Неплохой удар правой

      Давно отпустившие последних клиентов Райнер и Жан закончили залипать в телефонах и лениво двинулись в сторону тренерской. Саша закатила глаза:       — Хоть бы снаряды за собой в порядок привели.       — Что? — демонстративно сложив ладонь в прижатый к уху рупор, улыбнулся Жан. — Не слышу тебя, Сашенька!       — Блины, говорю, за собой уберите! — к лицу моментально прилила кровь, голос стыдно, позорно задрожал и снова скатился из полукрика в полушёпот. — Мне их таскать тут до ночи теперь…       Жан только пожал плечами:       — Так тебе, может, другую работу поискать? Раз блины таскать не нравится.       Саша набрала было в грудь воздуха, чтобы ответить козлу, но вместо слов вышел только усталый выдох. В словесных перепалках она была не сильна; не хватало смелости ответить, остроты ума — придумать подходящую реплику.       — А тебе… А ты!.. — пробормотала она себе под нос, отвернувшись от потерявшего к ней интерес Жана.       — Что, мальчики, торопитесь домой, колоть друг другу «Омнадрен» под яички и потом зализывать ранку?       Наполненный звонкой уверенной силой голос Микасы показался Саше ударом в гонг, ознаменованием начала поединка.       — Не колем мы ничего, — это высунул голову из тренерской уже почти сбежавший с поля боя Райнер.       Микаса стояла у входа в маленький зал, отведённый под единоборства, и выглядела незаинтересованной в контраргументах.       — Конечно, — она грациозно оттолкнулась плечом от дверного косяка и принялась собирать брошенные в неположенных местах гантели. — Конечно.       Мужики переглянулись, перекинулись парой несерьёзных ругательств — и вышли вон. Гонг прозвучал снова. Микаса победила, не вспотев.       — Круто, — пряча улыбку, проговорила Саша. — Тебе они слова сказать не могут.       Проходя мимо со свёрнутыми в плотные рулоны ковриками под мышкой, Микаса ласково, обнадёживающе коснулась её плеча:       — Ты тоже не бойся дать им отпор. Они просто выпендриваются. Не обидят.       Вдвоём работа спорилась. Брошенный в хаосе зал постепенно приходил в прежний, любимый Сашей сверкающий вид. Собирая пирамидки из тяжеленных блинов, натирая зеркала и дезинфицируя скамейки, Саша то и дело посматривала на Микасу.       Ещё стажёркой, давным-давно, Саша считала её грубой, неприятной, даже страшненькой. Казалось, Микаса нарочно себя уродовала: коротко стригла свои блестящие густые волосы, не ламинировала брови, не наращивала ресницы, как бы девчонки из тренерского состава ни убеждали её, что так она будет выглядеть презентабельнее. Форму она носила простую, предпочитая свободные спортивные брюки выгодно облегающим все нужные места лосинам. Микаса прятала изгибы тела под мешковатыми футболками, сплющивала грудь плотными спортивными бюстгальтерами, делалась словно специально угловатой, мужиковой. К тому же, молчаливая и закрытая, Микаса мало участвовала в жизни коллектива, не прибивалась к стайкам девчонок поболтать, не была в курсе последних сплетен и при случае одаривала всех подряд строгим осуждающим взглядом. Саша не понимала её, сторонилась, даже — к своему стыду — посмеивалась над ней поначалу.       Но время шло, проносились рабочие будни, корпоративы, свадьбы и разводы в коллективе, субботники, сборы, выездные соревнования, ремонт по мелочи, ремонт по-крупному — и Саше по чуть-чуть открывалась и другая Микасина сторона. Холодность к коллективу обернулась уважением к субординации, молчаливость сопутствовала погружённости в работу, которой можно было только позавидовать, а безразличие к бьюти-процедурам, о которых любила поболтать с коллегами Саша, дополняло уверенность в себе, к которой стоило стремиться. При ближайшем рассмотрении Микаса оказалась женственной и утончённой по-своему, в уникальном, одной ей присущем смысле.       — Всё что ли? — Саша огляделась, выискивая упущения: брошенную гирьку, не туда прицепленный карабин для сменных элементов тренажёров, закатившийся в угол валик.       — Всё, — отозвалась Микаса, завязывая узлом мусорный пакет, набитый одноразовыми стаканчиками и фантиками из-под протеиновых батончиков.       Верхний свет в большей части зала мигнул и погас: Армин вырубил электричество. Видно, разделался с закрывающим отчётом по смене и приготовился покидать свой администраторский пост.       — Закрываю? — Крикнул он в гулкий пустой зал.       — Оставь, — Микаса откликнулась прежде, чем успела — Саша. — Я ещё поработаю на мешке.       В тишине, нарушаемой лишь жужжанием ламп над небольшим квадратиком в самом центре зала — прямо над Сашиной головой, — прошуршали ролль-ставни, скрипнул резиновый коврик во входной группе, хлопнула дверь, и лёгкие шаги Армина растворились в густо-тёмной вечерней прохладе.       — Спасибо за работу.       — Спасибо, — Саша встрепенулась, ища Микасу глазами в тёмном углу, — что помогла.       Свет — холодный и тёплый вперемежку — очертил выплывший из темноты гордый силуэт. Микаса шагнула в освещённый квадрат и моментально завладела пространством внутри него. Она с хрустом размяла спину, потянула трицепс, заведя руки за голову. Саша замерла. Стало как-то неловко.       — Это последний раз, — предупредила Микаса. — И я не уборку имею ввиду.       Саша отвела взгляд, шагнула назад, в темноту. Скрестила руки на груди; там, внутри, робкое согласие с невысказанным упрёком боролось с уязвлённым чувством собственного достоинства и, кажется, побеждало.       — Да. — Микаса устало вздохнула. — Я об этом.       — О чём? — Саша смотрела на её ноги, на ровные бантики шнурков на её кедах; безупречно-белые носки.       — Ты, — бантики шагнули ближе, — в себя хоть немного веришь? Есть в тебе капля самоуважения?       Одна из ламп разразилась нервным тиком, замигала, защёлкала тихонько. Саша сочувствовала этой лампе. Понимала её.       — Да я просто…       — Саша. — Микаса наклонилась, поймала её бегающий взгляд. — Если ты будешь всё время терпеть и мямлить, в конце концов Жан окажется прав. Тебе правда придётся искать другую работу.       В горле у Саши перевернулся теннисный мячик. Микаса говорила мягко, но каждое её слово имело вес. Обидный, правдивый вес.       — Тебе легко говорить! — В горле булькало, но реветь Саша не собиралась. — Ходишь вся… такая! Боксёрша, блин, никто небе ничего не скажет никогда, ты любого… как грушу… наверное.       На прижатые к груди запястья легли прохладные руки в грубых шершавых бинтах. Саша сжалась на мгновение — что сделает? — но руки не причиняли никакой боли. Микаса осторожно потянула их на себя, отработанным движением выстроила из них защиту для Сашиного лица.       — Ты правша, так?       Поддев носком тонкую Сашину щиколотку, Микаса развела её ноги, развернула её. Поставила в стойку. Вдруг показалось: Саша — куколка в её руках. Подневольная, податливая.       — Левая рука впереди. Вот так.       От неё пахло дорогой натуральной кожей, тальком, солью. Саша вдохнула…       — Брось вперёд левый кулак. — Микаса шагнула назад, забрав с собой и свой запах, и странное ощущение волнующей слабости. — Брось всем телом, поверни корпус и толкни им руку.       — Чего?..       Сжатый кулак просвистел возле виска и тут же пропал. Микаса стояла напротив в такой же стойке — зеркало, прячущее внутри лучшее, более умелое, уверенное отражение. Её ладони были раскрыты и обращены к Саше. Микаса ждала удара.       — Повтори.       Нерешительно, кривенько, Саша попробовала. Слабо сжатый кулак упёрся в тёплый бинт.       — Нет, — Микаса оттолкнула её руку и медленно показала ещё раз: — вот так. Смотри на ноги и на корпус.       Саша послушно опустила глаза. Прочла, запомнила движение, повторила: вышел удар.       — Хорошо. Это джеб. Самый частый удар в боксе. Главный. Теперь сделай уклон…       — Зачем мне это всё? — Не выдержала Саша. — Я просто веду группу по растяжке!       Кулак Микасы замер в миллиметрах от её носа.       — Ещё раз пропустишь — не остановлюсь, — тихо предупредила она. — Делай уклон. И хватит о себе говорить: «всего лишь», «просто».       Саша скрутилась, уходя от нарочно-медленного прямого удара. Наклонилась чуть вперёд, ближе к Микасе, к её сложному запаху. Микаса вспотела, и сквозь кожу и тальк пробивалась едва уловимая сладость.       — Ты профессионал, — строго звякнуло над самым ухом; Саша отскочила и выпрямилась. — Относись серьёзно к себе и своей работе. Иначе, — Микаса шагнула ближе, — так и будешь за всеми подбирать снаряды, мыть «случайно» забытые тухлые шейкеры и протирать потные лавочки. А потом заедать обиду в раздевалке, пока не затошнит.       Скрипнули зубы, к лицу снова прилила краснота, но не стыдная. Злая. Саша понятия не имела, что Микаса успела узнать её так хорошо. Подглядывала? Следила?       — Тебе какое дело! — Выплюнула она. — Сама разберусь!       — Разберись, — согласилась Микаса; она медленно изобразила правой рукой новый удар — прямой. — Это — кросс. Повторяй. И в следующий раз, когда тебя будут притеснять, не мямли. Постой за себя.       Плечи, лопатки, шея — всё налилось свинцом. Поднимать руки становилось всё тяжелее.       — Я не мямлю, — крикнула Саша, не веря собственным словам. — У меня! — джеб — вообще! — уклон — всё! — джеб-джеб-кросс — нормально!       Ни один удар не доставал. Микаса двигалась быстро, экономно, сгруппировавшись и опустив подбородок. Её глаза, всегда внимательные и строгие, были затуманены и расфокусированы — она смотрела в никуда и видела всё. Саша снова отскочила на неверных ногах, путаясь, боясь запнуться.       — Нормально? — Микаса догоняла её в один шаг. В одно движение. — Так все говорят. А потом не выдерживают и увольняются. Сбегают и убивают свой талант.       Квадрат света окольцевался невидимыми канатами и стал рингом. Саша бегала из угла в угол, металась, искала выход. Обойти Микасу, нырнуть под её руку, вырваться в середину — не выходило.       — Ну и что? Ну и пусть я уволюсь, Боже, пусть! Почему ты?.. Почему так вцепилась в меня?       — Да потому что, — голос Микасы дрогнул вдруг, точно нервная лампочка над их головами, — я не хочу, чтобы ты уходила!       Всего секунда. Она замешкалась, будто ошеломлённая собственной честностью. Саша не думала — выбросила вперёд правый кулак, расправив в ударе пружинку-тело, и…       Снова брякнул воображаемый гонг. Звук удара оказался глухим, как шлепок. Саша представляла его иначе.       Попала.       Из носа Микасы капнуло — клубнично-красным. Тоненькая струйка очертила впадинку под носом, изгиб верхней губы, застывший в изумлённой полуулыбке уголок рта.       — Ой.       Саша никогда так не пугалась. Не злилась. Не радовалась. Никогда в жизни. Бурлящая, обжигающая смесь живых вертлявых чувств вспучила грудь, ударила по вискам, толкнула в спину — Саша бросилась к Микасе, волнуясь и ликуя, обхватила руками её лицо. Её красивое лицо. Её чистое, сложное, светлое лицо. И в окровавленный рот — поцеловала.              Всё посыпалось сухими блёстками. Губы Микасы — мягкие, солёные сквозь железный кровавый привкус — отвечали на поцелуй горячо и крепко. Сминали поцелуем неосторожные Сашины губы.       «Не хочу, чтобы ты уходила,» — Саша хочет услышать это снова, но не знает, как попросить. Не знает таких слов. Вместо них — голодно впивается в раскрытый рот, в оголённую вытянутым футболочным воротом шею. Микаса медлит мгновение, другое — и Саша чувствует спиной руки в бинтах. Скрытые грубой тканью мягкие — она как-то знает, что мягкие — ладони.       Руки Микасы гладят, скользят по спине, вдоль спрятанного во впадинке между гибких мышц позвоночника — вверх, к затылку. Массируют перенапряжённую шею, распутывают собранные резинкой волосы, щекочут, ищут. Саша теряется в её прикосновениях, таких длинных, таких непрерывно-нежных.       Всё так странно. Всё не по-настоящему и одновременно реальнее, чем когда-либо. Они целуются понарошку, ласкают друг друга невсерьёз — это же тренировка. Но Саше так по-настоящему хорошо. Так нешуточно томно.       Неопреновый топ застревает, не желает слезать со взмокшего тела — Микаса задирает его, высвобождая Сашину грудь, взвешивает её в ладонях, оглаживает кончиками пальцев. Саша тянется навстречу её рукам, трётся кожей о грубость бинтов. Соскам больно и щекотно одновременно. Приятно.       Подкашиваются ноги — не по-настоящему, так, слегка. Саша не замечает, как они с Микасой оказываются на полу. Не понимает, как вышло — они лежат лицом к лицу, так близко.       — Не давай себя обижать, — шепчет Микаса, оглаживая её бёдра, сминая ягодицы, — слышишь?       Саша закидывает ногу на её бедро, «опоясывает» Микасу. Притирается ближе. Злится по инерции, дрожит, хочет прикосновений, хочет защиты, расправы, разрядки, всего сразу. Микаса понимает.       Её рука проскальзывает между их сплетённых в объятии тел к Сашиной промежности, нажимает… Саша слышит свой стон будто со стороны, будто это не её голос. Микаса снова целует её, на этот раз совсем мягко, едва касаясь губ. Оставляет пространство для новых стонов, для сбитого дыхания и коротких просьб:       — Ещё! Там…       — Здесь? — от места, куда жмут её пальцы, по всему телу расходятся неровные дрожащие круги жара; Саша двигает бёдрами, чувствуя, как липнет к собственному белью. — Так?       Микаса осторожно сдвигает влажно шуршащий, насквозь промокший нейлон шорт, тонкую ткань бесшовных трусов, и тихо стонет, коснувшись Сашиной кожи. Такой горячей, что её тёплые руки сначала кажутся ледяными.       — Ты… вся…       Саша не может терпеть, двигает бедрами, жмурится; чувствует — пара прикосновений, ещё всего пара таких стонов, хоть одно сказанное Микасой слово, и она переполнится. Взорвётся.       Аккуратно, нежно, но с нажимом Микаса описывает двумя пальцами уверенные сужающиеся круги вокруг клитора. Саша привыкла к иным движениям: и с парнями, и сама она действовала куда более прямо. Ей хочется скорее ощутить прикосновение к самому чувствительному месту, к центру всего её возбуждения, но Микаса медлит, и Саша теряет голову от нетерпения.       — Ну! — жалостливо просит, намертво вцепившись в мокрую ткань футболки. — Ну, пожа-а-алуйста!       И Микаса слушается. Круги становятся уже-уже-уже, сходятся в одной точке, в той, куда сейчас прилила вся кровь, где сосредоточились все нервные окончания. Быстрым, резким движением свободной руки прижав Сашу к себе, Микаса собирает её рассыпавшиеся по полу волосы в хвост и сжимает… сжимает…       Свет мигающей лампы, свет всех во Вселенной звёзд вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет — Саша протяжно стонет, кричит, широко раскрыв рот. Оргазм прошивает тело насквозь, выворачивает острой сладкой судорогой, вышибает дыхание. Кто знал — такие простые приёмы оказались такими действенными…       Микаса ещё долго держит её в объятиях, гладит по волосам, словно баюкая. Держит, пока Саша не приходит в себя.       А когда объятия размыкаются, и Саше удаётся заглянуть в её лицо, в нём не оказывается ни следа строгости. Микаса выглядит смущённой и кроткой; перепачканное кровью лицо, зацелованный розовый рот, румяные щёки и глаза — налитые серебром плавильни для нежности.       — Не больно было? — Тихо, почти робко спрашивает она.       Саша качает головой:       — Приятно.       Они ещё немного лежат, переводя дух, разглядывая друг друга. Саше кажется, она впервые по-настоящему смотрит Микасе в глаза. Шепчет:       — Жалко только, что нас теперь уволят…       — Уволят? Эрвин и Леви? — Микаса хихикает заговорщецки, по-девчачьи. — Вряд ли. Их тут и не за таким застукивали.       Они медленно, неуклюже встают, разминая затёкшие тела. Саша сконфуженно поправляет задранный к подбородку топ.       — Ну… это…       — У тебя, — Микаса вдруг улыбается, — неплохой удар правой. Не хватает уверенности, но это поправимо. Нужно только почаще тренироваться.       — С тобой?       — Со мной.       Нервная лампочка мигает в последний раз и загорается, щёлкнув, ровным тёплым светом.       — Со мной.