Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Сокол никогда не промахивается. Его глаза, точно лезвия, убивают жертву до того, как острый клюв врезается в нежную кожу сквозь шерсть добычи; до того, как ее кровь оказывается водой для черной земли. Сокол всегда знает свое место. Он хранит его, как тайну; он оберегает его, как ока зеницу. Его дом — дом для тех, кто дорог его сердцу. Сокол — хищник. Но сокол никогда не нападет на того, кто в судьбе своей не носил будущее жертвы. Но каждой давался шанс на спасение. Возможно, только один; возможно, несколько больше. Но сокол всегда вернется за тобой: не для того, чтобы убить, а потому, что так нужно. Сокол будет возвращаться, пока его не найдет хищник, который окажется сильнее. Его кровь была красной, как рубиновое сияние сквозь преломленные солнечные лучи. Но солнца на небе не было подавно; может быть, потому, что час был слишком поздним, а может, потому, что для него столько столетий существовала только луна. Ее белое обманчиво-доброе лико. Ее холодный, зимний, но пробуждающий свет. Он боялся луны: он смотрел на нее черными, полными страха и слабости глазами-дырами, что закрывались на мгновение, а после снова панически искали убежище. Черные дыры сквозь время поглощают все вокруг; никто не знал, что было по ту сторону измерения. Однако рано или поздно, возможно, она поглотит сама себя. Потеряется, взорвется, погубит свое существование. Тогда космосу настанет конец. Тогда все, что построило будущее, исчезнет. Он бежал. Каждая клетка тела пронималась током: он умирал и медленно ощущал, как теряет контроль над подрагивающими конечностями. Спустя тысячу лет все не могло закончиться вот так. Миллионы мыслей, что, так или иначе, снова кончились лишь на громком мысленном крике о помощи у не знай кого, смешались. Могло ли все сложиться по-другому? Мог ли мир, по которому он, раненый, шел, быть иным? А если бы события, будущее, каждый эпизод существования произошел иначе, если бы столько лет назад кто-то его остановил? Мог ли он надеяться и верить, что не соверши он в своей жизни роковую ошибку, что обошлась в цену сотен миллионов жизней неповинных людей, если бы в ту ночь он оказался взглядом прикованный не к черному грозовому небу, в котором вмиг явилась она: Луна. Тучи расступились только для него, они сделали его особенным, уникальным. Они заставили его поверить, что он был достоин силы, на которую, по правде, права не имел. Хранитель, что принес клятву беречь, был обречен на провал. Возможно в какой-то Вселенной, сколько бы тысяч их не существовало в зазеркалье, он успел остановиться прежде, чем его угольные волосы прониклись цветом кварцевого пепла. Было ли то виной других, было ли это его виной, или, когда-то Луны, что смотрела на его агонию и молчала, словно тот, кто умирал под ее светом, некогда не был ее дитем. И вместо силы, что Луна ему пообещала, юный он ощутил только боль. Она его обманула; Она его не спасла. И когда тени запрыгали по стенам храма, юноша осознал: он останется таким на вечность. И единственное, что с того мига нес с собой мальчик-сокол было ненавистью к тому, чем он стал. В мире, где у мальчика с пепельными волосами ничего не осталось, была спрятана шкатулка. Ее, наверное, в неком смысле стоило бы обозвать шкатулкой времени. Но ведь за тысячу лет любое дерево сгниет в грудках мокрой земли, а металл растворится и пойдет трещинами, так же не сумев сохранить внутри оставленное послание. Но его шкатулка не была сделана из дерева, не из металла, не из ткани; она не была тем, что можно просто закопать с лучшим другом где-то под деревом в лесу, на коре которого старательно были выцарапаны их инициалы. Его шкатулка была сделана из кожи. Кожи, крови, мышц и миллиардов мыслей, одна из которых неизменно, сколько бы веков не прошло, сколько бы поколений не сменило друг друга, и сколько бы раз солнце не уходило за линию горизонта, была им — мальчиком-соколом. У шкатулки было быстро бьющееся сердце и бесконечный заряд любви, что не смог бы погаснуть, даже если бы погасли все звезды, идущие поперек неба. У юноши с пепельными волосами тоже было сердце: он осознал это, когда его попытались вырвать из щемящей грудной клетки. Но разрез, сделанный отнюдь не скальпелем, а скорее, колкими чувствами, сломал его кости: клетка оказалась разбитой. Ему удалось вырваться, удалось взлететь в небо. Потому что он был соколом. Посланец темной стороны Луны, сокол, колдун, сумасшедший, ходячий мертвец, Черномаг — у него было нескончаемое количество имен и прозвищ; он был готов поспорить сам с собой, что часть вовсе забылась под гнетом времени. Но он называл его по-другому. Квак Джисок. Чан звал его Джисоком. Чан был его шкатулкой. Ноги подкашиваются; из горла вырывается испуганный тихий вскрик, когда Квак падает вниз по склону. Он не видит, где оказался, не понимает, как сумел где-то найти склон в неизвестность. Резкая боль снова пронзает тело в области правого бока, на руку льется горячая рубиновая кровь. Ему было больно, было страшно, было одиноко: все, что оказывалось вокруг было только темнотой, но Она не могла его защитить. Безысходность. Губы скривились в гримасе болезненных всплесков в животе и даже майка, приложенная к ране, не могла сдержать поток льющейся из него рекой крови. И он плакал, позволяя своей кожи впитывать соленые капли. Оглянувшись в панике, юноша понял, где оказался: это был декоративный ручей, над которым проходил малый каменный мост. А дальше — город, что начинался приятным глазу богатым сектором милых частных домов. Ему нужно было туда. Ему нужен был дом с номером «8». Черные смоляные волосы пронимались влагой в воздухе и запахом застоявшейся в ручье воды. Его волосы были черными. Его руки были слабыми. Его сердце билось медленно, прямо как у умирающего человека. Квак Джисок прожил почти одну тысячу и тридцать лет ради того, чтобы умереть в забитой стоками канаве, что пахла камышами и дерьмом богатых породистых собак. Поджав губы, парень поднял голову к черному, точно как его глаза, небу и вгляделся в далекие туннели: это были звезды. Он заслужил поганой смерти. Он заслужил быть забытым в воде, заслужил не быть похороненным с чьей-то любовью, но что-то в груди металось на птичьих крыльях и повторяло ему: «Вставай». Возможно, на этих крыльях порхало то, что, Джисок думал, он потерял раньше, чем научился ходить. Надежда. Возможно, в его груди все еще жила надежда на то, что у него есть шанс все исправить. — Вставай, башка лохматая, — всхлипывает едва слышно, — ты не умрешь, пока Чан не совершит благословенный плевок тебе в лицо. Грязные, перепачканные в собственной крови пальцы вцепляются в мягкую мокрую землю. Она скапливается под короткими ногтями и сушит светлую кожу, но она позволяет ему выкарабкаться, шипя от сковывающей неумолимой боли. И когда босые пыльные стопы чувствует холодные камени выложенного мостика, Квак обещает себе, что не умрет, не дойдя до восьмого дома. Свет фонарей, которым заливалась, точно золотом, аллея, двоиться в глазах. Его лучи загрязняют воздух, мешают найти в небе звезды; Джисок надеется, что если он умрет, он станет одной из них. Только жаль: он мог лишь поглощать свет, но не светиться. Шаг, второй, третий; он шатается и замирает на мгновение, чувствуя во рту привкус металла. Белая майка, которую он так старательно весь свой путь к печени прижимал, в каждое волокно впитала его кровь. Она пахла жаром и Джисок ловил себя на мысли, что его тянуло блевать к ближайшему на клумбе кусту. Сеющий ужас и смерть Черномаг боялся крови. Это было невероятно иронично. Дом номер три. Он смотрит на цифры на дверях, а в глазах, точно волнами жара, все расплывается. Он горит и пытается на своем теле высмотреть языки пламени. Он заслужил: огонь сожжет его изнутри и он должен был с этим смириться. Дом номер пять. Квак безумно хочет посмотреть в лицо человеку, кто устанавливал счет домов; посмотреть и, с усердием скопив слюну в рту, плюнуть ему в глаз: четные цифры были по ту сторону аллеи. Набор тихих матов, что слышал лишь пролетающий мимо воробей, сорвался с побледневших уст. Кожа его обратилась прокисшим молоком: сухая, бледная, невероятно болезненная и горячая. Он не знал, сколько крови потерял, однако, обернувшись назад, словил мутным взглядом за собой тянущийся кровавый след. Полное дерьмо. В босые ноги впивались декоративные камни, которыми была уложена клумба. На ней зеленели изысканные цветы: Джисок давно не видел цветов и, возможно, умереть средь них не было таким уж ужасным. Но он не мог: мечтая умереть несколько сотен лет, юноша ловил себя на том, что впервые чувствовал, как сильно хочет жить. Боль пронзает все тело до закатанных в агонии глаз, и парень падает на колени, хватаясь за черные перила в виде переплетающихся между собой лоз оливкового дерева. При двери горел крохотный фонарик: он освещал золотую циферку «8», говорил ему о том, что за дверью жил не человек — жил ведьмак, магия которого проняла весь его порог. Кто угодно мог почувствовать ее запах, ее тепло, ее силу. Это было его спасением, но Квак не знал, заслуживал ли этого. Последние минуты, что отсчитывали в часах его бессмертного бытия, превратились в резкие, громкие, из последних сил нанесенные на белую дверь удары. На ней остался след ладони: кровавый подтек и отпечатки небольших пальцев. — Чан, — шепот тянет лишь на немощный хрип; он не может говорить. Удар о деревянную поверхность отзывался эхом в его раскалывающейся от боли голове. Неужели он не откроет? — Пожалуйста… Замок проворачивается, открывая глазам всплеск белого света из коридорчика, застеленного синим ковром. Юноша наскоро прикрывает веки рукой. Но это не стало препятствием для того, чтобы кожей почувствовать взгляд чужой: то, как раз теплая улыбка от мысли увидеть на пороге кого-то родного его сердцу превратилась в остолбенение, а за миг — ужас. Собственными глазами Чан созерцал его — человека, который лишил его всего. Ладонь медленно опускается вдоль тела, прижимаясь к животу; Джисок ощущал, как кровь стекает по его бедрам и впитывается в ткань свободных брюк. Чан пошатнулся, когда их глаза встретились, схватился да дверцу шкафа, когда он ощутил его присутствие здесь, а значит, Джисок не был иллюзией. — Помоги мне, — надрывисто; щеки его слезами укрывались. Ведьмак полный ужаса взгляд опустил вниз: младший истекал кровью и был на грани смерти, которая впервые за несколько лет подобралась к нему столь близко. В последний раз он ходил по лезвию жизни два года назад, когда он и свидетели заключили Черномага в кольцо из рун чтецов. Но глядя на парня, на совсем юного парня, что стоял перед ним, из последних сил прижимая ткань к своему животу, Чан не видел Черномага — он видел напуганного перед глазами гибели ребенка. — Пожалуйста, я прошу, Чан, мне не к кому идти. Тело начинает работать без его ведома: зубы сжимаются, щеки начинает пылать, как и зеленые глубокие глаза, что от и до сияли одним: ненавистью. И Джисок видел ее. Джисок боялся ее. Все чужие поступки пробежались перед Бановыми глазами: похищение книги, выстрел Сынмину в спину, доведение Чонина до самоубийства, а после — в самом конце их полного терний пути — наложение на Кима заклятия условия, после чего книга навеки оказалась у Квака. Ведьмак, смотря на его умирающее тело, не знал, что стряслось и что привело его на этот порог. Почему он? Почему Джисок пошел к нему? — Ты прав, Джисок, — сцепив зубы, бросает. — Тебе не к кому идти. Резкий рывок: дверь захлопнулась. — Нет! — едва ли успевает произнести, прежде, чем вновь болезненно столкнуться худыми коленями с твердой плиткой рыжеватых ступенек. Беззвучный плач охватил его существо, поливая грязные руки теплыми каплями дождя, который вылился из облаков всех его ошибок. Он поплатился. Поплатился за них жизнью. Он прожил тысячу лет с голосами в своей голове, которые плескались в безликих тенях душ, которые не смогли найти покой. Он знал, что станет одной из них. Он понимал это, когда в горле чувствовал собственную кровь. Свет мерк. Так ощущалась его смерть. Она была полной боли, страха и сожаления обо всем, через что Квак Джисок заставил пройти других. Долг был оплачен: Квак Джисок умер от кровопотери двадцать четвертого мая, ночью, в три часа одиннадцать минут, упав на землю на пороге дома ведьмака. В три часа двенадцать минут дверь дома номер восемь вдоль улицы Чигам-ро распахнулась. Горячие руки ведьмака, который некогда был его лучшим другом, обхватили безжизненное лицо. Чан заглянул в стеклянные замершие мертвые зрачки и с силой тряхнул мягкое тело. Джисок охладевал. Его сердце остановилось, и Бан наверняка знал, что у Черномага оно было. Когда-то давно, тысячу лет назад, ведьмак разбил его. — Как же тебе повезло, — сбито прошептал, — что Минхо нет дома.