If the stars go on (если звезды будут гореть вечно)

Она шла так, словно танцевала. Даже её напыщенная походка отражала каждый ритм. Сильный, быстрый и мощный. У вас не было выбора, кроме как следовать её примеру. Когда она улыбалась, казалось, что сильная рука ложится вам на спину. Её взгляд притягивал вас к груди, а её смех кружил голову. У меня не было ни малейшего шанса. Она привела меня в музей, и я приняла её за произведение искусства. Краем глаза мне показалось, что я вижу шедевр. Магнум опус нескольких измученных художников. Мне показалось, что я видела, как золотистая краска разливается по холсту, словно во сне. Я обернулась, а там была она. Она как-то странно посмотрела на меня, словно не была уверена, о чём я думаю. У меня бы точно вспыхнули щеки, узнай она правду. Что я влюблялась. Есть определённая трагедия в том, чтобы влюбиться в статую. Иногда её гладкая тонкая кожа становилась белой. Иногда она была холодной. Иногда она была неподвижна. Но иногда я могла представить, как на ее коже играет краска, как она розовеет. Я могла чувствовать ее движения. Она двигалась плавно и грациозно, словно была соткана из кружев. Но в конце концов восходило солнце, и момент заканчивался. Скульптор снова зафиксирует её на месте, оставив меня задаваться вопросом, была ли вообще эта ночь. И я молилась, чтобы она была. Колени терлись о шершавый ковер перед алтарем. Руки сложены вместе в позе, которую, как мне казалось, я видела краем глаза. Я исповедалась во всем этом за безопасной завесой, заключенной в коробку. Там было тепло; священник сказал мне, что я прощена, и велел произнести пять молитв «Аве Мария». Я произнесла десять. Я говорила себе, что её имя — богохульство, но когда оно слетело с губ, я поняла, что это священное писание. Ни одна священная книга не может содержать путь к праведности, если три слога уже сделали свое дело. Оно сорвалось с её прелестных розовых губ, когда мы впервые встретились, и с тех пор не выходило у меня из головы. Элисон. И я слышу, как она прикладывает руку к моей щеке. Это перебор струн арфы. Её нежные руки поглаживают мои ребра. Эти бабочки — целый оркестр, а нервы становятся очарованием. Шелест дождя — это нежная перкуссия. Это песня, которую скорее чувствуешь, чем слышишь. И я чувствую каждую ноту. Кажется, мы существуем только ночью. Лунный свет огибает её щеки. Либо звезды, либо веснушки на ее переносице. Гравитация тянет мою руку к ней. Она смотрела в бесконечную бескрайнюю ночь и была застигнута врасплох. Когда моя рука коснулась её кожи, это была сверхновая. До нее все было борьбой. Нетерпеливые кулаки, брошенные без заботы. Дрожь от соприкосновения можно было принять за боль. В каком-то смысле это было так. Потребность в человеческом контакте глубоко укоренилась в душе каждого человека. Однако, если человек слишком долго обходится без нежной руки другого, он начинает гореть. Изнутри. Обеспечивая тепло единственным известным способом. Каждый контакт — это сухая щетка и неосторожные туристы. Столкновение плеч — это кипящая вода. Прикосновение рук — это испепеление. Ищущее тепло без всякого чувства меры, тело отдает должное. Берет все, что может, не зная, когда будет следующий раз. Оно сгорает. Возможно, мне не следовало так увлекаться её веснушками или тем, как она исчезает в холсте. Если бы я была менее беспечной, то, возможно, я бы уловила огонь, сжигающий меня изнутри. Возможно, это прикосновение не причинило бы мне такой сильной боли. Но она — искусство, а я всего лишь грешница, которой повезло оказаться в ее присутствии. Поэтому я убираю руку и наблюдаю, как исчезает шок в ее глазах. Я смотрю на звезды и стараюсь не позволить её мизинцу, переплетённому с моим, разжечь огонь. Между нами плывет безмолвная молитва. Если звезды будут гореть вечно, может быть, и мы тоже сможем..