Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

за сутки до.

В пору весенних гроз в подставке в прихожей всегда стояли их зонтики. Чонин, ходя в темноте, всегда зацеплялся на них, и те с грохотом, не особо привычным для мертвой ночной тишины, валились по полу. И тогда просыпался Сынмин. Просыпался и орал ему через всю квартиру пойти, в конце концов, спать. И Ян смеялся, возвращаясь в постель, где его душили подушками и одеялами, поцелуями и объятьями. Он всегда возвращался. Абсолютно всегда. И каждая ночь, проведенная вместе в объятьях и порознь в ссорах, заканчивалась их общим утром, которое рано или поздно все равно приносило солнце. Даже если было пасмурно, даже если было дождливо. Даже если на душе. И оба знали, что любая гроза, любая ночь всегда заканчивалась. И как бы Сынмин не боялся темноты, и как бы Чонин не видел в ней врагов. Все всегда возвращалось на круги своя; они всегда возвращались друг к другу. Но они не думали, что он способен вернуться так же. Грудь тяжело вздымается. Темная ткань серой футболки смялась, скомкалась на его теле. Жар — он сжал его в тиски, он проник в его голову, он пожирал его. Панически метающаяся внутри душа кричала о помощи, но губы приоткрытые сухие, что воздух грозовой испуганно хватали, не могли проронить не слова. Ресницы дрожали, но глаза открыться не могли. Ужас. Не снова, не снова, не снова. Пальцы мелко сгибаются, подрагивая, точно пытаясь схватиться за клочки реальности, которая ускользала от него, окуная в чан с раскаленной смолью. И он задыхался ею, захлебывался, пытаясь всплыть в тягучей жидкости, но руки собственных демонов держали на дне: они хватали за ноги, за щиколотки, за тонкие запястья и оставляли глубокие порезы вдоль предплечий. Оставляли на нем следы крови и обширных гематом. Он оставлял такие же. На том, кого любил. Чонин умирал, его глаза закатывались, его тело, подданное пытке, тяжелым грузом ощущалось на руках, а Сынмин все бил, бил, бил. Его собственные руки, до костей разбитые, не могли остановиться. Все это повторялось. Он снова видел это. Боль охватила сердце. Сжала до умопомрачения мучительно, заставила его остановиться на мгновение, заставила перестать биться. И Ким умирал вместе с Чонином, что куклой оставался на земле и шептал ему: «Все в порядке». Испуганный вскрик. Глаза открываются, вглядываются в темноту, боятся ее, пытаются отойти. Сынмин знал, что в темноте всегда была опасность. Крик. Это был его крик. — Сынмин? — чужой голос послышался из складок покрывал. — Что с тобой? Чонин резко принял сидячее положение: его голова наклонилась к Кимовой, пока сам старший сидел на самом краю кровати, поджав колени к туловищу. Его ладони, закрывающие взмокшее лицо, мелко дрожали. Яну казалось, что вовсе не гром прозвучал за окнами, а бой чужого сердца, которое колотилось в грудной клетке и ломало хрупкие ребра. И он обхватывает его: крепко, поперек талии, голову укладывая на худое широкое плечо. — Оно снова? — голос младшего оказывается единственным успокоительным. Он льется в уши, заглушает бой дождя об оконные рамы; он ласков и тих, близок и досягаем. Чонин был рядом — это все, в чем нуждался Сынмин. От Кима следователь услышал лишь короткое утвердительное мычанием. Он не повернул голову, лишь положил ее на чужую, вдыхая запах Янового дешевого шампуня из супермаркета. Он казался родным, казался приятным. Старший медленно пришел в себя, дрожь унялась. Руки упали на острые коленки, мгновенно нащупывая чужую: Чонин медленно скользнул по его бедру, наощупь находя большую ладонь. Дотрагиваясь, чувствуя его, Ким мог не бояться. Перебирая аккуратно его пальцы, он мог знать, что в безопасности. — Расскажи мне, — младший просит шепотом. Он поднимает глаза в строгий профиль, рассматривает его на размытом от фонарей на улице свету, однако не находит там готовности что-либо произнести. — Не могу, — отказывает. — Не хочу, чтобы ты думал об этом. Чонин сонно фыркает. Ему было беспокойно: Сынмину снились плохие сны, снились кошмары и снились слишком часто. Он в ужасе просыпался посреди ночи, боялся засыпать назад и, сколько бы Ян не спрашивал, он никогда не рассказывал, всегда храня историю своих сновидений при себе. — Принести воды? — Ян не находит спокойствия, видя, как безвольно, скованно и забыто старший смотрел в пустоту, медленно прожигающую в его груди дыру. — Нет, просто… ничего страшного, давай просто поспим. До утра еще пара часов есть, а нам на работу… Ким падает на спину, утягивая за собой Яна за руку. Тот, смеясь, приземляется на плечо и зарывается носом в блестящие волосы, что за последнее время сильно отрасли. И он любил в них зарываться, любил распутывать их и расчесывать. Он любил их и любил их обладателя. Он любил в Ким Сынмине все, начиная с кончиков пальцев на ногах, заканчивая пушистой макушкой. И ему было страшно не понимать, что происходило с Сынмином прямо на его глазах, а он, точно с руками связанными, не мог ничем помочь. Засыпать беспамятно, крепко обнимая друг друга, было, безусловно, прекрасным: апатия и злость проходили, усталость в теле после долгого рабочего дня оборачивалась лишь легкой истомой, однако Ян не находил это лучшим способом справиться с тем, что старший видел под закрытыми веками. Страшным кошмаром Чонина было то, что однажды он не сможет спасти его. И, засыпая, он лишь знал, что отдаст свою жизнь за мир в Сынминовой груди.

***

Прозвучавший сквозь пелену сна душераздирающей писк, напомнивший Яну остановку собственного сердца на кардиостимуляторе, разорвал барабанные перепонки и заставил его резко дернуться на кровати. Лежащий на краю тумбы серый телефон так и кричал ему о времени подъема, а все, что следователь смог ему ответить было: — Убожество. Нет, он не был готов вставать. Мозг, протестуя, уверял, что в будильнике безусловно был сбой, а час уж никак не мог перевалить за пять утра, но стрелка механических часов на противоположной стене, что указывала на привычные шесть пятнадцать, лишь заставила заплакать в душе. Это было больно, это было несправедливо. И Чонин падает лицом в подушку, устраивая всем и, в первую очередь себе, немой упрямый бойкот. — «Он хватался за чувства в груди, как за веревки, на которых без сомнений, сам однажды и повеситься. Установленные в голове принципы рушились, как несущие стены, а он дышал пылью, вдыхая ее так жадно, лишь бы снова умереть», — с театральной красотой Сынмин вломился в спальню, приводя за собой не только изящно прочитанные с телефона строки, а и шкварчание яичницы на сковороде в кухне. — Насколько ужасно? Ян задумался, прогнал услышанное в своей голове и, подняв голову, вмиг скривился: — На десять из десяти. Скажи мне, кто автор, чтобы я никогда не подумал и притронуться к его книгам. — Я, — с широкой улыбкой сказанное за секунду уточнение заставило Чонина проснуться куда лучше любого будильника. Все шестеренки в глупой голове метнулись в обратную сторону, заводя его, как бомбу. — Ох, кажется, я неправильно понял тебя спросонья, — простыни зашуршали под его движениями. — Это… прекрасно на десять из десяти, просто… так грустно и чувственно. А ужасно… — спохватился. — Это вовсе не ужасно! С чего ты взял вообще, что это ужасно? Чонин так пытался исправить ситуацию, бегая от мысли к мысли и краснея, как проваренный в закипающей воде рак, что даже не заметил, как старший уже за миг полностью был поглощен смехом. Ян, поджав губы, смущенно пялился в его улыбчивое лицо, снова продумывал план, однако Сынмин, кажется, вовсе об этом уже не думал. — Бесценно, — прохохотал, едва ли находя силы, чтобы подняться с корточек. — Это было не честно, — Ян сложил брови домиком, дуясь на старшего и обвиняя его во всех бедах людских. — Наоборот, — подметил, запрыгивая на кровать. — Я воспользовался твоим незнанием авторства и проверил, насколько написанный мною кусок текста ночью был убогим. Ответ: он убогий, на этом можно закончить. — Ключевое слово: «Воспользовался». Ты воспользовался, — выделяет обижено, — моим сонным состоянием, ты воспользовался моим незнанием и вообще, — руками всплеснул, точно ребенок, — мне нравится этот отрывок. — Он ужасен. — Нет. — Да. — Нет, Сынмин, он нежный и разбивающий. Ким, наигранно нахмурившись и поправить воображаемые очки, снова обратился к телефону: — «Он хватался за чувства в груди, как за веревки, на которых без сомнений, сам однажды и повеситься», я даже продолжать не буду, потому что это — треш, — вновь залился смехом. — Мне нельзя писать ночью, потому что выйдет не что иное, как: он взял нож… острый, как нож; ведь знаете, слова могут ранить как пули. Но что еще может ранить как пули? — пули. И все-все остальное, — парень заливается хохотом, открывая глаза лишь для того, чтобы словить чужие глубокие, смотрящие в его покрасневшее лицо. — «Реминисцения» не выйдет нормальной, если ты не будешь оценивать мое творчество объективно, Чонин-и. И сколько бы раз ты не повторял, что даже самый убогий, самый, что б его, шизанутый на голову отрывок, идеален, знай — я тебе не поверю. Ян упал лицом в изгиб шеи старшего, плаксиво мыча и прячась от мира, что гнал его мало того, что на улицу, так еще и к ответственности. Последние два года Ким много времени уделял свое книге; порой даже больше, чем своему сожителю и, без преувеличений, любимому человеку, а Чонин потом весь день ходил надутый, потому как его не поцеловали в щеку перед работой. Отсутствие поцелуя предвещало ужасный день, и следователь был в этом уверен: на него разольется кофе, он порвет важную бумагу, забудет о встрече и много всего другого и не менее ужасного. Да, он четко указывал, что винил в этом отсутствие поцелуя, а не то, что сам был растяпой и склеротиком. — Я не хочу никуда идти, — прошептал младший в медовую шею, огибая Кимову талию рукой. В этот раз он точно не врал и не притворничал: он хотел остаться прямо тут в этом моменте, чувствуя своим телом тепло Сынминово, как будто это был его единственный шанс быть в порядке. — Я тоже, — признался, вытягивая слоги. Он шмыгнул носом и, оставив поцелуй на копне черных волос, закончил: — но надо вставать. Аккуратно выпутавшись из объятий, Ким действительно нашел внутри моральную силу встать с уютной постели в столь ранний час уже дважды, однако не успел он ступить и двух шагов, как оперся на стену и, сипло прошипев, остановился. Чонин приподнялся на локтях и, встревожено окинув старшего взглядом с ног до головы, быстро понял, в чем проблема. — Я ненавижу погоду, — Сынмин подтвердил его догадки. — Может, просто выпьешь обезбол? — Ян грустно свел брови. — Нет, — коварно протянул. — Я буду страдать до конца. И, шумно выдохнув, он смело выпрямился, заставив себя вернуться на кухню. Ян внимательно провел его взглядом, сосредотачиваясь на хромающей ноге. Любое изменение погоды причиняло Киму уйму боли в поставленном годами раннее коленном протезе. Он зачастую старался выпивать болеутоляющие, зная, что он не сможет спокойно ходить в дождь, в снегопад и любую погоду, что общепринято считалась «плохой». Безусловно, у природы нет плохой погоды, но определенные ее состояния Ким покрывал исключительно литературными ругательствами, потирая левую ногу и нанося согревающие мази. В привычку Чонин с относительно недавних пор взял тщательное изучение прогноза на ближайшие десять дней, а так же проверку наличия в их доме обезболивающих. Он редко чувствовал боль сам, а даже если такие дни приходили — игнорировал. Так жить ему становилось куда легче, но когда больно было Сынмину… Ян Чонин обожал свою работу, но изредка все же подмечал, что хотел сжечь дотла полицейский участок. Ему, чувствуя вырастающие на голове рога, приходилось нервно отпивать кофе и успокаивать себя мыслью, что он сам пошел на следователя и сам выбрал такую работу; в этом некого было винить, и участок в том числе. И снова все возвращалось к тому, что он вставал с кровати, заправлял ее и за себя, и за Сынмина, накрывал сиреневым пледом и из ящика под кроватью, а потом шел на кухню, где старший к тому времени уже успевал что-то да приготовить. Первый месяц их отношений и совместного жительства младший немного потерялся в жизни, осознавая, что кто-то, точнее Ким Сынмин, просыпался раньше него буквально… всегда. Это заставило такой утонченный и перфекционистский мозг почти перерасчитать всю свою обыденность, чтобы обойти старшего и просыпаться раньше, но вышло весьма скудно. Ким даже не понял, что Чонин выставил между ними негласное соревнование о том, кто раньше встанет, пока однажды не обнаружил Яна спящего на кухонном столе рядом с чашкой черного крепкого кофе. Тогда, стараясь не смеяться, что, разумеется, у него не вышло, он постарался объяснить младшему, что он не должен вставать раньше него, даже если он считает себя главным в семье. Это было глупо, непостижимо глупо и Ян молча ходил почти весь день, думая, что отныне старший будет неизменно считать его тупым, как винная пробка. Но Сынмин любил его. И в этом была вся загвоздка. — Будешь салатик? — Ким обернулся на шаги с большой пиалой политого оливковым маслом весеннего салата, пережевывая лист пекинской капусты. Он, как показалось Яну, был так похож на зайца в тот миг. — Да, конечно, — тот вмиг загорелся. — Мы как-то скучно живем с тобой, — невзначай вдруг подметил, накалывая на вилку побольше салата. Он совсем не придал своим словам значения, как-никак, он мало того, что только проснулся, так еще и за прошедшее время привык говорить с Кимом обо всем, что думал. Однако тишина, что окружила его за миг, заставила в недоумении поднять голову. Глазам открылась дивная картина: Сынмин сидел, набив рот салатом и лапшой с яйцом и, не моргая, смотрел неотрывно на Яна. — Что? Сынмин, едва не подавившись, быстро прожевал и, несколько задумавшись, замысловато начал обводить палочками воздух: — То есть, тебе кажется, что лучше было, когда мы плевались друг в друга ядом, — начал он загибать пальцы, пересчитывая, — гонялись за сумасшедшим черным магом, который присвоил себе нашу магическую книгу, а потом так вовсе ее украл? Чонин, не замечая, как широко открылись его глаза, медленно замотал головой: — Я этого не говорил, — на миг замер, чтобы переосмыслить свои слова: — Я хотел сказать, что нам не помешает отпуск. Мы работаем два года не просыхая, сняли новую квартиру, хорошо живем в свое удовольствие, но давай поедем куда-нибудь. Пианист мило заулыбался: — Я не против, однако, стоит заметить, что последние полтора года твоя работа и так была, как отпуск, пока Чан был твоим майором. — Не совсем, но... частично, — младший почти упал лицом в тарелку от безнадеги. — Но Чан больше не в моем подразделении. И я не могу... пинать болт на работе. — Ты любишь свою работу, — рассмеялся. — Ты же как-то работал семь лет. Без отпуска, кстати, и Чана, — ловко подметил. Чонин склонил голову к плечу, многозначительно выгибая бровь. — Ты хоть помнишь меня из того времени? — возмущенно. — Такое трудно забыть, — отвел взгляд, принимая его правоту: тогда Ян Чонин не был собой. Вся его душа была в далекой темнице под стражей страшного человека по имени капитан Ян. Редкие возможности выбраться на волю заканчивались лишь ненавистью к миру, что окружал его; ненавистью к тем, кто был рядом. И Чонину жаль, что тогда Сынмин был там, был перед его темными глазами, что красной тенью обливались. Ему жаль, что это действительно трудно забыть. Он не хотел, чтобы Сынмин помнил прошлого его. Что помнил, как он не любил его. — Я... — младший крепко замжмурился, садясь на стуле ровно, точно за фортепиано. — Не совсем об этом. Вернемся к изначальной теме: давай поедем куда-то отдохнем. На море, в горы — куда ты хочешь. — А куда ты хочешь? — на встречный хитрый вопрос Чонин замялся, кидая взгляд в живописный натяжной потолок. — Я тоже подумаю об этом, и ты подумай. Я буду рад отвлечься и поехать отдохнуть на несколько дней. Будет чудесно наконец-то провести время вместе без постоянных скитаний по работам и обязанностям. А сейчас, — выдыхает. — Пора собираться. Ян кивнул. Да, пора собираться.

***

Меряя шагом светлый коридор, Чонин крутил в руках связку серебреных ключей, тихо звенящих в этой пустой тихой обители. Издалека, из совсем другого крыла участка, как обычно доносились ругательства и попытки вырваться, оправдаться и заверить офицеров в том, что они совсем невиновны. Все было слишком обыденным, слишком приевшимся — все звучало, как один монотонный звук, с каждым днем все больше походившим на белый шум. Он не хотел говорить этого Сынмину, не хотел, чтобы он нервничал и подозревал младшего в плохом самочувствии и загибающемся ментальном здоровье. Полгода назад по не озвученной никому причине Бан Чан — его хранитель, а кроме того, в этой жизни его майор и начальник, взял и абсолютно бессовестно перевелся в другое отделение, что находилось в другом крыле и на другом этаже. Отныне Чонин не мог просто завернуть за угол и, не стучась, войти в его кабинет и молча сидеть на маленьком кресалке в углу в компании чужого мягкого взгляда, полного заботы и любви; не мог жаловаться ему на неисправимую тупость людей и самые глупые убийства, которые ему приходиться раскрывать. Он не мог совершенно ничего, потому как теперь за углом сидел не Чан, а совсем другой человек, что не станет слушать его и не захочет даже видеть. Они не подружились, они не смогли найти общий язык и были просто «майором» и «лучшим кадром в отделении». И это было невыносимо. Чонин с горечью на языке признавался самому себе, что, возможно, он соврал Киму этим утром. Возможно, он действительно считал, что когда они гнались за сумасшедшим черным магом, его жизнь была лучше. Но сегодня прошло уже два года; сегодня никто из них, включая ведьмака, не знает, где был Черномаг. Он исчез. Исчез, забрав с собой каждую из их прошлых жизней. — Капитан! — оклик донесся из небольшого коридорчика. Ян глаза поднял на вмиг подбежавшего лейтенанта. — Вас на вызов. В руки его тут же протянуты первые документы и фото от выехавшего раннее наряда. Закинув сумку на плечо, Ян перенял картонную папку и, развязав узелок, быстро окинул взглядом описание и короткий отчет. Он совсем не думает, что дело, оказавшееся на его руках, было его профилем: все ясно, все чисто и, казалось бы, никаких подводных камней. Мысль почти успевает укорениться в голове полицейского, однако глаза успевают добежать последней строчки: «Предварительная причина смерти: потеря крови; дополнительно: мужчина, 36 лет, откусил собственный половой член». — Какого хрена? — шепотом слетело с искривленных губ, когда пальцы нервно перелистнули страницу и открыли ему вид на самые невероятные фотоснимки во всей его жизни. — Откушенного, — усмехнулся ему лейтенант, качнув головой. Чонин на него взгляд поднял полный ужаса, однако тот ни на миг не смутился: — Я думал, вы в жизни все видели. И не только в этой — хотел бы ему тот ответить, однако вопросов стало бы лишь больше, а отвечать на них так не хотелось. — Да, но… — фраза оказалась незаконченной. — Почему вы еще не там, лейтенант? — Потому что мне тоже сказали, что это обычное дело: ну истек кровью, так истек — делов-то? А когда нам в офис прислали это… Сами понимаете. Майор сказал дождаться вас и тут же ехать. День, обещающий быть обычным, подготовил для Чонина больше сюрпризов, чем он того ждал. Проводя рабочие смены в скуке без должных вызовов и расследований, он явно не имел в виду, что хотел бы рыться в случае человека, что каким-то чудом небесным откусил свой член и, даже не вызвав скорую, истек кровью. Безусловно, Яну приходилось сталкиваться с невероятными случаями смерти, произошедшей из-за слишком интенсивных сексуальных игр, но это выходило за какие-либо рамки адекватности, если о таком речь вообще могла идти. — Садитесь, лейтенант, так будет быстрее, — бросил он юноше, открывая машину. Многие в участке по сей день удивлялись тому, кто в один день пришел на работу вместо капитана Яна. Это не был он, это не был тот, кого они знали и с кем с трудом срабатывались последние долгие годы. А тут явился он: вроде как, в той же одежде, с теми же словами, с теми же успехами в расследованиях, однако это не был капитан Ян — это был капитан Ян Чонин. И Ян Чонин слишком сильно отличался. Как минимум потому, что прежде он никогда не позволял другим садиться в свою машину. Шуршащие колеса оставляли на асфальте влажные следы, касаясь луж прошедшего ночью дождя. Тишина в машине не казалась напряженной: лицо Чонина, на которое лейтенант изредка поглядывал, было задумчиво и нахмурено, однако никак не отталкивало. Думал младший, стоило ли ему задавать вопросы, озвучивать свои идеи на счет убийства, да, как и раньше, страшно было быть заткнутым грубой холодной фразой, что несомненно ощутится на коже жгучим ударом. — Капитан, — да слова невольно вырвались из горла. Ян кинул на того вопросительный взгляд. — Почему у вас нет напарника? Улыбка, появившаяся на строгом лице, сгладила его черты. Не знал лейтенант, что такого позитивного нашел в его словах старший, однако вопрос показался ему необходимым: последний напарником Ян Чонина был судмедэксперт — Хван Хенджин. Тот самый, который стал третьей жертвой серийного убийцы, которого не удалось разыскать. Чонин не мог рассказать никому, что Хван Хенджин просто был богом, завлекающим его в продуманные сети его величественной памяти. — Мне он не нужен, — коротко ответил, вдавив педаль в пол и заставив второго от ужаса вжаться в кресло и схватиться за ручку на двери. Да, — мигом сделал младший вывод, — это все еще был капитан Ян, выжимающий скорость на максимум по людным улицам, объезжая машины по встречке и пересекая двойную сплошную, будто у него было девять жизней. Обыденная ошибка. У Ян Чонина их было больше. Жаль только, эта была последней. Ведь обыденность вгоняла в привычку; когда обыденность ломалась, теряла свою привычную монотонность, разум сбивался, и жизнь теряла обычный ритм. Все становилось озером, в которое с размаху бросили камень, однако Чонин пока что этого не осознал. — Здравствуйте, капитан, — бросил ему давно прибывший на место полицейский. Ян в ответ кивнул, закидывая голову наверх и оценивая многоэтажное жилое здание одного из спальных районов. Весь периметр обвешали лентами, каждого жильца, входившего и выходившего, бегло опрашивали. Чонин, оглянувшись через плечо и удостоверившись, что лейтенант следовал за ним, неспешно нырнул в темноту прохладного подъезда. Он удивлялся иногда: сколько бы всего не менялось, сколько бы времени не проходило, этот парень всегда оставался с ним при каждом убийстве. Он был на месте преступления, когда убили Квак Джисока, он был там, когда началась вся история. И он не имеет об этом ни малейшего понятия. — Здравствуйте, капитан, — Ян ловит взгляд одного знакомого полицейского, отвечая тем же. Мужчина вышел из широкой комнаты, по-видимому, спальни, где и был мелом обведен давно закоченевший труп. — Защитные костюмы там, прошу. Ян любезно кивнул, вернувшись на несколько шагов назад, чтобы открыть пачку нового защитного костюма и бахил. Он за собой младшего позвал, дабы тот не смел соваться на место без защиты и тем более в обуви. Многим казалось, они опустили момент, когда капитан Ян следовал правилам: надевал костюм, не проявлял самую угрожающую пассивную агрессию на младших по званию и не пытался быть в жизни каждого персональной Сатаной. Да, по его венам, никто не сомневался, все еще плыла темная личность, скрывающая в себе сотни страшных тайн и опасностей, но никто не хотел снова ее видеть. — Живописно, — быстро проронил лейтенант, войдя за старшим в комнату. И, что стоило бы сказать, он был прав. Чонин незаметно для других скривился: он внимательно изучал место предполагаемого самоубийства. Опираясь спиной на серый диван в стиле модерна, что стоял посередине минималистичной спальни, умерший мужчина раскинулся в луже собственной крови, что прежде неостановимо лилась из его паха. Голый, холодный и мертвый. Черные волосы, сухая кожа и зажатые мышцы. А возле согнутой в колене ноги, что стопой утопала в густой жидкости, валялся обмякший половой орган. Все тело свело. Ох, Чонин не хотел это себе представлять. — Скажите мне, — растянуто и крайне обезнадежено прозвучало с уст начальника прибывшего наряда, — как это, черт подери, произошло? А Чонин, сжав губы в тонкую полоску и опустив понуро руки вдоль тела, лишь вздохнул: — Понятия не имею.

***

Долгие стеллажи продуктов протянулись перед глазами, а Сынмин все ходил вдоль и, катя перед собой тележку с выбранными товарами, не мог найти отдел с соусами. Зачем в привычном ему супермаркете решили переставить местами всю продукцию? Однако он, и без того будучи уставшим после рабочего дня, хотел бы найти консультанта и высказать ему все, что он об этом думал. Он целенаправленно уже несколько минут катался туда-сюда из отдела в отдел, потому что просто не мог пойти на кассу, не купив всего, чего хотел, ибо холодильник дома полупустой, а приготовить хороший ужин было терапией. Да и к тому же интуитивное нутро очень явно подсказывало ему, что Чонин домой не придет, а приползет. — Наконец-то! — чуть ли руками не всплеснул, когда краем глаза в следующем ряду заметил заветный стенд с соусами. Казалось Киму, все его страдания закончились и совсем скоро он сможет оказаться дома и отдохнуть, как следует, пока вдруг, долго поисследовав каждый ряд, он не понял, что соуса, за которым он пришел, здесь не оказалось. Вздох. Он спокоен. Спокоен и так чертовски расстроен. Глаза то и дело цеплялись за баночки, что были так похожи на ту, которую он каждую неделю покупает, однако в них не было той дорогой сердцу изюминки. Чонин, впервые узнав, что Ким никогда не берет другие соусы только потому, что они не «особенные», рассмеялся прямо посреди магазина. Второй вздох. Рука тянется в карман длинного легкого плаща за телефоном. Сынмин не был уверен, что он может прямо сейчас позвонить Чонину, боясь отвлечь его от работы, однако время приближалось к шести, а к этому часу младший обычно уже был в офисе, даже если куда-то выезжал. Его номер отныне всегда был в закрепленных. Он был подписан, как и сотни других пар в отношениях, нежно и со смайлом сердечка в конце. Чонин сказал это глупо, да только старший знал, что он врет; Чонин был полон любви, которую, не всегда хотел признавать. — Привет, не отвлекаю? — быстро тараторит, как только гудки прерываются ответом на звонок. — Привет, — в трубке послышался усталый голос и Ким невольно улыбнулся: он точно знал, что Чонин будет столь убитым. — Нет, я свободен, все окей. — Какой соус мне взять? Я не могу выбрать. Секунда молчания заставила старшего отнять телефон от уха и неуверенно засмотреться на экран с мыслями, что в магазине связь может прерываться, однако в следующий миг из динамика послышалось удивленное: — Ты в магазине? Я же говорил, что заеду. Не будешь же ты нести продукты домой пешком. — Буду, — смело откликается. — И я почти что под домом, тут не долго. — Сынмин, твоя нога… — Моя нога никуда не убежит, — настойчиво прерывает. — Если я не буду ходить, будет только хуже. — Давай я заеду за тобой? Я почти закончил эту… безбожную гребанную работу с никому не нужными туалетными бумажками, могу приехать буквально через двадцать минут. — Чонин, соус. Ян даже не сомневался, что Сынмин, говоря это, улыбался. Что он привычно приподнимал уголки розовых губ мягких с неглубокими размышлительскими укусами, как делал это всегда, когда дело заходило за Янову гиперопеку. И приходилось сдаваться, играть по правилам старшего, чтобы после снова и снова возвращаться к нему и заботиться, чего Чонин делать, возможно, не умел, но желал всем-всем сердцем. — Как насчет острого с кари, чесноком и молотой зеленью? Там вроде как должен быть такой, — пожал плечами, протирая пальцами глаза. — О, вижу, — Ким находит быстро глазами цилиндричную баночку с желтой крышкой, ставя одну к другим продуктам. — Все, я скоро буду дома. Жду тебя. — Я постараюсь не задерживаться. До встречи. — До встречи, солнце, — Ким первый кладет трубку, опираясь свободной рукой на тележку и стараясь держать свой вес на здоровой ноге, ведь, сколько бы он не отмазывался, второе колено на изменение погоды каждый раз болело только сильнее. Он залезает в сумку, что стояла на раскладной перекладине-сидении, что обычно людьми использовалось для детей, рыская в кармашках в поиске банковской карты. Он уже видит, как приходит домой, как распластывается на кровати звездочкой в излюбленной затасканной домашней футболке, что больше походит по виду на половую тряпку, и пялиться в потолок, мечтательно размышляя о том, что вот-вот входные двери откроются ключами с брелком панды и Чонин упадет в его объятья, устало скуля и рассказывая обо всем на свете. И Сынмин будет слушать даже до самой ночи, даже до рассвета; будет слушать, пока не наступит следующая весна, чтобы проснуться с ним в одной постели ото спячки и потягиваться вместе после долгого сна, чтобы после руками игриво проводить по оголенной спине и чувствовать его рядом. Потому что он любил его. Он будет любить его всегда. — Тьма, — Ким подпрыгивает на месте от ужаса, когда его предплечье хватает морщинистая рука старой женщины. Широко распахнутые от испуга глаза смотрят на женщину, изучают ее лицо в рамке нежно-серого платка, полного непонятных ему эмоций. Он понимал только одно: она пыталась что-то сказать, да сама будто не понимала, что. — Тьма близиться. — Ну да… — едва смог промолвить. — Ночь же скоро. — Сынмин, тьма догонит тебя, не дай ей снова забрать тебя, — глаза женщины прищуриваются: в них блестками пианист видит невысказанное желание уберечь. Он не знал ее, не понимал ее, не мог осознать, что происходило. — Кто вы? — шепотом. Ответа не последовало. Только взгляд через густые короткие ресницы, только влага, сгустившаяся в уголке глаза, только тяжелое дыхание и мертвая хватка на его руке. — Кто вы? — Молодой человек! — все рассеялось; Ким обернулся на голос совсем юной девочки-школьницы. — У вас выпало. Она пальцем указала под чужие ноги, на место рядом с колесиком тележки. Карточка. У него выпала карточка. Сынмин быстро поднял глаза, взглянув на школьницу, что неловко сжалась под столь потерянным взглядом. Он оглянулся: женщины рядом не было. Ее не было нигде: ни возле стенда, ни где-либо поблизости. Она просто исчезла, как призрак, ходивший за ним по пятам. — Спасибо, — прокашлявшись, кивнул девочке, поднимая карту с пола и задумчиво прокручивая ее в руке, будто видел впервые в жизни. Реальность на мгновение ускользнула от него, оставив далеко в расплывчатом зазеркалье. А глаза сами собой продолжили искать единожды увиденную фигуру. Он глянул на место, где старуха только что стояла, да только ни следа не осталось; он осмотрел отдел перед собой: несколько людей, выбирающих себе продукты — они никак не связаны и не знают друг друга, они мимолетные незнакомцы, что больше никогда не пересекутся в этой жизни. Но женщина, тьму ему предсказавшая, бесследно исчезла. И мир за ней погрузился в дымку неосознанной опасности. Пианист прочистил горло, сжав невольно ручку тележки и в следующий миг покатив ее в сторону касс самообслуживания. Единственное, чего ему хотелось — поскорее оказаться дома.

***

У Ян Чонина никогда не было дома. У него обитель, полно книг, света и лишь мнимой темноты, что сочилась не из стен, а из его тела, сквозь каждую пору, сквозь каждое касание. Он жил за границей нормального, связывался с людьми, как с инопланетным неразумным существом. У Ян Чонина была работа — способ драматично отвлечься от вечно превалирующих мыслей в голове: его никогда и никто не захочет видеть с собой рядом; его никто и никогда не захочет любить по одной весомой и всеми видимой причине — он был ужасным. Он не умел любить никого так же, как никто не умел любить его. А потом был Сынмин. И «Сынмин» было синонимом ко всему, что вывело полицейского на путь света. Сынмин был домом. Сынмин починил его, позволил в первую очередь Чонину полюбить себя самого. Замок провернулся в замочной скважине. Маленький пластиковый брелок панды с листком бамбука раскачивался в воздухе, точно маятник, прежде чем полететь вместе со всей связкой на пуфик в прихожей. Дома пахло кофе, пахло теплым ужином и просмотром серии документального детективного сериала на телевидении; дома пахло Сынмином, пахло его одеждой; пахло любовью. Ян упал спиной на черную дверь, глубоко вдохнув сквозь приоткрытые пересушенные губы: они покрылись ранами от укусов — жестоких и беспощадных. Это было странной привычкой. На кухне, в которую вел коридорчик прямо перед ним, щелкнул закипевший чайник. Наверное, примерно так же щелкало нечто, похожее на рычажок в голове следователя, когда он оказывался здесь. Ведь каким бы ужасным день не был, сколько негатива в его жизнь не приносил, заставляя в груди все переворачиваться вверх дном и закрывать глаза, чтобы открыть их и снова стать капитаном Яном, стоило оказаться в этих стенах, все проходило. Все раны заживали. В его душе снова прорастали полевые цветы, что однажды Ким Сынмин посеял в его венах. Ким Сынмин, услышавший хлопок двери и, выйдя навстречу, сложил руки на груди и улыбнулся в безнадежно усталое лицо. — Я ненавижу свою работу, — чистосердечно признается. Старший молчит, посмеивается сам себе. Наверняка он намного раньше понял, что долгие размышления о смысле их новой жизни, что только и годится на то, чтобы просиживать ее на работе, было приходящим кризисом среднего возраста. Сынмин, даже с учетом исполнившихся полгода назад тридцати лет, не столкнулся с этим к тому времени. Ему казалось, он пережил глубокий кризис еще в двадцать пять: его люстрировали, он погряз в вине невзаимной любви к самому паршивому человеку в городе, а жизнь стремительно и безвозвратно теряла смысл. Он нашел его. Нашел его в Чонине. — Но знаешь, что я люблю? — вдруг замысловато спросил, не опуская головы и так же не спеша открыть глаза. — Что? — заинтересованно отозвался старший. Ян опустил голову. Ноги гудели от усталости, виски пульсировали, боль разгоняя по телу, а он лишь из-под ресниц смотрел на человека, который возвращал в его жизнь надежду. — Тебя. Улыбка, смущенно расцветшая на его лица, была раем. И Чонину казалось, он его не заслужил. Сынмин был слишком прекрасным, младший не верил, что он может подарить ему то, чего Ким действительно заслуживал. Ведь тот стоил звезд, он стоил буйных океанов, что сливались на горизонте с небом, порабощенным пламенем заката. И он стоил поцелуев, которые Чонин, скинув пальто, подарил ему, мягко приобняв тонкую талию. — А знаешь, — рассмеялся он в пухлые губы. — У тебя фамилия такая смешная. Сынмин недоуменно уставился в украшенное улыбкой лицо. — Просто сегодня документацию оформлял, и там у жертвы тоже фамилия «Ким», и… я внезапно задумался, что она так забавно звучит. Ким, Ким, Ким, — принялся разными интонациями произносить, безвыходно заставляя старшего залиться смехом от абсурда. — Сказал человек, у которого фамилия вообще означает «овца», — парирует. — Я, в отличие от тебя, ее не выбирал! — напоминает. Ведь действительно: Чонин даже не знал, кто дал ему имя, когда Сынмин в далекие годы юности полностью изменил свои документы. — Я тебе ее в паспорт зафигачу — будем вместе смеяться, — пианист уверенно кивает головой, строго сжимая губы. Секунда молчания, растянувшаяся на долгие минувшие через них галактики, превратилась в дерзкий взгляд: Ян вмиг прижал старшего к стене, приблизившись к любимому лицу и мимолетно, но глубоко заглянув в его карие глаза. — Хорошо, — коротко. — Что? — Ким смутился. — Ким Сынмин, — старший испугался серьезного тона. — Ты зафигачишь мне свою фамилию в паспорт? Минута. Абсолютное осознание приходило к пианисту куда медленнее, чем он того ожидал. Фраза, младшим сказанная, выбила из его легких воздух, заставив все органы перекрутиться в рогалик. — И желательно в ЗАГСе, а не в паспортном столе, и… — Чонин, я не тупой, я понял тебя! — голос ненароком повысился. — Ну мало ли! — фыркнул. — Ты молчишь, я уже было подумал, что мне придется искать более нормальный новый способ сказать тебе это, хотя я думал о том, чтобы сделать это уже... — его прерывают. Резко, быстро, губами к губам. Так, как столь давно Чонин прервал его. На похожей кухне. Два года назад. Ян был готов сказать это ему в тот момент. Стоя на той кухне напротив широкого белого окна. Любя так же сильно, как любил сейчас. И каждый поцелуй, внедряющий в душу северное сияние, возрастающее над южным небом, говорил ему «да».

***

Вдоль раскинувшихся по клумбе цветущих нарциссов и высоких первых тюльпанов, тянулись ряды широких домов. Чан помнил, когда их построили. Помнил, когда с этой территории снесли огромный особняк — нежилой и брошенный, с досками половыми треснутыми и крышей давно протекающей. В особняке жил дождь и ветер; дождь и ветер хранили в нем свою любовь и убегали от устроенного в бурю хаоса, точно они не были причастны. Однако несущие стены из камня и дерева падали, пыль и песок поднимали с дороги прямо в глаза. Чан помнил это, Чан был там. Ведь его лимитом было не время, его лимитом было не место — его лимитом было целое «ничего». И когда особняк давний разбирали на составляющие, и когда поверх его древней сырой земли сводили новые фундаменты, — он был там. Он лично отдал приказ построить, уходя в неподалеку стоящий офис главного инженера. — Чанни! — раздалось прочти душераздирающим криком, и если бы Бан не жил с Минхо порядка тысячи лет, он бы несомненно подумал, что хранителя режут живьем. — Да? — откликнулся через весь этаж. — Как на счет этой? — тихий хлопок: и вот Ли уже во всей красе перед ним стоял, прикладывая к груди нежно-кремовую рубашку и игривыми рюшиками у воротника. Младший оценивающе взглянул, будто Минхо не подходила вся одежда этого мира, и будто бы хоть что-то действительно могло сделать его менее красивым. Теплый свет большой люстры падал на острые плечи, облаченные лишь майкой и едва скрывающейся придерживаемой рубашкой, темно-красные волосы переливались медью, блестели — они были роскошью. Ведьмак, ловя себя на том, что неприкрыто начинал таращиться, ничего старшему не отвечая, беззаботно пожал плечами: — Я думаю, она подойдет тебе, как ничто другое. И Ли, так широко улыбнувшись, на месте натянул ту на худой торс. Он считал, что Чан не прогадал, когда окинул себя взглядом в отражение темного в ночное время окна. Их совершенно не смущало, что вот-вот на часах с маятником, стоящих по центру большой гостиной, пробьет полночь, ведь Минхо во всей своей красе летел сквозь время. Еще несколько дней назад он раздобыл не без магической хитрости билет на богатую оперу в закрытом зале одного из театров старого Нью-Йорка. Главной мечтой навсегда будет оказаться там с Чаном, держа его за руку, и двумя парами глаз осматривая все вокруг с нескрываемым восхищением. Но они не могли: между хранителями уже как два года была уложена строгая договоренность о том, что они не могут покинуть страну, а тем более континент в одно время и оставить свидетелей без защиты. Даже когда их главный враг бесследно исчез, забрав за собой то единственное, что давало Минхо бессмертную жизнь — книгу живых, они привыкли бояться за жизнь и души тех, кого поклялись охранять. На сердце, даже если Ли считал, что такого не имеет, все еще был шрам: однажды он уже их не спас. Подобного, даже если жизнь у тех была «последней», вечный больше не допустит. — Все? — уточнил он, приподняв брови в привычной манере, а Бан ему на то уверенно и улыбчиво кивнул. — Ничего не произойдет, пока меня не будет? — Нет, — младший смеется. — Хорошо проведи время, и если что-то случиться, тут же шли сигнал. — Я буду один с необъятной магической силой за дурное количество километров от тебя, в полной безопасности, но ты продолжаешь беспокоиться, хотя у самого под боком, за четыре квартала, два самых желанных для далеко не одного человека в этом мире тела. — Да, я знаю, — парень склоняет голову к плечу, смотрит в большие янтарные глаза. — И я позабочусь о том, чтобы ты, как и они, был в безопасности. Поцелуй пухлых губ приземляется на высокий ровный лоб. Минхо ладошками ползет по могучим плечам, исследуя пальцами ткань черной толстовки, покрытой катышками. Он знал, что Бан прав: ничего не может произойти за несколько часов его отсутствия; к тому же, что верно, его обязанность, как хранителя, изжила себя: нет книги — нет его. И, получая шанс жить лишний теплый и холодный день, Ли всеми силами заставлял себя не думать о том единственном весомом факте, гласящим правду: если Джисок вытянет все силы из книги, и она рассыплется прахом, ее вечный хранитель останется пылью на ветру подобно ей самой. А пока этого не произошло — он сквозь время и пространство оказывался за считанные мгновения в людной толпе на ином материке. И жизнь, что перед ними разрасталась сотнями прекрасных дорог, не предвещала абсолютно ничего плохо: она цвела, она светилась, она продолжалась наступившей весной. И каждый был в этом уверен. Каждый знал, что уже как два года, за спиной в некие моменты кажущихся вечностью, они были далеки от «серийного-убийцы-черного-мага-желающего-лишить-их-перерождения». Это было необратимо: они стали людьми, они работали и жилы от выходных к выходным, они пересекались на улице, они вместе ходили в бары, чтобы никогда в жизни друг друга не забыть. Они были частью этого мира, зная, что когда их не станет — он умрет. Умрет все живое, все неживое, все светлое и темное. Все погрузиться в безграничный, вечный мрак. Все, вышедшее из хаоса, вновь в него окунется. Но мир цикличен. И не важно: погибнет он или нет; умрут они или каким-то чудом снова откроют глаза, слыша свой младенческий крик; начнет ли кто-либо снова за ними гнаться — все потеряло значение. Все. Только потому, что мир цикличен и думать об этом имело немного меньше смысл, чем ноль без палочки. Ведь в Чанову дверь постучали. Отчаянно, громко, когда время было позднее соседских визитов. Он знал — это не Минхо. От Минхо пахло магией, пахло очарованием его способностей хранителя. За дверью был человек: смертный, из костей, из плоти — никакой особенности. Лицо человека этого, искажалось в боли. Он умолял помочь, а Чан в это лицо, смотрел и вспоминал, сколько кошмаров он с ним видел. Человек, которому лицо принадлежало, обрек его на страдания. Человеком, которому лицо принадлежало, был его когда-то лучший друг.