. Ярость того, кого Шут к тому моменту несколько раз успел мысленно назвать зайцем, обещала проявиться немного позже, чем можно было её ожидать. Неизвестно, насколько горек был опыт от такого решения, но известно только одно: больше он никогда не отбрасывал ни одну мысль просто так. По крайней мере, каждая из них рано или поздно возвращалась в первый же подходящий - для неё самой, не для отца Клода - для этого момент и получала продолжение. Чем такое могло в конечном счёте закончится, не знал и сам молодой человек (по крайней мере из-за того, что будущее ему никогда не было известным), и любой из тех, кому доводилось и ещё доведётся его знать. Но пока он постарался освободиться от беспокойных мыслей, но это не помешало ему, глянув в окно и не увидя там не просто ничего, достойного внимания, но и будто по-настоящему ничего: только ярко-жёлтые пятна света и что-то то ли серое, то ли зелёное, пятном растекающееся вокруг них. Может быть, он не приглядывался ни к чему, может быть, ему казалось, что он старался удержать свои мысли от ненужных ему, но неизбежных для когда-то образцового для профессоров, но не для товарищей, школяра. Ярость зайца была вновь отложена на неопределенный срок. Подступать она начала с приближением к конюшне, на которой никого кроме лошадей уже тогда нельзя было увидеть. Пустота. Ярость подступала, но не знала куда вылиться. Впрочем, на то она и была ярость: она только мешала самой себе понимать, для чего она появилась. На свет божий показалась светлая, почти беловолосая головка. К слову о волосах, а вместе с эти и о лице: теперь в них кое-где позастревали травинки, а правая щека была запачкана землёй. Ярость зайца запуталась, будто угодила в не предназначенную для себя волчью яму, затравленно поозиралась по сторонам, пометалась, хотя метаться ей было негде и утихла. Если кто-то на этом свете и мог в чём-то провиниться, то эту возможность на этот раз ему любые из всех, что только можно было представить, высшие силы преподнести отказались. Только через пару часов было установлено, что прекрасного жеребца - по уверениям владельца, самого прекрасного во всём королевстве и не только, хотя с этим всё равно можно (а кому-то и нужно) было поспорить - на месте нет, зато в углу валяется потасканная, когда-то, может, и красная шапка с едва не воробьиным пером. Та самая, которую Шут со смехом нахлобучил на голову Жеана за пару минут перед тем, как мальчуган просто-напросто устанет от теперь уже непрекращающейся болтовни и уснёт. Это предвидеть можно было, но никак не то, что сам ребёнок ни за что не расскажет о том, как на его глазах взяли и увели коня под каким угодно предлогом. Разумнее попросить барчонка, раз он утверждает, что знает, от чего не бывает ничего хорошего, рассказать всё то, что он может, не слушая из этого ничего. Не взрослый - болтать устанет, тут и уснет, раз даже от долгого сидения на одном месте такое бывает (это он знал уже на другом примере). Шапка эта была просто вымолена Жеаном, как только ее нашли, тем более что слушать ничего о ворах он ничего не желал. Может быть, Шут немного просчитался и всё же славно и бесславно одновременно потянул своё собственное время. Но этого мы никогда не узнаем, как не узнал незадачливый обладатель жеребца, кто и куда его увёл. Так же, как и Конопля не понял, кто поздним вечером наехал на него совсем не на кляче, после чего больше он никогда и ничего перед собой не увидел, так что Шуту вдвойне было бы глупо притворяться слепым, раз на свете стало одним больше. Так же, как никто не мог сказать, чья была шапка с тем едва не воробьиным пером: как-никак, она была уже не красной, чтобы запомнить. * Белокурый мальчишка озирался по сторонам, будто в следующий же момент он готов сорваться и побежать в любом известном ему направлении. Ни за чем: ни за яблоком, ни за чем-то таким ярким, что забыть это покажется невозможным, хоть через минуту взгляд и упадёт на что-то совершенно другое. Казалось, ничего вокруг не стояло, и это было особенно обидно. Вот, например, эта тонконогая девчонка с такими косами, которые скорее уж напоминали смоленые веревочки, чем причёску, так долго их не расплетали. Она бежит и не остановится, наверное. Казалась, она тоже заметила его, но не сбавила шага. Обидно было? Ещё бы. Знал об этом кто-то ещё? Нет, конечно, но думать об этом было как будто совсем не время. Вот он стоит, а она нет. Говорят, таких его ровесников, которых он видел так много, что пальцев на руках и ногах перестало хватать уже несколько раз, не останавливает никто и никогда. Пока в это не верить он не мог. Но вот подбегает женщина, вся будто выжженная не солнцем, а даже огнем и оттого обугленная. Он видел, как такое бывает с самыми разными вещами, и из чего-то такого она и казалась сделанной. Или, может, из земли. Братец Клод говорит, что людей так и создали, так, может, потому это и правда. Волосы у нее ничем не прибраны и похожи на тысячи веревочек, до того утопленных в смоле. Вот она поймала девчонку, которая что-то слишком быстро сдалась и остановилась, пойдя рядом ровным и спокойным шагом и медленно смотря по сторонам. Мальчик показал ей язык: теперь было точно ясно, что всё не так уж и обидно и плохо, а, значит, пока всё отлично. В этом он готов был поклясться уже на пятом году жизни. Только вот Шут не мог клятвенно заверить, что это не он оказывает своему давнему товарищу неоценимые услуги. Может быть, он был на этот раз ещё раз неправ, кто знает?