Nomen Susurratum

***

Индро чудовищно устал. Прошло семь дней и шесть ночей с тех пор как он, не давая себе передышки, батрачил в чертовых Тросках. Красил идиотского быка, избавлялся от стаи волков и выпроваживал половцев из корчмы. И все ради того, чтобы попасть на свадьбу местного шляхтича, в довесок заработав немного грошей на еду, да ночлег. Но последнее оказалось непозволительной роскошью — никто не хотел пускать оборванца, потому спина то и дело встречала жесткий настил сеновала. Но когда он-таки добрался до Тахова, сам того не ожидая, получил в свое пользование целую комнату — не хоромы, но сносную кровать и даже сундук, дабы не бросать перед сном вещи на пол. Кузнец действительно оказался хорошим мужиком и совсем немного, но напоминал отца, особенно, когда брался поучать о том, что Индро, разумеется, и сам знал. Но он слушал, слушал, потому что это дарило какое-то необъяснимое теплое чувство, словно он все еще был тем самым мальчишкой-неумехой в отцовской кузнице. Он, откровенно говоря, даже не мог и помыслить, что из всех ремесленных работ, ему достанется именно то дело, в котором он пусть и не мастер, но явно довольно смышлен. Слегка улыбаясь, он ковал уже второй тесак, наслаждаясь летящими в стороны яркими искрами и таким родным для него звоном молота. — А зачем насвистывать? — искренне спрашивает он, переводя на мастера взгляд. — Чтобы ритм чувствовался, вот — погляди, — кузнец начал напевать тихую, простую мелодию. И Индржих улыбался еще шире, пытаясь повторить мотив, худо-бедно складывая губы для свиста и перебарывая улыбку. За время скитаний, он словно нашел маленький островок спокойствия, по крайней мере, за наковальней. По крайней мере днем. По ночам же, обычно, ему снилась Скалица. И хоть раз за разом, образы становились мутнее и тревожили уже не холодным потом, как во время лихорадки в доме знахарки, они являлись к нему неустанно, нагоняя тревогу, превращающуюся по утрам в терпкую печаль по тому, чего уже никогда не изменить. Пусть Павлена и советовала ему не игнорировать сны — он ничего не мог с ними поделать и просто старался меньше спать, ложась как можно позже после заката и вставая еще за час до рассвета. Вот и сегодня он не рассчитывал на другой исход. Отужинав с семьей кузнеца и для сна выпив кружку крепкого припасенного шнапса, Индро собрался спать. Весь день на дворе стояла непривычная для позднего лета, палящая жара, почти зной, а к вечеру стало холодать. Резко. Неумолимо. Он вышел за дверь — совсем стемнело, а от духоты и след простыл. Чуть зарумянившееся от алкоголя лицо, мигом обдул едва заметный августовский ветер, заботливо остужая кожу. — Эх, — от чего-то сорвалось с губ, совершенно бездумно. Ночь окутала улицы мягким мраком, застывшим в безмолвии, нарушаемом лишь редким полаиванием собак и размеренным шарканьем ночных стражников. Все давно разошлись по своим углам, растворившись в уюте домов, а теперь и Индро обрел свой, пусть временный, угол. Но тишина, вместо умиротворения, давила, заполняя воздух неясным беспокойством, которое он никак не мог стряхнуть. Внезапно на душе стало так паршиво, будто что-то невидимое, тяжелое, сжало грудь. Он поднял взгляд к небу — чистому, бескрайнему, усыпанному звездами, где тонкая дуга луны застыла чуть выше горизонта, словно наблюдая за ним с молчаливым упреком. Может, там, в холодной бесконечности, были ответы на его тревожные вопросы? Или, возможно, небо лишь отражало пустоту, что он чувствовал внутри? Мысли вели к нему. И пусть Ян все еще оставался несносным, до одури капризным и чрезмерно горделивым, не это сейчас волновало душу Индржиха. — Ну и где ты? — прошептал он себе под нос, едва слышно и прикрыл глаза. Почему-то он беспокоился, как никогда раньше. Да, они уже не единожды расставались, вплоть до того, что заносчивого пана брали в плен и тогда Индро даже раздумывал, не бросить ли его там в самом деле. Но сейчас все было совсем иначе. Сейчас он не смел и подумать о расставании. Они действительно стали слишком близки. Непозволительно близки и почти не разлучались ни на день за последнее время, о чем некоторые даже позволяли себе шутить. Тем не менее это было естественно. Привычно. Спокойно. И теперь, когда Птачек, пусть и поступив вновь как последний ублюдок, пропал — сердце щемило день ото дня все болезненней, особенно, когда никто из местных не мог сказать о нем ничего внятного. Поначалу он считал, что в нем говорит лишь груз ответственности, лишь страх, что Гануш мог снести ему голову с плеч за то, что любимый племянник канул в Лету. Но когда в голове пробегала мысль «и правильно сделает», Индро бил себя в лоб от желания сдаться прямо сейчас — пусть его и вздернут, зато будет еще шанс, что найдут Яна живым. Когда он впервые добился от одного корчмаря ответа и узнал, что тот ушел с крайне подозрительными личностями, сердце облилось кровью, но все, что он мог — лишь отчаянно выдохнуть, прикрыв глаза. В тот же миг Индржих твердо решил, что придушит его самолично, как только отыщет, без приветствий и лишних для того извинений. А затем тут же сдастся пану из Липы, но теперь уже без каких-либо сожалений. Ежели у него такой бестолковый господин, пусть падет от его руки и дело с концом! И то было уж как несколько дней назад, в ту пору, когда он злился сильнее, чем мог себе позволить переживать, имея еще надежду, что Ян сам объявится и, по-идиотски пошутив, снова обвинит во всех смертных грехах именно Индро, а тот его возьмет и не примет. Но по прошествии времени, всё это затмила печальная, всепоглощающая, тоска. Он понял это в миг, когда ему показалось, что без постоянной болтовни Птачека тишина стала давить слишком сильно, а без его маячащей неподалеку фигуры все цели теряли свой смысл и, что самое важное, без улыбки его и вовсе — мир опустел. Если даже эти несколько дней его отсутствие делало время таким невыносимым, что случится, пропади пан насовсем? От этой мысли брала оторопь и кровь стыла в венах. Он уже давно понял, что больше не злился, он был готов спокойно принять все, что Ян бы сказал ему при встрече, включая последние ядовитые гадости, что не стерпел бы прежде, лишь бы он остался жив. Лишь бы вернулся. Еще раз оглянув бездонное ночное небо, без единого облачка, Индро едва заметно кивнул, словно соглашаясь с собственными наивными мыслями. В груди затаилась странная тяжесть, словно что-то там сжалось, не давая вдохнуть до конца. Все вокруг казалось неправильным, зыбким, будто мир внезапно потерял свою устойчивость, оставляя после себя лишь смутное чувство отчуждения и глухую пустоту. Дверь его комнаты закрылась, а свеча была потушена. Стянув пыльные сапоги, он откинулся на кровать, стараясь как можно скорее погрузиться в сон, чтобы встретить новый день, в котором, возможно, они вновь… Сон пришел быстро, то ли от слегка позабытой работы с молотом, то ли потому, что кровать, очевидно, не сеновал, да и спать за запертой дверью было намного спокойнее. Несуразные картины крутились перед глазами и ни за что конкретное он не мог ухватиться. Огонь. Лязганье металла. Нечто странное — кузница или Скалица, а может ему снится один из адских кругов? Но нет криков, нет и искр. Индржих старается глаза открыть, оглядеться по сторонам, но что-то не дает ему этого сделать. Затем странное чувство — дышать стало тяжелее и он понял, это как нехватка воздуха от длительного бега, а еще, так бывает когда целуешь… слишком крепко. Такое случалось с ним несколько раз во хмелю и воспоминания оставались приятными, хоть и почти уже позабытыми, смазанными. Теперь ясно, что не огонь это вовсе, а жар от близости. Он тянется руками вверх, хочет прижать ее, чуть сильнее льнет губами, но вместо мягкого тела, упирается в крепкую мужскую грудь. Индро снова хлопает глазами в попытке понять, что происходит. — Ты как всегда все испортил, — произносит тот самый голос, которого не хватало ему до безумия. — Так и быть. Чужая ладонь медленно исчезает, и перед ним, ясный, как вспышка молнии в ночи, возникает тот, кто давно поселился в его мыслях. Ян. Его взгляд прожигает, губы чуть приоткрыты, дыхание тяжелое, а в глазах — нечто необъяснимое, несущее одновременно ответ и новую загадку. Время словно замирает, застывает в этом коротком, до боли осязаемом мгновении. — Что ты.? — пытается спросить Индро, смотря на его влажные и покрасневшие губы. От чужого взора этого утаить не удается и Ян подается вперед, снова накрывая его поцелуем. Нежное тепло разлилось по телу вместо жара и он, словно иначе и быть не могло, прижал к себе пана обеими руками. Тот еле слышно простонал от поспешного касания, но от чего-то не стал сопротивляться. Он не слишком понимал, что происходило дальше, но с каждой секундой воздуха в легких становилось все меньше и меньше, а затем, словно поняв это и помогая ему вдохнуть пан отпустил губы, прислоняясь лбом ко лбу. Казалось, вся кожа стала чуть ли не пунцовой — до того стало невыносимо. — Я тоже скучал по тебе… мой друг, — как на духу выпаливает Ян и от этих слов что-то горькое бьет под дых. Индро стонет, когда пан, так тесно прижатый к его телу, совершает едва заметное движение, возможно даже, совершенно не намеренно, но, к его стыду, так явно дающее понять, в каком состоянии он сам. — А ты не скажешь мне подобного, Индржих? — спрашивает он полушепотом, почти что в чужие губы и хитро улыбается. Тот казалось вечность пытался понять, каких слов добивался от него Птачек, хотя каждое из них лежало на поверхности — лишь руку протянуть и вот оно. Но губы сомкнулись, словно он онемел, совсем как рыба. Жар сменился колющим чувством запретности и одновременного осознания того, что не хотелось признавать. Индро поднес ладонь к лицу пана, ласково проводя по его щеке, сменяя тем самым лукавство в глазах на непонимание. Именно то, чего и боялся он в глубине души. — Прости, — произносит он, смотря в чужое лицо и, не выдержав напряжения, прикрывает глаза. — Прости меня, Ян. Он сам не знал за что просит прощения, но знал, что другого не мог сказать. Индржих вздрагивает всем телом, когда чужое тепло покидает его, тут же чувствуя укол сожаления, словно он сказал что-то не то. Но раскрыв глаза он удивляется больше, чем когда либо — пан Ян Птачек, спустился вниз, садясь меж его разведенных ног. — Индро… — тягучим голосом зовет он и тянет за завязки на шоссах. Это неправильно. Не так. Не сейчас. Если бы он и решился однажды на проявления своих чувств, то это закончилось бы нежным прикосновением к ладони, самыми, мать их, что ни на есть кончиками пальцев. Или, быть может, целомудренным и коротким поцелуем, но точно не… — Хмм… — не сдерживается он, когда пан берет его в ладонь и хочется вскочить резко с постели и бежать куда угодно, пока тело не упадет замертво. Настолько казалось неправильным, то, что он возбужден из-за своего господина. — Ты же хочешь этого, верно? — шепчет Ян, наклоняясь ниже так, что Индро ощутил его дыхание чувствительной кожей. Птачек дразнил его, словно ждал ответа — мягко касался рукой, но не совершал столь нужных движений, намеренно обдавал головку горячим дыханием, чтобы свести с ума окончательно. Индржих, очевидно играя сам с собой в судью и разбойника, решает, что сейчас он явно не на светлой стороне. И отпускает это. Он тянется рукой вниз и оглаживает лицо такого важного для него человека, пока Ян нежно улыбается, глядя на него исподлобья. Боги, как же он скучал. — Очень хочу, — говорит он так, словно сознавался в самом великом грехе из тех, что мог совершить смертный человек. Ян прикрывает глаза, будто беря на пробу эти слова и опускается ниже, касаясь своими алыми от поцелуев губами его твердости. Индржих успевает лишь подумать, что ничего прекраснее никогда в жизни не видел и тут же судорожно выдохнуть, опрокидывая голову назад, теряя зрительный контакт. Но не надолго. Их взгляды пересекаются в тот самый миг, когда Ян, чуть медля, проводит горячим языком вдоль его напряжённого члена. Неизвестно от чего больше, но жар проникает в каждую клетку тела, заставляя непроизвольно податься вперед, будто бездумно тянуться за тем, что раньше казалось таким запретным. — Ян… я… И прежде чем его тело окончательно поддается этому наваждению, сон резко рушится, разбиваясь о грохот дождя, что льет сплошной стеной, словно смывая границы между реальностью и забытьем. Он вырывается из сна резко, с шумным вдохом, как будто его толкнули в грудь, выбросив обратно в холодную, одинокую темноту. Ливень хлещет по крыше, барабанит по ставням, его монотонный ритм будто насмешливо повторяет удары неспокойного сердца. Легкие с жадностью вдыхают прохладный воздух комнаты, а под одеялом — неоспоримое свидетельство того, насколько Индро оказывается безумен. С минуту он лежит, не шевелясь, в надежде, что дождь смоет с него эти отчётливые фантазии. Но сон еще витает в нем, оставляя липкий жар на коже, странную, нестерпимую пустоту внутри. Здесь, в одиночестве, в темноте, никто не смотрит, никто не осудит. Он должен был чувствовать стыд. Должен был отшатнуться от самой мысли о том, что его разум породил. Но ощущение пана на нем не исчезает, не остывает. Оно не дает ему отвернуться. Его ладонь медленно скользит вниз, а из пересохшего горла срывается тихий, дрожащий звук. Он не сдерживается. Не отдергивает руку. Не отворачивается. — Ян… — выдыхает он в полутьму, позволив себе наконец принять то, что разрывает его изнутри. В темноте комнаты, один, он наконец позволяет себе осознать то, от чего так долго бежал. Каждое движение — как приближающаяся волна, захлестывающая, смывающая остатки сомнений. Тело подчиняется, напряжение растет, переполняет, лишает последних мыслей. Он чувствует, как дрожь пробегает по позвоночнику, как все сжимается в плотный узел, готовый разорваться… — Ян… — снова срывается с его губ, вместе с последним толчком, с внезапной яркой вспышкой, которая заполняет его изнутри. Он остается лежать, тяжело дыша, позволяя дождю заглушить все. Но внутри больше нет ни страха, ни стыда. Только тепло. Только освобождение.

***

Утро приходит, как и всегда. Прохладный, влажный воздух пропитан свежестью после ночного ливня. Где-то вдалеке громко вскрикивает петух, за ним вторит еще один, нарушая хрупкую утреннюю тишину. Деревня просыпается: слышен скрип калитки, приглушенные голоса первых ранних подъемов, плеск воды из ведра, которым хозяйка обливает грязное от сапог крыльцо. Он моргает несколько раз, привыкая к свету, и чувствует, как тепло ночного наваждения отступает, но не исчезает полностью. Мир пробуждается, и вместе с ним растет осознание, что ему больше некуда бежать от собственных мыслей. Индро тяжело поднимается с постели, тело будто налито свинцом. Выйдя наружу, он поправляет рубаху, вдыхая влажный, прохладный воздух. Небо ясное, дождь прибил пыль на дороге, оставив только свежий запах земли. Подойдя к бочке, он опускает ладони в холодную воду и плещет ею себе в лицо. Она освежает, но не смывает ни остатки сна, ни, охвативших его разум, чувств. — Ты чего такой? — раздается за спиной голос. Кузнец, уже давно поднявшийся, смотрит на него с легкой улыбкой. — Будто всю ночь по полю бегал. Индро стискивает зубы и трется ладонями о лицо, прежде чем глубоко вдохнуть. Очевидно, расскажи он о своем сне — тут же выдворят за межевой столб. Вместо этого он произносит единственное, что имеет для него сейчас смысл: — Мне надо его сыскать.