Дождаться рассвета

Дождаться рассвета

      Вдалеке крикнула ночная птица, Чжан Айпин поднялся и пошёл к своим покоям.       Я же вышел в сад. Изо рта совсем по-зимнему вылетало белое облачко. Я повернулся спиной к горящим на веранде главного дома фонарям и посмотрел на небо. Мелкая россыпь звёзд едва проявилась. Яркие, будто подсвеченные луной изнутри, облака бежали на запад.       Он всё неправильно понял. Сяоху не такая, хоть она и не человек. Она мне не вредила.       — Шифу! — я направился вслед за наставником. — Шифу, помогите мне отыскать Сяоху?!       — Сначала сходи в храм, Ван Гуан! — раздалось из пустого коридора.       Я решил не спорить с учителем, а наоборот, рассказать ему как можно больше:       — Подождите меня! Шифу, я схожу, только послушайте!       Прошелестела дверь, учитель замер на пороге комнаты, когда услышал мой голос. Я бежал со всех ног, меня переполняла решимость.       — У вас такой богатый опыт, уверен, вы хороши не только в сражениях.       Наставник приподнял бровь, оглянувшись на меня. Наверное, ему претило давать мне сердечные советы. В конце концов, такое не должно входить в обязанности. Отец нанял его, чтобы натаскать меня в военном деле и искусстве сражений. А мне не давала покоя мимолетная связь с женщиной. Одна ночь, что не шла из головы, отравляла всю мою ци. Сяоху поистине была демоницей. Но все равно больше всего на свете я желала увидеть ее снова.       — Мое сердце болит, — признался я, не зная куда себя деть от стыда. Но я еще не представлял себе, что такое настоящий стыд, сжигающий тебя изнутри. — Помогите ее найти?!       — Зайди, — велел он.       Его комната оказалась очень аскетичной и странной. Только ширма с хризантемами. Простая циновка. Вдоль одной из стен был насыпан гравий и стояли ростки бамбука, словно наставник собирался разбить сад под крышей. В плоском прямоугольном горшке рос бонсай, еще не сформированный, подвязанный веревочками, чтобы ветви направлялись туда, куда хотел хозяин. Горели несколько фонариков, делая комнату уютно-теплой.       — Искать демоницу — плохая затея. Я вижу, что чернота той встречи окутала твое сердце. Я знаю несколько способов изгнать ее, но тебе придется довериться мне. Сегодня мы испробуем первый.       Невольно я сглотнул, категоричность учителя показалась мне пугающей.       — Возможно, стыд избавит тебя от мечтаний об этой женщине. Раздевайся.       — Я не понимаю…       Кажется, из моего горла вырвался всхлип. Учитель оставался спокоен и беспристрастен.       — Я хочу, — сказал он, — чтобы твоя голова оставалась свободна для знаний, которые я туда вкладываю, а сердце невинно. Сегодня вытравим оттуда эти воспоминания.       Учитель встал рядом со мной и склонился к уху:       — Они превратятся в настолько постыдные мысли, что ты не захочешь больше мечтать о ней. Раздевайся и становись на колени на гравийную дорожку.       — Ч-что?       — Ты разве не знаешь, как наказывают непослушных учеников? Тех, кто не может запомнить правила подобающего поведения? Кто врет? Сбегает? Позволяет себе вольности, вроде общения с женщинами?       Я отшатнулся. Понимание того, что учитель имел в виду, уже хлестнуло меня не хуже розог — как мне казалось. В доме матери меня никогда не били. Ни один человек не касался меня, иначе чем для объятий или ласковых касаний. Пока не оказался под опекой отца, и не начались тренировки.       Но учитель не мог вот так ни с того ни с сего меня выпороть!       — Я слишком взрослый для таких наказаний, — хотелось, чтобы голос звучал убедительно и не дрожал, но не вышло.       — О нет, сюнди, твои мысли выдают мелкого пакостника, которого нужно проучить. Я высеку так, что ты не сможешь больше без стыда думать о женщинах. Утром мы сделаем вид, будто ничего не было. Но каждый раз при малейшей неподобающей мысли твои щеки будут гореть. И не только щеки…       Я отступил еще чуть-чуть, учитель не шелохнулся. Лишь посмотрел на меня спокойным проницательным взглядом.       — Разденься и встань на колени.       Его голос заставил меня повиноваться. Я бы не посмел ослушаться.       Я торопливо разделся, желая, чтобы все поскорее закончилось.       — Становись на колени лицом ко мне.       Наставник кивнул в сторону гравийной отсыпки у стены. И я понял, что он и сам так тренировался — стоя на острых камнях. Только вот у меня не было никакой подготовки. Я медленно встал на колени, острые края камней тут же впились в плоть. Кажется, рассекли кожу до крови. Я прикусил губу, еле сдерживая стоны и жалобы, понимая, что даже если начну умолять, Чжан Айпин не отпустит меня, пока сам не сочтет наказание достаточным.       А это только начало.       — Вытяни руки и держи перед собой ладонями вверх.       Я подчинился, хотя боль была жуткая. Руки тоже моментально заныли, но не так сильно как колени. Наставник зашел за ширму и вернулся с бамбуковым прутом, тонким и гибким.       — Считай, — приказал он. — За ошибку, совершенную этими руками, пять ударов.       — Не надо, — простонал я.       — Считай с конца.       — Пять, — крикнул, испугавшись сам себя. Не хотел говорить, но и противиться не мог.       Ветвь бамбука расчертила воздух с характерным звуком и опустилась на чувствительную, нежную кожу ладоней. Я тренировался не так много, как брат или учитель, чтобы она загрубела. Я тут же отдернул руки и заскулил.       — Держись достойно, — приказал учитель.       — Четыре, — сорвалось с моих губ, я зажмурился и вытянул руки вперед. В конце концов, выдержать пять ударов — не так страшно.       Хоть я и стоял перед ним совершенно обнаженный, на острых камнях, наказание уже начало казаться мне вполне справедливым и сносным. Если учитель считал, что оно поможет.       Бамбуковый прут нанес еще удар.       — Три.       Я глубоко вдохнул. Всего два. Можно вытерпеть.       Удар.       — Два.       Последний. Прут снова расчертил воздух.       — Один.       Я заметил, как по лбу покатился пот. Но слезы сдержать сумел. От облегчения на лице невольно появилась улыбка. Не таким уж слабаком я был, как считал отец.       — Не опускай руки, — велел учитель и сел напротив меня на пол.       — Это еще не все?       Внутри все сжалось. Я еще верил, что вот-вот учитель отпустит меня.       — Все? — усмехнулся он. — А разве тебе стыдно? Ты выглядишь даже довольным.       — Я просто думал…       — Что так просто отделаешься? — он рассмеялся, и мне стало не по себе. — Давай поговорим о ней. Почему эта гадюка так запала тебе в душу и не дает спокойно жить? Почему ее ци отравляет тебя до сих пор?       Ноги ныли, ладони горели, но я не смел жаловаться.       — Она первая, с кем я был близок. В замке, где я родился и провел все дество, жило совсем мало людей. Кроме нас с мамой — только слуги. Мне всегда хотелось больше общения, хотелось друга.       — Но она стала не просто другом.       — Мы сражались, а потом… все произошло очень быстро. Я даже не знаю, почему…       — Она хотела тобой воспользоваться, — перебил он. — Демоница.       Я опустил взгляд. Но спорить не собирался.       — Скажи, где она тебя касалась?       Я удивленно вскинул глаза.       — Н-не знаю, я не помню…       — Показывай.       Этот гипнотический голос меня завораживал. Я не мог противиться и провел руками вниз по торсу, обхватил член, который тут же дернулся мне навстречу — я и не заметил, что тот уже стоял, и удивился. Руки продолжили движение по ногам, ягодицам и вверх по спине.       Щеки горели, как и обещал учитель. Но я никак не мог понять, чего тот добивался.       Наставник поднялся и принес из-за ширмы моток веревки — шершавой и толстой. Когда он коснулся моих рук, изо рта вырвался невольный стон. Из-за боли в коленях, я и забыл, как горят ладони. Учитель принялся медленно стягивать вместе предплечья — от запястий до локтей — и также неторопливо завязывать замысловатый узор. Потом перекинул веревку на плечи и тоже самое продолжил плести на груди.       — Кажется, что это оковы, но они помогут освободиться. Закрой глаза. Вспомни о Сяоху. Пусть ее образ постепенно превращается из цветного в серый. Забудь ее лицо. Забудь, что она касалась тебя. Сейчас есть только твоя кожа и эти веревки.       Учитель резко дернул, и я вскрикнул, когда шершавая поверхность прошлась по нежной коже. Наверное, остануться следы. Когда он закончил, сел снова напротив меня.       — Продолжай медитацию, — велел он. — Стирай из памяти ее черты, сосредоточься на ощущениях.       Не знаю, сколько прошло времени. Все тело так сильно затекло, что я не мог пошевелиться. Но почувствовал, как ладонь учителя касается моей щеки. Он вытирал слезы.       — Эта печаль — лишь жалость к себе. Понимаю, малыш. Мне тоже тебя жаль. Но это еще не стыд. Этого недостаточно, — прошептал он где-то рядом.       Я открыл глаза и часто заморгал. Даже приглушенный свет фонариков казался слишком ярким после долгой темноты.       — Сейчас будет еще больнее. Тебе нужно подняться и повернуться лицом к стене. Когда ты опустишься на раненые колени, станет невыносимо. Но я хочу, чтобы ты терпел. Ты понимаешь меня?       Я кивнул, сглатывая вставший комом в горле ужас и не понимая до конца, что меня ждет. Неужели он серьезно? Неужели сейчас я встану только для того, чтобы снова сидеть в унизительной позе и ждать наказания?       — Давай.       Учитель помог опереться на него и приподняться. Я повернулся, опустился и взвыл от боли, рухнув вперед на камни. Ноги прожгла адская боль.       — Ну-ну, терпи.       Учитель резко дернул веревки, связывавшие мне руки и зацепил за какой-то крюк на стене.       — Расставь ноги, чтобы поза была устойчивей.       — Что вы делаете? — я оглянулся, но учитель исчез из поля зрения.       Я попытался устроиться поудобнее, но боль в кровоточащих коленях не давала вернуться в состояние медитации.       — Нужно очистить все твое тело от той скверны, что принесла Сяоху. И здесь пяти ударов будет недостаточно. Можешь думать о ней и проклинать ее. А если не поможет — найдем другие методы.       — Шифу…       — Да?       — Пожалуйста. Пожалуйста… я правда хочу забыть ее!       — Хорошо. Стой смирно.       Я закрыл глаза и почувствовал, что наставник поднялся. Он замахнулся, прут свистнул и врезался в мягкую плоть на ягодицах. Удар обжег меня как раскаленным железом. Потом снова и снова. Я выгибал спину, пытаясь увернуться, но веревка держала крепко. Я стонал и просил перестать, но учитель не отвечал. Не знаю, сколько может выдержать человек, наставник явно не собирался меня жалеть.       В какой-то момент он остановился, подошел ближе и опустил руку на плечо. Кажется, я снова плакал. Он прочертил пальцами по спине и коснулся пылающей выпоротой кожи сзади.       Перед глазами заплясали искры. Боль отзывалась новыми ощущениями.       — Еще недостаточно, — заключил учитель.       — Я больше не могу, — задыхаясь, выдавил я.       — Не можешь думать о Сяоху? Тебе стыдно?       — Да!       Я крикнул совершенно искренне, но кажется, он не поверил.       — За что тебе стыдно?       — Что доверился ей, — выдавил я сквозь рыдания. — Что был глуп и наивен.       Наставник поднялся и нанес удар.       — Нееет! — простонал я. — Пожалуйста, хватит!       — Мы можем продолжать всю ночь, — прошептал он мне в ухо. — И если к рассвету, еще будешь помнить о ней, попробуем что-то новое. Ты хочешь попробовать другие мои методы?       — Нет! — взмолился я. — Не надо, пожалуйста!       Я снова задергал руками и засучил ногами, но учитель резко схватил меня за бедра и остановил. Я заметил, что теперь он сам стоял на коленях на остром гравии, только вот для наставника такая тренировка явно привычна.       — Не елозий, — велел он, — не то сильнее поранишься.       — Больше не могу, я не выдержу… — я понимал, как жалко звучал голос, но со мной никогда прежде так не обращались! Я не мог больше этого выносить. Руки наставника жгли кожу еще сильнее. Хотелось отстраниться и одновременно вжаться в него.       И почему-то на месте рук Сяоху в моем воспоминании появились руки учителя.       Я дернулся, как от очередного удара. Но он лишь крепко держал меня сейчас и не спешил продолжать наказание.       Облегчение разливалось внутри. Но наставник, к моему ужасу, разжал ладони, поднялся. Прут засвистел снова. По телу разлилось тепло. Сильные, опытные руки исследовали мое тело. На берегу озера я лежал уже в его объятиях. Воспоминания становились мечтами.       Что-то было странное, запретное в этих касаниях, но и успокаивающее. Его яркая, теплая энергия ян вливалась в меня. Я чувствовал, как бамбуковый прут касался спины, ягодиц, икр и даже ступней. Я плакал от боли и освобождения. И семя мое излилось на мой живот, закапало на камни вокруг. Я повис на веревках, едва не вывихивания руки и почти теряя сознание.       Учитель меня подхватил, разрезал тугой и прекрасный узор, который до этого так долго связывал, и, подняв на руки, куда-то понес.       Сперва я испугался, что меня, голого и зареванного с алеющей задницей увидит кто-то из прислуги, но потом понял, что скорее всего они спят. А если кто-то не спал, то слышал, как я кричал и рыдал. Мне стало не по себе.       Наставник был прав, никогда еще я не стыдился так самого себя. Но одновременно испытал облегчение. Хотя бы ненадолго Сяоху оставила мои мысли.       Мои ресницы дрожали. Глаза то открывались, то слипались.       Я почувствовал, что учитель опустил меня на мягкую кровать и укутал одеялом.       — Все будет хорошо, сюнди, — прошептал он, — я позабочусь о тебе, — а потом тихо вышел.       Рыдания сотрясали все тело. Я укусил край подушки, чтобы не кричать и не смущать слуг в доме еще сильнее. Мне было гадко от самого себя, но в тоже время в душе разливалась какая-то свобода. Будто учитель даровал мне прощение. Будто прошлые ошибки были искуплены. Хотелось не засыпая дождаться рассвета, сказать встающему солнцу, что я теперь — новый человек, но сон сморил изможденного меня почти моментально.       Я знал, что начну с чистого листа.