Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Бирмингем, 1853 год.

— Кант писал о хаосе, — лениво протянул Минхо, поднимая острые, подведенные черным карандашом глаза к небу. Однажды Селена уломала его накрасить глаза, сделать, как она выразилась, боевой раскрас. С тех пор все ее черные карандаши для глаз принадлежали хранителю. — Да, я читал, — Чан с улыбкой смотрит в его точеный аристократичный профиль. Дух перехватывало, дыхание спирало — Бан боялся потерять сознание от восхищения каждый раз, когда его взгляд падал на старшего. — Они вернулись к этому хаосу, — его голос устало понизился. Карие очи опустились в землю, что просматривалась из-за лошадиных ушей: его вороная кобыла размеренно шла рядом с чановым гнедым жеребцом по каменистой лесной тропе. Минхо редко говорил; еще реже говорил с Чаном. Несознательно он начал избегать его два года назад, после дня, когда они со свидетельницами вышли на прогулку в прохладный летний день. В Лондоне всегда было холодно. Он ненавидел холод, но при этом, понимая все, нарочно дарил его Чану. Даже когда смотрел ему в глаза, он был жесток, был остр и резок: Ли не жалел его и не хотел жалеть. «Я люблю тебя, Минхо. Как мужчину люблю» — сказал ему младший хранитель два года назад, сидя в таверне, когда свидетельницы отлучились. Минхо вылил на его голову стакан водки, прося остыть. Ему было стыдно. Но стыда ощущать он не должен был. Ведь у Ли Минхо нет эмоций. Тогда почему же, вспоминая тот день, ему больше всего на свете хотелось извиниться? — Думаешь, они скоро вернуться? — вырывает себя из мыслей и на ведьмака глядит. Тот ему в ответ улыбается. Его короткие волосы растрепались, когда они галопом сбегали с холма, потому что весело. Минхо не смеялся. Но ему нравилось слушать, как смеется Чан. Он никогда этого не признает, потому что он его не терпит. Свидетельницы умерли двумя днями ранее. Хранители похоронили их на кладбище в католическом соборе рядом с центром столицы Англии. Селене нравился Лондон, а Амелии нравилась Селена. Они умерли в один день с разницей в двенадцать часов. Старшая — близко часа ночи; младшая — совсем немного после полудня. Серая жизнь Минхо была полна света только когда они и Чан были рядом, но он не должен был об этом переживать, ведь он способен видеть в темноте. Тогда почему тревога снова и снова закрадывалась в сознание? — Я думаю, им стоит хорошо отдохнуть, — Бан, держа одной рукой поводья, второй упирается в колено. Его черный плащ нелепо свисает с плеча. Он был ужасно глупым. Ли не переносит его глупость. — Знаешь, мир так быстро развивается: как проснешься новым днем — уже что-то новое придумали. Уникально. — Это ты еще не видел технологии из Древнего Египта, — повел старший бровью. — Поверю тебе на слово. Воздух пах дождем, холодом, сырой коркой из осеней листвы. Минхо искренне ненавидел холодные поры года, включая осень, даже если его создательница часто напоминала, что его фактический день рождения именно осенний день. Ли ее не слушал, потому что толком не хотел: он не человек и не должен к ним себя причислять, отсюда и потребность в отмечании дня рождения не было, как бы его не убеждали в обратном. Через полмесяца ведьмак обязательно с улыбкой от уха до уха с самого раннего утра напомнит ему о «празднике», и со словами «С именинами, Минхо» рассмеется, а после назовет его возраст и Ли закатит глаза. Книжник не понимал, зачем ему Чан. Зачем он им. От него были только проблемы. Только шум. Минхо не нуждался в защите. Он намеренно упускал тот факт, что когда немного больше ста лет назад его похитили коллекционеры, спас его именно Бан. И о том, что когда он по собственной безалаберности потерял книгу Живых, помог найти ее именно Бан. И даже о том, что когда он засыпает в холоде в те отрезки времени, когда свидетели отдыхают на небесах, он находит тепло в бановых руках, засыпая с ним спиной к спине. Ли принимал это как должное. Он никогда не задумывался о том, что Чан правда любил его. Ведь он был монстром в синтетической оболочке, которого не было за что любить. Тот, кто создан из звездного света был сотворен руками человека и Бога с целью нести в мир их миссию. Тот, чьи волосы были сотканы из языков необузданного пламени, а глаза — из многогранной коры вечных деревьев, скрывающих некому невидимые знания, устилающих долину Верхнего Нила. Тот, чья кожа слеплена из песка и жемчуга, рукой сотни божеств найденных на дне великого моря. Тот, чей голос — истинное дыхание ветра. Тот, в руках которого оружие — мир, а мир — оружие. Чан не нуждался в ответной любви. Он просто хотел, чтобы Ли Минхо всегда был рядом. В воздух моментно взлетели десятки воронов — пространство покачнулось от их крыльев, когда тот, кто потревожил покой хранителей леса, спрыгнул с разлогой ветви дуба и, перевернувшись в невесомости, приземлился на умело согнутые в коленях ноги. Кони хранителей заржали, встав на дыбы: их страх был ощутим на ощупь, как дым, породившийся из огня их ужаса. Минхо шипит, отводя поводья и умело отворачивая свою кобылу от незнакомца, силу которого он, даже не пытаясь, мог ощутить кожей. То же самое вмиг почувствовал Чан: молодой парень, наскочивший на них явно не с самыми мирными намерениями, был опасно могущественным. Воздух звенел. Искрился. В глазах плыло от необузданного контраста: как сталкивается горячий и холодный ветер, образовывая в бесконечный прериях торнадо, так хранители встретились стеной с той тьмой, которая лилась из глаз того, чего лица они не видели. Книжник отходит назад, не слезает с коня; его тут же защищает младший, выхватывая боевой бо, что оказалось сложенным на его спине. Резкое движение рукой: оба острых конца раскладываются и резко звенят в напряженном пространстве, кислород в котором с каждым мигом все больше походил на густую водную гладь. — Покажись, чужак, — приказывает низко Чан, прикрывая Ли, что оставался в седле, собой. Боевая поза и готовность отбить атаку — он не был настроен позитивно в ответ на темноту, которой, на самом деле, боялся. — Чужак? — легкий, почти издевательский смешок срывается с губ. Незнакомец все еще стоял к ним спиной, лениво разминая шею. Ведьмак поверхностно дышит, но не теряет бдительности: он следит за каждым крохотным движением парня, а когда тот медленно, почти невесомо поворачивается к ним лицом, кровь в жилах стынет. Беловолосый, зрелый, возмужавший — его черты изменились, заострели, вытянулись и стали такими неузнаваемо мужественными, но кое-что в них было неизменным. Глаза. Чан видел эти глаза. Он видел в них Вселенную. Не видел ни капли тьмы в их непроглядной ночи. — Джисок?.. — голос надломился. Чан сложил бо, попытался ступить шаг навстречу тому спокойствию, которым чтец дышал. — Чан, нет! — Минхо резко отдернул его силой назад. — Не знаю, кто это, но это не тот, за кого ты его принимаешь. Младший хотел возмутиться, его легкие расправились воздухом, вселились в него вакуумом, потому что сердце шептало: Ли ошибается. Губы растягиваются в гримасе непонимания, боли, осознания, что они оказались здесь сейчас спустя восемьсот лет. Минхо видел в незнакомце с белыми волосами опасность, Чан — потерянный шанс все исправить. В тот момент он правда подумал, что может быть прощен. Однако вдруг Джисок улыбнулся. Уголки пухлых губ приподнялись вверх, щеки заалели и покрылись милыми, ласковыми на вид ямочками — последней детской чертой на его взрослом лице. Но ведьмак был его лучшим другом; был тем, к кому Квак приходил по ночам, бежав по коридорам, потому что в них были те, кого не видел никто, кроме него; Чан прижимал его к себе во сне, обещал, что они уйдут. Он врал ему. Но он знал чтеца наизусть. Вспоминал о нем каждый день, боясь забыть. Мальчик с обсидиановыми глазами был его маленьким братом. И Чан знал, что Квак улыбался не так. Губы ведьмака задрожали в напряжении: — Ты не Джисок. Губы парня растянулись шире — отныне улыбка походила на кровожадный оскал, оголив белые острые зубы. Жемчужные пряди растрепал ветер и этот порыв, точно волна треснувшего ледника смыла черноту в его глазах. Их поглотила чистая белизна. — А я уж думал, прокатит, — хищно смеется и Минхо реагирует быстрее: он спрыгивает с седла и отбивает от Чана удар темной материи, что подкралась из-под ног. Он потерял бдительность. — Соберись! — рычит, отталкивая ведьмака и глядя на него собранно, с прищуром. Сердце младшего хранителя, пропитанное любовью к миру, который смотрел на него угрюмо, разбилось на тысячи пыльных осколков. — Джисок, что ты наделал? — его бо звенит в воздухе: он нападает на чтеца, однако тот отталкивает оружие голыми руками. Полученные порезы от наточенного лезвия заживают быстрее, чем бьется чаново сердце. — Мое имя Черномаг, — вежливо поправляет: в его руке закручивается огненный шар, светящийся фиолетовым током. — И я хочу книгу Живых. Миг: Квак замахивается над Минхо, который, подпрыгнув высоко в воздух, точно вольная птица, намеревался нанести удар первым. Ведьмак развернул бо, занося его центром — неострой частью — над телом Черномага, однако вдруг все это рассеивается. По Джисоку ударяет сгусток энергии и во мгновении ока Бану удается разглядеть: это был фантом. А за их спинами — мужчина. Лицо покрыто тенью, старательно спрятано под огромным темным капюшоном безграничного плаща. Страж. Так выглядели стражи в Башнях. Книжник глухо ругается, когда, теряя связь с реальностью, осознает, что теперь противника у них может быть два. Мир раскололся пополам, однако незнакомец мирно поднял руки, низким голосом подгоняя: — Бегите. Времени в обрез. Бан кидает взгляд через плечо: прикованный к земле фантомом Черномаг выкручивался, точно уж, собственноручно пытаясь вытащить из своей шеи темную удушающую материю. У них не будет другого шанса, и листва шуршит под ногами, путает, мешает, но страж нетерпелив: — Бегите! — кричит, командуя и Ли, хватая младшего за воротник, оттаскивает прочь. Ли понятия не имел, кем был юноша с белыми волосами, но зеленые глаза, блестящие, как северное сияние в пожаре, тянулись к нему всем своим естеством. Оставить тут его означало попрощаться с хранителем и потерять его навсегда. Минхо на дух его не переносил, но в тот момент понимал, что не был готов бросить его. Когда они седлали испуганно ржащих коней и срывались галопом прочь, Чан смотрел только на того, кто назвал себя Черномагом. — Ты! — хриплым, едва различимым шепотом шипит Луна в тень капюшона того, кого узнает, не глядя. Сильная рука, не колеблясь не мига, поднимает занятое ею тело за шею, за которую ведьма панически хваталась. Она бы не умерла: подсели в нее хоть сотню фантомов, их не хватит, чтобы убить кого-то столь могущественного, как она. Однако задыхаться вечность казалось непривлекательной перспективой. Старшая чувствует хватку на глотке остервенелой: парень в плаще не заботился о ней ни на миг, ему было плевать. И ему вовсе не было жаль, когда он силой пригвоздил белоглазую к жесткому стволу, подняв над землей. Вторая рука быстро срывает с головы капюшон. Ткань электризуется о коротко обстриженные черные волосы, что около ушей были едва ли не выбриты на лысо. Поперек брови тянулся шрам, почти задевающий глаз. Ярко-голубой глаз — их свет ослеплял, сила в них ужасала. Ведьмак смотрел в лицо, которое Луне не принадлежало со скорбью, что граничила с ненавистью так сильно, что это пугало. — Как ты нашел меня? Меня в Лондоне толком не было, — ведьма и не думает сдаваться, ехидничая. Голубоглазый молчит. Его лицо расслабленно, губы едва заметно сжаты, а вокруг глаз темные круги — следы тьмы, что захватывала его изнутри, мучая бессонными ночами. Он смотрит. Долго, непрерывно, не моргая. Ее лицо ненастоящее — его хочется содрать, смыть, хочется увидеть ее настоящую, чтобы разодрать на куски, выжать всю кровь, расстрелять и повесить. Запытать до вопля. Заставить ее умолять о смерти. Лезвие разрезает воздух резким взмахом: ведьмак просовывает над своими пальцами, пережимающими чужую трахею, лезвие мастерски выкованного кинжала. Его ручка блестела десятками драгоценных камней. — Оу… — Луна по-настоящему пугается. — Слушай, Чонсу, давай договоримся, а? Мы ведь можем… — Он простит меня за это, — Ким перебивает грубо, напористо, вжимает лезвия в кожу достаточно, чтобы придавить, но не порезать. В глазах застывают горные диаманты — слезы потери, с которой Чонсу смириться не удалось. Ведьма кидает на него взгляды с неуверенностью, потому что знает: простит. Конечно же Джисок простит ему, если ведьмак убьет его вместе с Луной прямо тут и сейчас. — Верни мне его! — Не могу! — возникает, едва говоря от чувства неконтролируемого удушения. — Ты сам провел ритуал! Ким дышит загнанно, раздувая ноздри и агрессивно хмуря брови; его глаза пышут огнем. — Лжешь, — хрипит. — Я не идиот, Луна. В манускрипте все было изложено в малейших подробностях, я не мог ничего пропустить, но почему-то вместо Джисока контроль получила ты. Или ты говоришь мне почему, или я убиваю тебя тут и сейчас. — А может на самом деле он не любил тебя? Не факт, что ритуал работает в одну сторону: любовь же, наверное, должна быть взаимной… Лезвие надавливает на кожу опасно сильно: капля крови рубиновым отблеском блестит на металле. Она знает, что это убьет ее. — Ладно, шутка, шутка! Зачем воспринимать все в штыки? — Нехорошее время ты выбрала для шуток, — отрезает Ким. — Говори, почему ритуал не сработал. Она не скажет. Чонсу понял это раньше, чем она замолчала, прикусив язык и посмотрев на Кима с напыщенностью, граничащей с сожалением. И она не признается, сколько не угрожай или умоляй: тайна, которую хранила ведьма, была чем-то для нее важной. Эту тайну она унесла с собой, убив Джисока и воскресив его, однако заточив внутри собственного сознания без малейшей надежды выбраться на волю. Теперь чтец был пленен внутри нее. Его сила отныне ее сила. Ким понял все давно, еще два года назад: поддаться, позволить им совершить акт своей величайшей любви, которой она, кусая локти, жалко завидовала, а после, получив желаемое, прикрываться маской Квак Джисока, чтобы заполучить книгу Живых — единственную существующую вещь, способную вернуть ее тело и душу к жизни. Чонсу знал, что она сделает все, чтобы заполучить ту: она убьет свидетелей, убьет хранителей, убьет его — кого угодно, но книга окажется в ее руках. Тогда миру придет конец, а цивилизации, что близилась к своему пику на рассвете, безвозвратно падет. На пьедестале света, что восстанет из пепла, окажется Луна, как предводитель восстания темной магии. И она сделает это руками Джисока, зная, что тот, кто охраняет хранителя книги, слаб к мальчику с черными глазами. Чан никогда не сможет убить Квака и она воспользуется им, как марионеткой. Поняв запутанный план, Чонсу бросился следить за хранителями, зная, что рано или поздно он выйдет на ту, кто похитил его возлюбленного. — Говори! — удушливый, потерянный, отчаянный крик вырывается из горла и Ким постыдно принимает то, что стоит на грани панической истерики. Она забрала у него Джисока. — Не могу, — из последних сил шепчет, чувствуя, как ее голос пропадает. — Чонсу, — она зовет с чувством проигрыша: — Не делай этого. Убьешь меня — Джисока никогда не увидишь. Я твой последний и единственный шанс вернуть его. Просто позволь мне высказаться. — Я не мешал тебе говорить, — истерички смеется тот в ответ. — Ты приставил к моему горлу единственную вещь, которая может меня убить, идиот! Где ты вообще его взял? Он пропал вслед за Одом! — Неужели ты думаешь, что Од бы забрал кинжал с собой, куда бы он не делся? Луна закатывает белые глаза. Безысходность выглядела именно так. — Пусть, — плюется на все. — Выслушай меня и, возможно, мы сможем найти компромисс. Мне нужна книга Живых: она оживит мое тело и мне больше не придется кочевать из человека в человека. Я отдам тебе Джисока — целого и невредимого, более того, книга способна на многое, если опираться на мою теорию — она может лишить его проклятья слышать голоса мертвых, понимаешь? Он будет свободен от них, — видя, как меняется выражение лица ведьмака, Луна чувствовала вкус недалекой победы. — Существуют артефакты, Чонсу — предметы, которые хранят в себе частичку божественной энергии. Используя их можно подчинить весь мир. Не в том смысле, что я собираюсь установить свое мировое господство, нет: для такого мне эти безделушки не нужны; однако подумай: ты бессмертен, но Джисок — нет. Когда я освобожу его, он снова станет чтецом, а чтецы почти невосприимчивы к магии, и он не сможет стать бессмертным, как ты. Вы проживете вместе одну жизнь, одну крохотную жизнь длиной в каких-то шестьдесят лет, но я могу предложить тебе кое-что другое, — темные глаза заполняются хитрым отблеском, в котором Ким, теряясь, находит одно: искренность. Ведь Луна никогда не врет. — Ты и он можете стать свидетелями, если найдете все артефакты, включая книгу Живых. Вы сможете перерождаться снова и снова, проживать новые жизни и любить друг друга вечно. Весь мир будет на ваших ладонях. Впрочем, на свидетелях держатся столпы мироздания, и если они падут, а они должны пасть, чтобы вы стали новыми хранителями баланса, мир тут же начнет рушиться. Этот процесс неотвратим, однако, знаешь, я немного ближе к богам, чем к людям, и если я наберусь достаточно силы, то сумею выдержать планету в целостности, пока ваши души не пройдут трансформацию в души свидетелей. Вы станете теми, на ком будет держаться баланс, я — богом, который будет охранять вас. Сумасшествие. Чонсу разочарованно выдыхает, его голова опустошенно опускается, а глаза, намокшие, безнадежно закрываются. Луна была сумасшедшим духом, который уничтожал все на своем пути и норовил убить его на каждом его шагу. Ким осекает себя. На мгновение он правда поверил, что надежда есть. — Ты окончательно слетела с катушек, — мотает головой и жмурится: виски трещат. — Нет, Чонсу, подумай сам, — ее голос почти пропадает. — Это величие, с которым больше никто не поспорит. Это твой чертов шанс! Всю свою жизнь ты жил ради того, чтобы защищать Джисока, чтобы спасать его, и упустим момент, что это он постоянно вытаскивает твою задницу из вселенского масштаба проблем, но теперь у тебя есть возможность подарить ему то, чего он на самом деле заслужил! — громкий кашель вырывается из горла: он режет в глотке сотнями ножей. — Я терпеть его не могу! — признание кажется смехотворным. — Но ты… Ты любишь его. Одним выстрелом мы можем убить двух зайцев, Чонсу, мы можем работать вместе, нам всего лишь нужна одна гребанная книга Живых и ты получишь все, о чем грезил почти тысячу лет. Ты получишь… Джисока.

***

Понурость. Грязь. Десять тысяч бессмысленных голосов. Ни в одном из не было ни капли родного. В них был пьяный тон, в них была приближающаяся смерть и старый акцент. В них был молодой смех и глупые шутки. В них были драки и были шлепки по ляжкам красивых девушек из баров. Одному такому смельцу два года назад Чонсу сломал руку. Ведьмак хорошо понимал, что это никак не поможет уменьшить процент насилия, но он вылавливал таких в то время, когда найти Луну, похитившую Джисока, не удавалось. Но вот они двое сидят тут: в самом центре глупого города, который шумит, будто не знает слова «сон». Ночь. Пасмурность. Огни улиц и бледные фонари мешают разглядеть звезды, даже если Ким понимал, что не способен смотреть сквозь дождевые облака. Он бы хотел, чтобы прямо сейчас на них грянул ливень. Тогда бы он мог сказать, что не способен плакать — все это лишь дождь. Все проблемы от дождя. Луна шмыгает носом, держа у шеи почти полную бутылку коньяка на шее. Он был как раз из погреба: холодный, как компресс. Внутренние раны заживляет не хуже, как отметила сама белоглазая, но Чонсу не посмеялся. Он был обижен. И зол. Он был очень зол. — Почему она не заживает? — спросил он спустя стольких часов тишины, когда указал на оставленный собой же порез на чужом горле. Луна лениво повела бровью: — Раны от этого кинжала заживить невозможно. Они затягиваются сами, прямо как у обычных людей, — девушка чувствует, как тяжеловато ей говорить, однако все это отныне кажется бессмысленным. Она опрокидывает бутылку, делает большой глоток и сует ту младшему, а когда тот вертит носом, цокает языком: — пей давай, не выкаблучивайся. Моментно переглянувшись, ведьма ощутила, как на деле сильно ей хочется отвернуться. Не хочется смотреть ему в глаза. Не хочется, чтобы и он смотрел в ее: эти глаза ей не принадлежат. Может быть, однажды, спустя еще сотню лет, она признается, что ей стыдно за этот побег. Стыдно за большую часть того, что она сотворила с любовью этих двоих по причине простой зависти. Это было бессмысленно и гнусно, но она не славилась совестью. И, оказывается, это чувство паршивое. — Так нельзя, — голос Кима дрожит, точно на грани истерики. Виски переливается в бутылке. Свет переливается в глазах. — Мы не можем убить свидетелей, это неправильно. — Влюбляться в чтеца тоже было неправильно, — пожав плечами, напоминает. — Но тебя это ни разу не остановило. — Это разный масштаб проблемы, Луна. Ты ведь не можешь сравнить божью коровку и стервятника. — А кто мне запретит? — смехотворно отрицает. — Ты живешь восьмую сотню лет, а все равно продолжаешь жить в рамках, ведьмак. Пора прекращать мыслить так, будто для тебя в этом мире есть границы. Ты практически непобедим, а с каждым годом твоя сила растет, а мастерство улучшается, и вопреки тому, ты мыслишь, как человек, — короткая пауза остается на губах голодом. Луна бы хотела, чтобы Чонсу поцеловал их без лишних мыслей и терзаний. Ей жаль, что это невозможно. — Башня научила тебя, что какой бы магией ты не обладал, ты не лучше и не выше людей, однако это не так: они ничтожны, ты — особенный. Так будет всегда. Иерархия не падет, пока не падет магия. А магия не падет, пока не падешь ты. Если ты согласишься на мое предложение, я сделаю все, чтобы никогда не позволить тебе пасть. Потемневшие, полные горя глаза окрасились по кругу синим пламенем. Ведьма никогда не расскажет ему о том, что находит цвет его глаз самым прекрасным проявлением синевы в мире. Луна видела: Ким думал. Видела, как тяжело давалось ему принять это решение. Сердце рвалось вперед, в руки духа, которая способна лишь придавать, однако парень свято, почти религиозно верил, что за столько лет, проведенных в Джисоке, она стала лучше. Он надеялся, что чтец способен ее изменить. Закрывая глаза на осознание, что взрослого человека, прожившего не одну тысячу лет, перевоспитать нельзя, Чонсу всяко возвращался к пониманию, что Квак Джисок способен на многое. И, возможно, однажды он пожалеет. Возможно, Квак возненавидит его за то, что мимолетно промелькнуло в этих голубых глазах. Подобно небу, когда души возносятся после своей смерти. Подобно свободе, шанс на которую был только один. И этот шанс был ведьмой, имени которой Чонсу не знал. Ким сглотнул. У него была несчастливая жизнь с эпизодами разноцветных салютов, будто олицетворение биполярного расстройства. Считая дни, проведенные без того единственного, ради которого хотелось жить, ведьмак ужаснулся, когда счет перешел на тысячи. Он знал, что следующее послезавтра обернется для него смертью, если рано утром в постели рядом с собой он не найдет с закрытыми глазами руку, которую страшно отпустить. — Поклянись, — почти шепотом заумолял. — Поклянись, что не обманешь меня снова. Пообещай, что не отступишь от меня ни на шаг, и всегда будешь тут, и мы будем работать вместе, и ты не станешь врать. И что расскажешь, почему ритуал не сработал. — Обещаю, — не думая ни мгновения, тихо отвечает. Ветер обжег лицо. Шея болела. Порез от кинжала по-прежнему жег. — И я расскажу. Только не сегодня, не завтра и не через месяц. Когда получу свое тело, а наши с тобой пути разойдутся — я расскажу. Я буду держать мир на своих плечах, пока он не сможет держаться на ваших с Джисоком. Я клянусь оберегать вас и быть вашим хранителем, чего бы мне это не стоило, потому что это будет честно. Ни капли честного в ней не было. Ни капли верности миру и его заповедям. Единственным, что было больнее, это понимание: Чонсу знал, какую цену ему придется заплатить. Он лишь хотел верить, что однажды Джисок сможет простить его за это.

***

Лондон, 1888 год.

Нож рассекает воздух, как блеск света. Брызг крови попадает на темную мантию — на единственном блике фонаря тот, кто под ней скрыт, кажется черной дырой. Она станет поглощать каждый элемент существования, пока не уничтожит все и не ощутит за это ни капли жалости. Ей не будет за это стыдно. — Я должна была его убить, вообще-то! — сверкнула Луна белыми глазами, спрыгнув с невысокого здания. Чонсу был готов поклясться, что слышал, как ноги Джисока грубо хрустнули в коленях, ломаясь от приземления, а сразу после срастаясь за считанные мгновения. — Надо было быстрее идти, — отворачивается. Тело мужчины, сердце которого остановилось от точного удара острым лезвием, окончательно развалилось по земле. Ведьма фыркает ведьмаку в спину и косится на его затылок потемневшими глазами, однако ничего не говорит: бессмысленно. Иногда Ким становился более чем невыносимым. Девушке временами казалось, что все это было ей лишь на зло, даже пусть ее сердце, которого, Чонсу считал, та не имела, тянулось к прощению. Она никогда на него не злилась. Луна толкает голову мертвеца подошвой тяжелого ботинка, носки которых были запачканы в грязи лондонских трущоб, и низкая шляпа убитого падает в лужу. Лицо средних лет мужчины показывается свету, который дух способна только поглощать. — Все-таки он был коллекционером, — лениво бормочет, не зная, слушает ли ее младший. Отодвинув край воротника незнакомца, девушка раздраженно выгнула бровь. На шее мужчины четко просматривался выжженный знак клейма в виде двух полукругов, отдаленно напоминающих прописную букву «Х». Охотники на особенных. Преследователи сверхъестественного. — Значит, те девушки, которых он убивал, были ведьмами, — скинув капюшон, коротко молвил ведьмак. Он мельком взглянул в лицо убитого. Гадкое, вытянутое, напуганное. Последнее, что он чувствовал, был страх. Чонсу питался его страхом и чувствовал, как его кровь чернеет от одной лишь мысли о том, что, оказывается, это не так ужасно: вселять в людей панику и забирать у них жизни, которых они не заслужили. В их насквозь прогнившем мире, в этом клочке времени, заключенном в купол над ночью трущоб, бога не было. Он сюда не заглядывал. Он здесь ни разу не бывал. Он не слушал ни одной молитвы, которая была произнесена устами тех, кто здесь умирал. Киму становилось интересно: молился ли этот мужчина, прежде чем успел понять, что заточенный нож парня с ярко-голубыми глазами оказался между его ребер. Джек Потрошитель. Луна улыбнулась, когда услышала, что Чонсу хочет убить его. Луна погрустнела, когда поняла, что он серьезно. Ким бросил нож в его ноги и ушел прочь. Ведьма в теле Квака задержалась на мгновение, обведя мертвую фигуру белым взглядом, а после, окрасив свои глаза в человеческий черный, отправилась за компаньоном. Рассвет медленно разливался на горизонте. — Он не знал, где свидетели, — Ким дернул щекой. Весь его вид давал понять, что злость бурлила в его венах. Луна медленно покачала головой. Она хотела признаться, что в тот миг думала ни о книге, ни о других артефактах, ни о свидетелях, которые могут к ним привести; ее голову от и до заполнили темные мысли и жаль. Даже если Ким намеренно отрицал, что на подобное старшая не способна, это не мешало ей чувствовать столько же, сколько чувствовали другие. — Ты стал другим, — нехотя призналась. Чонсу замолчал. Его руки прятались под темной тканью, лицо наполовину скрывалось тенью плаща. Ведьма ненавидела, когда он прятался. Ненавидела все то, что он делал, чтобы убежать от нее, даже если знала, что убегал он от лица Квак Джисока, которого не мог коснуться. — Люди меняются, — отрезал. — Ты не человек, Чонсу, — напомнила без капли гордости. Лишь сказала правду. — Ведьмаки не склонны меняться так часто и сильно, как люди. Особенно бессмертные. Ты застываешь во времени не только телом. Мне не нравится, что ты стал так много убивать. Джисоку не нравится. Ким остановился так резко, хватая ведьму за плечи и встряхивая, что та опешила, уставившись черными глазами в нахмуренное лицо. Желание что-то сказать вылилось в тишину: в гробовую, мертвую, отчаянную, полную одного единственного глубокого вдоха и потерю надежды. Он отпустил. Просто пошел дальше. — Мы не хотим, чтобы ты становился убийцей, который просто преследует свою цель. — С каких пор ты используешь «мы» по отношению к вам? — голос дрогнул удивлением. — С сегодняшнего дня, — улыбнулась по-глупому, догоняя. — Возможно, я немного погорячилась, когда назвала его несносным. Джисок не такой уж и надоедливый, когда преимущественно молчит. — Ты тоже, когда молчишь, не столь противная. Ведьма широко улыбнулась, глазами скользнув по темному небу. Она не хотела отрицать, но всяко не желала оставлять последнее слово за Чонсу, отчего протянула: — Если бы все человечество спало зубами к стенке сутками на пролет, мир бы стал лучше. Понимать, что Луна права — паршиво. Понимать, что она права в девяти случаев из десяти — тоже самое, что осознавать, что смерть близка. Белоглазая умела врать, да не врала из принципа: ей нравилось смотреть, как правда разбивает личности и сердца, как топит в мимолетной мысли, что правда у каждого своя, но истина всегда одна. Ей нравилось знать истину и нравилось держать ее как оружие. Когда девушка задумывалась о том, что истина, которую хочет знать Чонсу, убьет его, ей больше всего на свете хотелось соврать. Но она пообещала. — Хочешь знать, почему тогда в пятисотых, когда ты умирал от фантома, я дала вам еще несколько дней? — Луна видела, как Ким криво покосился на нее и захихикала. Улыбаясь после своей смерти реже, чем случалось полное лунное затмение, ведьма чувствовала, как рядом с младшим ей хотелось смеяться. Чонсу не хотел знать. Но ей было плевать. — Потому что мне толком магия не нужна, чтобы понять, что за тысячи лет своей жизни я еще не встречала людей, которые любят друг друга настолько искренне и бескорыстно, как вы двое. Даже с закрытыми глазами я вижу, что в отличие от всех вокруг, вы останетесь друг другу верны, даже если планета вывернется наизнанку. Признаюсь: мне не хватит фантазии, чтобы придумать ситуацию, в которой один из вас изменил бы другому. Даже под принуждением. Даже под дулом револьвера и угрозами божественного кинжала. Вы были знакомы восемьсот лет, а все равно брались за руки со страхом: «а вдруг он оттолкнет?». Вы не озвучивали свои чувства, будто боялись, что они ненастоящие. И мне они тоже казались ненастоящими, потому что я не привыкла, что кто-то все еще способен любить в этом сгнившем в ненависти мире, а вы каждый день просыпались с желанием поцеловать друг друга, при том целуясь раз в вечность, будто касались не губами, а прижимались лицом к тому, что или убьет, или не убьет — как повезет, а вы, напомню, не везучие. — Хватит, — резкий вздох заставил воздух содрогнуться. Пространству пробежалась рябь. Луна прикусила язык и, прикрыв глаза, остановилась. Ее небольшая фигура залилась светом восходящего солнца: кроваво-фиолетовый силуэт остался позади, куда Чонсу не хотел возвращаться. Он слишком хорошо знал, что склонен романтизировать прошлое, даже если в нем не было ничего хорошего. — Я пытаюсь подружиться! — почти отчаянно и раздраженно выкрикнула дух ему вслед, но это не помогло. На лбу складочки хмурости, в глазах — настоящая обида. — У тебя плохо получается, — ведьмак, обернувшись, дал понять, что не намерен продолжать разговор. Среди дней с плохим настроением, этот был худшим. Чонсу отказывался верить, что Луна правда старается; не хотел давать ей хоть надежду на дружбу, даже когда сам был инициатором их работы вместе. Если бы Ким и стал искать в этом всем виновного, он бы рано или поздно пришел к выводу, что причиной всего плохого стал именно он. — Хватит пародировать его глаза, — просьба граничит с приказом. Темные очи даже не блестят, как блестят обычно, а Луна поникает: обсидиановый из ее глаз расплывается волнами, впитывается в белое полотно, пока не исчезает окончательно.

***

Канада, 1889 год.

Тихая гладь озерной воды. Стойкий, эфемерный и глубокий запах камышей, теряющийся в тумане, застывшем над водой. Чонсу давно задумался о том, что не хотел больше тут быть. Не хотел больше обитать в этом маленьком домике на воде где-то среди Великих озер, куда не вела ни одна карта. Он больше не хотел в этом участвовать, не хотел жить и с каждым днем все глубже и глубже провалиться в трясину, которая задушит. Он больше ничего не хотел. Книга Живых была намного массивнее, чем ведьмак ее себе представлял. Он держал ее в своих руках, как главный трофей и не понимал за что. Он не сделал ничего, чтобы получить ее. Красные переплет, тонкая кожа, грубые символы, высеченные на ней магией. Почти две тысячи лет, закрытые между этих тонких темных страниц. Каждая буква, каждый почерк, каждая история — он украл наследие всего мира ради цели, которая могла не оправдаться. Большим пальцем проводя по твердому краю, Чонсу чувствовал, как ненависть к самому себе растет, подобно дереву. В какой-то момент эта злость на собственное «я» стала его единственным внутренним стержнем, его позвоночником; одновременно желанием осечься и навеки пасть, и желанием дойти до конца, потому что тогда у него будет еще один шанс. Сломанные и упавшие на землю лозы рогозов громко шуршат под широкими шагами. Птицы разлетаются прочь, их крылья отражаются в воде и мелькают темными силуэтами. В каждом их движении была свобода. Чонсу мечтал научиться летать, чтобы быть таким же свободным, как и они. Он научился летать, когда ему было семнадцать. Но он ни разу не чувствовал себя так вольно, как они. Он погряз в этом, как в болоте. Выхода не было. Он ступил на кривую стезю и дороги назад больше нет. — Давай, — махнула Луна рукой и уставилась в лицо ведьмака. — Наори на меня, прокляни, и не забудь плюнуть мне под ноги на конец, я жду. Они не ссорились, но она точно знала, что Чонсу зол. Просто не понимала, что далеко не на нее. Глядя на то, как Ким разглядывал обложку заполученной книги, ведьму до отказа заполняли мысли о том, что тот намеревается бросить артефакт в воду. Сомнения закрылись в душу так быстро и глубоко, что она предусмотрительно забрала ту из его мелко подрагивающих рук. Возможно, Ким бы правда закричал, да скорее куда-то в небо, к богам, которые бросили его тут, на сырой земле, нежели на Луну, и ее опасения в который раз не найдут себе оправдания. Вместо агрессии в глазах, что повернулись на нее и взглянули из-под ресниц, дух с разочарованным удивлением нашла блеск подступающих к горлу слез. Чонсу спешно закрыл глаза, сжал зубы, а после, помотав головой, уронил лоб на чужое плечо. Они провели вместе уже тридцать лет и больше эмоции не казались чем-то страшным. Больше признаваться друг другу в чем-то сокровенном было не странно. Со временем Чонсу начинал воспринимать Луну, как часть Джисока, как что-то неотъемлемое, пускай каждый день он просыпался с желанием их разделить. Самым ужасным в сложившейся ситуации оказалось не то, что Ким предал самого себя и ввязался в грязную работу на пару с темным духом, который захватил его любимого человека. Самым ужасным было то, что Луна — все, что у него было, а он — все, что было у Луны. Месяц за месяцем отторжения становилось по грамму меньше, пока весы его чувств не сдвинулись настолько существенно, что в отдельные моменты своей бессмертной жизни Чонсу начинал понимать, что белоглазая зараза становилась ему другом. И он выиграл в споре с самим собой: она смогла измениться. Не так сильно, как того хотелось, но первый шаг к свету из тьмы, в которую ее низвергли, самый тяжелый. И дух его сделала. — Можно попросить об одолжении? — прошептал негромко. — Смотря о каком, — старшая улыбнулась с грустью. Ким поднял голову. Влажные глаза ужалили сердце, которого, на самом деле, у нее не было. Но оно было у Джисока, который, тихо сидя в своем подсознании, задрожал. — Можешь побыть им хотя бы пять минут? Бледное лицо тронул легкий румянец, а снежные глаза на удивление самого ведьмака, смягчились. Теплый ветер зарылся в густые жемчужные волосы, растрепал край серой жилетки, потертой слегка на воротнике. Этот парниша выглядел, как обычный человек, ни чем не бросался в глаза; никто бы и в помине не подумал, что это смерть в ее обличии. Чонсу больше не боялся видеть в этой смерти свою жизнь. Безликие глаза плавно залились привычной черной радужкой. Сердце старшего болезненно заныло и боль просочилась в органы. Все тело сжало судорогой, холодом — Джисок был единственным шансом уйти из этого мира без страданий. — Я скучаю по тебе, — губы ведьмака задрожали и Луна ощутила, как земля уходит из-под ее ног. Ей было страшно впервые за много тысяч лет. Последний раз, когда ее душа была до самого корня пропитана страхом, было мгновение, когда ее великий возлюбленный занес меч над ее грудью, прежде, чем без капли сожаления вонзить в хрупкое тело девушки. Сегодня она боится точно так же, но по иной причине. Боль, которую чувствует Чонсу, она чувствует тоже. И Луна не понимает, почему. Незнание превращается в ужас. — Я всегда здесь, — нежно прикрыв глаза, девушка отвечает младшему в манере Джисока. В душе разрастаются шипы. Ей стыдно за все, что она сделала. — Я никогда не уйду. Просто нужно немного подождать… — холодные ладони опускаются на влажные щеки, робкие мозолистые пальцы стирают с горячей кожи тонкие дорожки страданий, что демонами вырвались наружу. — Джисок, прости меня, — голубые глаза гаснут, как взорвавшиеся звезды. Они породят катастрофы и унесут за собой тысячу жизней. Чонсу всегда был звездой. — Пожалуйста, прости, я не хочу этого делать, но я должен. Густые черные брови сводятся на переносице: между ними пролегает складочка сомнений. Короткий вздох обрывается, когда Луна сжимает губы в улыбке. Ее безэмоциональное лицо отныне не кажется таким мертвым. Она хочет смолчать, хочет оборвать слова Квака, что рвутся наружу. Она хочет скрыть ту истину, которую Джисок прямо сейчас пытается донести, потому что она боится, что Ким сломается, подобно фарфоровой кукле, которую оставили на чердаке без света. Эта неизвестная тьма убьет его раньше, чем он из нее выберется. — Ты не должен, если не хочешь, если чувствуешь, что это неправильно, — его голос незаметно надломляется. Впервые за долгое время Джисок оказывается сильнее Луны, а она, давая ему шанс, отходит в тыл. — Я знаю, что ты сможешь принять правильное решение и доверяю тебе наши судьбы. Ким перехватывает ладонь, что соскользнула с его лица. Время заканчивается. Его сердце, точно таймер, отбивает секунды до конца. Его руки холодные, но это не джисоков холод: его холод другой, его холод настоящий, полный жизни арктической пустыни. Но это был мороз Луны. Он не способен остудить его ожоги. В черных глазах, что бледнели с каждым мигом, показывая ему, что время истекло, блеснула слеза. Ведьма не успела ее отогнать: та сорвалась вниз по щеке, испарилась, коснувшись пухлых губ, и Ким был так близок, чтобы впиться в них поцелуем, но это будет не правильно. Он поцелует не Джисока. — Пять минут закончились, — отрезает холодно и чужие глаза заполняет пустота. Луна сглатывает от неловкости, что сковывает все ее движение и старшая почти агрессивно стирает слезу с лица и, поднявшись, испуганно-быстро исчезает где-то в камышах на пути к домику. Она оставляет Чонсу одного и ведьмак понимает, что однажды она бросит его точно так же в миг, когда все, что у него остается, будет ее черная душа. Но его боль остается с ней навсегда. Так же, как и ее с ним.

***

Корея, сентябрь 1911-ого года.

— Здесь повсюду его люди, — Чан выглянул зелеными глазами за шторку в домике на причале: его не покидало чувство, что за ними следят. — Он готовился к этому десятилетиями, а значит — на его стороне преимущество. Сынмин поднял голову, однако отнюдь не гордо, лишь уверенно. Его губ коснулась добрая улыбка, что переливалась в глазах верой в лучшее, когда он взглянул на Чонина, стоящего рядом. Ким-младший тепло обхватывает чужую ладонь своей, переплетая их пальцы. — На нашей тоже, не беспокойся, — он твердо заявляет. — На нашей стороне правда. Им стоило быть более осторожными. Более внимательными и менее самоуверенными. Бан был уверен, что Джисок работает один, если не брать в счет наемников; был уверен, что у него нет напарника или правой руки. Это было его самой главной ошибкой, потому что за спиной Черномага всегда стоял незнакомец в плаще. Голубые глаза Чонсу, наверное, остались единственным цветом во всем его существе. Остальную часть поглотила чернота, что сливалась с ним в океане ночи, сквозь которую он, застыв по горло в воде залива, наблюдал за ними и слышал каждое слово. Они готовили нападение, и были уверены, что выстроенным ими план принадлежал им, когда на деле все было спланировано еще двадцать лет назад. Дать им шанс поверить, что они вернули книгу себе, а после снова вырвать ее и украсть, отныне, чтобы забрать навсегда — Луна знала, что это сработает. Каждый элемент в каждом из пунктов ее намерений работал подобно швейцарским часам, и стрелка, что вела к погибели, не отклонялась. Та часть Кима, то последнее хорошее и ненавидящие зло, что осталось в нем, сквозь темную глубину кричало ему остановится, молило прямо сейчас выплыть на берег, постучать в ту дверь и умолять их не идти в очевидную ловушку, где их ждали с почестями. Все артефакты были в руках ведьмы: для завершения переселения душ ей нужны были только свидетели, которые шли к ней в логово добровольно, не подозревая, что на самом деле их ждет. Никто из них не подозревал. В ту ночь все должно было закончиться: Сынмин и Чонин должны были умереть навсегда, Минхо судилось остаться в живых и быть плененным, как хранитель, а Чана бы лишили магии и оставили умирать. В ночь двадцать второго сентября все должно было остановиться, как и мир перед своим крушением, но кое-что не позволило этому произойти. Луна их недооценила. Она не знала, что Ким Чонин был одним из них. Одаренным. Таким же сверхъестественным на фоне своего вполне обычного, близкого к людям спутника. И ловушку, выставленную для них с приманкой, что золотом блестела под круглой луной, им удалось обойти. Книга вернулась в руки ее настоящих хозяев, что покинули императорский замок и бросились на утек, веря, что теперь их судьба в их руках. — Нет! — закричала Луна, когда ее белые глаза вспыхнули огнем: книга испарилась. — Нет-нет-нет! Только не это! Они забрали ее! Пустые очи бросились на Кима, кровь в его жилах застыла с пониманием, что все сорвалось. Он не увидит Джисока в эту ночь. Не сможет заключить его в свои объятья, не зароется в его черные волосы, и не притянет к себе. Его шанс на любовь — последний шанс, как ведьмак думал, — был нагло украден прямо из его теплый ладошек. Наверное, как думал сам Квак, привязанный цепями внутри собственного тела, в тот момент, где-то ближе ко второму часу ночи, все хорошее, что он так бережно охранял в Чонсу, умерло. Тьма, что оказалась заразной, захватила его ценой удивительной вещи: ценой перехода Луны на сторону света, которого она боялась. Ким нащупал в кобуре револьвер: сильная рука сжала рукоять. Белые глаза уставились на него с ужасом, когда не сумели найти в его душе ни капли сострадания. — Чонсу, нет, — она старалась звучать угрожающе, пыталась дать понять, что это приказ, но они были на равных — у нее не было права указывать ему, что делать. И когда ведьмак бросился к выходу из замка, она вновь ощутила, что ей страшно. — Нет, не делай этого! Еще рано! Они не должны умереть! Джисок, метающийся внутри своей же груди, хотел обвинить во всем ее. Хотел сказать, что именно ведьма погубила его возлюбленного, превратив в монстра, каким была сама, но глубоко в душе он знал, что это не правда. Чонсу погубила его собственная любовь. Свела с ума в моменте, в котором он не смог ни с кем ее разделить. Это превратилось в проклятье, что с каждым годом, проведенным в бессмертии, разрасталось все дальше и дальше, пока не достигло своего максимума, упираясь в потолок адекватного. Сила Кима в совокупности с чувствами, которое делали его могущественнее, превратились в оружие, что убило сперва его, а после всех вокруг. Яркий всплеск силы отбрасывает Луну столь резко, что она не успевает среагировать. Быть может, она и не хотела, зная, что если станет сопротивляться, ранит младшего. Задеть его, причинить боль, повредить его тонкую хрупкую душу — это стало самым большим страхом в ее белых глазах и девушка слишком поздно поняла, что дала Киму слишком много воли, потеряв бдительность в море собственных чувств. Она проиграла в игре, которую начала сама. Она проиграла монстру, которого вылепила своими же руками. Комната императорских чертогов обвалилась: камень, пыль и дерево — Луна отключилась под воздействием магии, которую сама воспитала в Чонсу, чтобы сделать его сильнее. Он оставил ее там, под завалами, зная, что ничто не способно убить ее, а сам, ослепленный целью, цена которой была неоправданной, бросился за свидетелями. Ведьмак знал: времени мало, ведь те вскоре выберутся из очерченного белоглазой круга ее «ловушки», и уже там будут защищены хранителями. У него были считанные минуты, мгновения, которые, он думал, они у него украли. Он забылся. Предал и себя, и Джисока. И когда он выстрелил в спину Сынмина, он даже об этом не задумался. Когда Ким упал, а книга укатилась на край моста, он не чувствовал ничего, кроме победы. В тот момент Чонсу даже близко не представлял, с каким грохотом проиграл.

***

Вкус проигрыша оказался металлическим привкусом на губах, которые Луна, сидя в углу и обняв себя руками, нервно покусывала. Когда Чонсу вытащил ее из-под завалов, первым, что она увидела в его глазах, было чувство неоспоримой победы. Он знал, что он делал, однако парень даже близко представить не мог, к чему может привести его один опрометчивый поступок. Ослепленный близким выигрышем и таким желанным призом, Ким ни на долю секунды не задумался о том, что одним выстрелом разрезал нить времени и теперь ее рваный край из тысяч волокон создаст из каждого новую Вселенную. Собираясь обезглавить гидру, никогда нельзя забывать, что на месте одной головы всегда вырастут две. Девятьсот лет назад Луна дала Джисоку слово, что она спасет Кима Чонсу. Она провалилась. В тот день, она впервые за столетия на желанной свободе подумала, что, может быть, было бы лучше, если бы в ту ночь Квак просто ушел, не послушав ее. Может быть, было бы лучше, если бы она вовсе с ним не заговорила. Безусловно, тогда Чонсу, Од, Хенджун и Янмей погибли бы, но прямо сейчас на погибель обречена вся планета. И вина лежит на ее плечах. И на плечах того, кто сидел перед ней на коленях и, роняя слезы на красную обложку проклятой книги, мысленно молил о прощении. Он понял, что натворил. Однако было поздно. Меньше, чем через три года мир ступил первый шаг в сторону своей погибели. Убийство Франца Фердинанта развязало Первую Мировую Войну.

***

Япония, сентябрь 1945-ого года.

Прошло тридцать четыре года с убийства одного из свидетелей и самоубийства второго. Тридцать четыре года, как мир, шатаясь, шел в будущее, в котором не было ничего хорошего, кроме своего логичного, завершающего все страдания конца. Падение цивилизации. Конец существования человечества. В горизонт, в который Луна привыкла смотреть с надеждой на новый день, который все изменит к лучшему, больше не было ничего видно: пыль радиации затмила этот далекий пейзаж. Выжженная земля. Белые глаза глядят под ноги, а неподалеку от ее стоп — кости. Еще немного дальше — тень. Тень человека, который стоял на том месте. Эпицентр. Когда-то здесь был город: красивый город, полный цветов и смеха; в нескольких десятках метров была река, цвет которой напоминал ей ее глаза. Когда-то они тоже были голубыми. Теперь вода коричневая, с красным оттенком огня, который уничтожил здесь все. Здесь больше никогда не будет жизни. Возможно, ей жаль, что радиация не может убить ее. За спиной послышался хруст пепла. Это было похоже на тихий треск снега и если закрыть глаза, уши и нос, получится представить, что на самом деле все это не по-настоящему, а реальность совсем не такая. В этой реальности она дома, в своем теле; на ней теплая одежда и свисающие с плеч густые кудрявые русые волосы; вокруг бегают двое малышей — им нравится зима, а их отец зовет поскорее домой. Но когда открываешь глаза все по-другому. Когда открываешь глаза, вспоминается, что смерть давно забрала тебя. — Нам нужно разойтись на время, — хрипло проговаривает девушка, не оборачиваясь. Ей не нужно смотреть на Чонсу, чтобы видеть, как его удивление перерастает в страх. — Ты обещала, что больше никогда не исчезнешь, — ступает он шаг ближе. — Ты дала мне слово! — Ты тоже много чего успел наобещать, — белые глаза, усталые и покрасневшие, впервые кажутся Киму более человечными, чем его собственные. Он готов спорить, готов отрицать, убеждая старшую в том, что им больше нельзя отходить друг от другу хоть на шаг. Но выражение чужого лица, ее разбитый взгляд — все в ней давало понять, что решение уже принято. — Нам нужно отдохнуть друг от друга. Так будет лучше. Луна наперед знала, что Ким никогда не узнает, что желание расстаться на неопределенное время, было порождено далеко не из разума ведьмы. Это нужно было не ей. Это нужно было Джисоку. — Давай просто… — старшая тяжело вздохнула. — Просто как раньше: пятьдесят лет. Встретимся в Корее через пятьдесят лет, идет? Я найду тебя. — А если я против? — желваки на чужом лице играют, однако оба понимают, что не от злости. От боли. Чонсу не смог с этим справится. — Ни у одного из нас нет выбора. Не больше, — девушка прячет руки в карманах военной куртки из коричневой кожи и смотрит вдаль. Все вокруг было усеяно пеплом, через слой которого не проглядывался даже клочок земли. — Однажды я пообещала, что расскажу тебе, почему ритуал, направленный на получение Джисоком силы, не сработал. Глаза Кима загорелись. Наверное, он успел забыть об этом, однако Луна продолжала думать об этих словах все сто лет, что они провели вместе. Ведьма знала, что в какой-то из дней ей придется рассказать об этом младшему, и это будоражило в худшем из смыслов. Все тело, пусть оно ей не принадлежало, противилось, вынуждало молчать, отдергивало на шаг назад. Оказываясь меж двух огней и не зная, на какой из них пойти в поиске спасения, стоит всего лишь подбросить монетку. Если выпавшая сторона окажется нежеланной — выбор сделан уже давно. — Ты был прав, — голос дрожит. — Ты правильно трактовал манускрипт: силу получит тот, кто влюблен в того, кто ее дает. И Джисок правда любит тебя. Несмотря ни на что, — губы Луны приоткрыты, жадно глотают пропитавшийся ядом воздух. Чонсу смотрел на нее пристально, убито, ослабленно. Он сгорел в огне, который распространил сам. Но оба: и Джисок, и Луна — все еще верили, что его можно вернуть. — Но я тоже люблю тебя. Эта любовь вернула ее к свету, заставив забыть, что именно он ее и убил. Умирать второй раз оказалось не страшно. Луна жила дольше после своей смерти, чем при жизни, но ни в одном из миров так и не смогла найти того, кто бы полюбил ее. Она пообещала себе убить каждого, кто не умеет чувствовать, и возможно, она бы убила Чонсу, если бы не знала, что его сердце, каждая клетка которого питает к ней ненависть, любит того, чье тело она заняла, подобно паразиту. — Я ненавижу тебя, — лицо ведьмака исказилось в гримасе боли и злости, которые стали последними каплями топлива, на котором он жил. Он все понял, теперь картина была полной: сила должна была передаться Джисоку, как тому, кого любил ведьмак, однако Луна, питая такие же светлые чувства к нему, будучи могущественнее, украла этот дар, присвоив его себе. Ким даже близко не мог представить, насколько сильно она жалела. — Я знаю, — коротко кивает. — До встречи, Ким Чонсу. Желание, чтобы Луна исчезла и, лучше, навсегда, испарилось с аномальной скоростью, когда ее силуэт действительно исчез из поля зрения, растворившись в воздухе. Только тогда Чонсу отрезвел от порыва неоправданной ярости: его глаза расширились, загорелись напуганным блеском, но когда он позвал ее по имени, никто не откликнулся.

***

Она не знала, куда переместилась, ведьме просто было необходимо уйти от пристального взгляда на спине, который преследовал даже когда она понимала, что Чонсу не мог пойти за ней. Тут шел дождь. Темный переулок. Стук каблуков о асфальт привлек внимание и уши мимолетом уловили разговор молодой пары: английский с акцентом. Америка. Вашингтон, предположительно. Непроглядная ночь. Такая же черная, как ее душа, такая же холодная, как ее сердце. Его хотелось вырвать из груди и кинуть где-то в мусор. — Думаешь, я правильно сделала? — задает тихо вопрос в пустоту, глядя в небо. — Да, — голос из головы отвечает лишь спустя какую-то минутку. — Не думай о том, что он сказал, он не имел это в виду. — Он так изменился, — мотнула ведьма головой. — Это из-за меня. Это все из-за меня. Джисок не ответил, задумался. Он хотел начать отрицать, броситься в спор, но, наверное, тогда бы он обманул их обоих. И когда ответа не находилось, он обычно начинал нести ахинею, чтобы просто не молчать. Он вызывал смех и противоречивые чувства, заставлял задуматься о глупостях, которые преподносил на блюдечке в виде мудрости. Он никогда не был мудрым и боялся, что на самом деле, годы не сделали его взрослее. Как был безрассудным влюбленным ребенком, таким и остался. Как вдруг ведьма, отпустив себя и контроль, почувствовала, что ее руки крадутся вверх по предплечью и, удивляя, обнимают ее за плечи. — Ты что делаешь? — нахмурившись, обращается внутрь себя. — Здесь нет никого, кто бы тебя обнял, но знаешь, у нас одно тело на двоих, так что выкручиваюсь, как могу, — в голосе чтеца слышится легкая улыбка, его безысходный оптимизм, воспитанный болью, которая рано или поздно заканчивалась. Это заставило его считать, что поправимо, что конец всегда хороший, а если дела плохи — до конца еще далеко. И Луна рассмеялась, не противясь и давая Кваку долю контроля о котором он не просил. Дождь тарабанил о землю. Она блестела, как горячий воск, который с неба падал на его голую кожу и оставлял десятки неизлечимых ожогов. И это было больно настолько, чтобы знать, что старшая способна ощутить эту боль так же хорошо. Джисок знал это задолго до того, как смех, выдавленный силой из груди, превратился в надрывистый плач. Полный одиночества и сожаления. — Прости меня, — сквозь всхлипы вырывается из зажатого горла. Чтец чувствует, как она задыхается. — Умоляю, Джисок, прости меня, я не хотела, чтобы так произошло. Квак Джисок был первым и последним человеком, которому Луна доверяла так, как доверяла себе. Они не терпели друг друга, не переносили на дух, они были теми, кто желал их разделения больше остальных, но где-то в подсознании оба знали, что отныне связаны так крепко, что даже разделение не поможет им расстаться навсегда. Ведьма признавалась самой себе, что как только Чонсу удастся дать им разные тела, она не сможет так быстро привыкнуть к одиночеству снова: все ее естество будет тянуться к мальчику-чтецу, который, что б он был проклят, стал ее другом. — Ты не виновата, Танао, — шепот ползет по венам, отзывается громким боем сердце. Это сердце ей не принадлежало. — В этом только моя вина.

***

Сеул, 1995 год.

Солнечный осенний день начался с понедельника, однако это не было так плохо. Ненависть к началу недели была похожа на стокгольмский синдром: ты оправдываешься перед собой и говоришь, что не ненавидишь начало очередной недели, но глубоко в душе хочешь однажды в воскресенье уснуть и больше никогда не проснуться. Золотой сентябрь. Гуляющие улицами подростки, школьники и рабочие. У них всех жизнь, при чем одна. И они не тратят ее впустую, как обходится со своим бессмертием Чонсу. Пустой, как сосуд, Чонсу. Его бесконечная злость на мир, на Луну, пусть даже на себя, исчерпалась. Его темнота сгорела, как нефть, подарив ему тепло, но она оказалась конечной. Бесконечным оказалось солнце. Оно вновь и вновь восходило над горизонтом. Вновь и вновь напоминало ему о том, что он сказал ей, стоя на той выжженной земле. Он продолжал просыпаться каждый новый день только чтобы напомнить себе, что он был тем, кто превратил этот мир в кошмар наяву, оправдываясь тем, что он сделал это для того, кто превратил его мир в сказку. Это было его оправданием перед собственным отражением в зеркале, которое он рано или поздно разбивал. Синие свободные джинсы и белая ветровка из шерудящей ткани. Этот звук успокаивал. Коротко подстриженные волосы, усталые глаза и серое лицо. Прохожим он казался похожим на бродящего улицами мертвеца. Или пьяницу. Мертвеца-пьяницу. Неподалеку от центра, рядом со сквером, где листва на аккуратно подстриженных деревьях в виде куполом желтела, выступали уличные музыканты. Это был маленький бойс-бэнд из гитариста и двух клавишников. Странные ребята с рок атмосферой и довольно хорошим звуком. В их голосах была жизнь, по которой Ким, в этом не признаваясь, скучал. Он знал, что даже если остановится послушать, новое дыхание эти парни ему не подарят. — Тебе бы подошло играть на фортепиано, — голос, что совершенно неожиданно послышался из-за спины, стал вакциной. До этого Ким и не подозревал, что болен. Краски, что были жестоко украдены из его души, резко вспыхнули на лице. Будучи черно-белым в этом ярком, полном света мире, он впервые за пятьдесят лет почувствовал, как дышит. Страх быть отверженным за допущенную ошибку, более того, далеко не одну, рассеялся, когда его взгляд встретили с улыбкой. Да, в ней было больше грусти, чем радости, но… Но что-то подсказывало ведьмаку, что причиной был не он. — Ты такой же нежный, как музыка клавишных, но при этом сложный и многогранный, как все трезвучья, ноты и тональности. Чонсу был более чем уверен, что Джисок узнал о чувствах Луны еще раньше, чем сама Луна. И он был готов поклясться, что Джисок ненавидел его за то, что он ей сказал. — Прости меня, — быстро, на выдохе, с той искренностью, с которой она с ним прощалась, уходя полвека тому назад. Однако ведьма смутилась: — За что? — За то, что сказал в тот раз. Я не должен был. Старшая беззаботно пожала плечами. Ее завидная легкость казалась теплым бризом. — Ты был честен. Это многого стоит, — добрая улыбка бьет по лицу, как карма, но Ким знает, что она не специально. — Я сказал это не так, как должен был. — Ты сказал, как чувствовал, — отрицает. — Я хотела твоих чувств и я их получила. Мне стоило быть аккуратнее со своими желаниями, — ведьма склоняет голову к плечу; музыканты закончили свою песню, а небольшое количество слушателей, окружившие их, восторженно зааплодировали. — У меня много новостей, а тут за сквером есть один бар. Нужно опустошить их запасы. Ким несдержанно засмеялся и сам себя испугался: он не смеялся так давно, что теперь любая улыбка сводит челюсть оскомой. Луна обязательно научит его смеяться снова. И виски снова были единственным источником тепла средь белого приглушенного света красивого бара, где все было вырезано из темного дуба и пахло терпким алкоголем. Он ужалит горло, обожжет язык, он сделает больно, а ты продолжишь его пить, потому что боль — тоже чувство. И иногда это все, что остается на потеху. В углу — старое пианино. Потрепанное, наверняка расстроенное: в нем было много эмоций всех предыдущих владельцев. Это был банк слез, пролитых на клавиши, и если нажать на любую из них — услышишь голос, который зовет на помощь. Здесь бармен милый кореец, который жонглирует стаканами для скотча и получает в щеки поцелуи ярко-малиновых губ красивых молодых девушек. Потом он скромно, почти незаметно засматривается на Чонсу в углу. Девушки разочарованно уходят. На стойке несколько купюр. Луна подавляет улыбку. — Ты сказала, у тебя есть новости, — Ким опустошает стакан залпом, а старшая кивает. — Я… — тянет несколько интригующе и кидает на ведьмака взгляды с сомнением. Он напрягается. — Немного… Отдала один из артефактов. — Ты что сделала? — стул скрипит от того, как резко парень дергается. — Не то, чтобы отдала, но добровольно позволила одному путешественнику забрать кувшин, тот самый единственный в мире, который хранит на себе мою историю. Я знаю, где он, знаю, что с ним и знаю, что он в безопасности. Когда понадобится — заберу обратно, — ведет она бровью, подливая себе напитка. Чонсу выдыхает, страх медленно отпускает. — Оставлять книгу в Японии было небезопасно. Думаю, сам понимаешь: восстановление страны, новое поколение, технологии — теперь оставаться в тени немного сложнее, чем раньше, поэтому я решила, что перепрятать ее будет разумно. Теперь ее точно никогда не найдут. — Но ведь она искрится, — находит Ким тут же аргумент. И правда: после смерти второго свидетеля книга Живых больше походила на страшное орудие убийства, на бомбу, вышедшую из строя. Любой, кто касался ее, терял либо силу, либо жизнь, а это поставило их в безвыходное положение. Впрочем, даже тут ведьме удалось найти выход. — Да, поэтому, чтобы перепрятать ее десяти людям пришлось отправиться в мир иной. Чонсу прикрыл глаза. За последние годы он, кажется, забыл, что Луна все еще Луна. Парень лениво прокручивает стакан, разглядывает все его грани — в каждой из них отражение этого помещение казалось разным, будто каждая сторона показывала отдельный мир. И не все из них Киму суждено постичь. А старшая с приятной расслабленной скукой рассматривала потолок. Она скучала за этой тишиной. За тишиной с Чонсу. За тихим стуком его сердца, которое она, наверное, разбила в момент своего признания. Если бы не Джисок, она бы продолжала думать о том, что зря сказала ему правду. — Слушай, — пророненное на воздух слово заставило ведьму закрыть глаза. Подобное никогда не вызывает положительных ассоциаций. После него всегда следует серьезный разговор, а она искренне к таковому не готова. — Все это время… эти долгие, безумно долгие пятьдесят лет я кое-о-чем думал. Мне нужно было думать хоть о чем-то, чтобы не сойти с ума, поэтому я записался на групповую терапию к одному умному дяде-психологу из Пусана, и… Глубокий монолог о размышлениях о своем ментальном здоровье вдруг прервал смех Луны, и Ким возмущенно опешил. Девушка, завидев широко раскрывшиеся глаза, прикрыла рот рукой, точно так младший не услышит ее рвущегося наружу хохота, но сдержаться было труднее, чем она представляла. — Эй, не смейся с меня, это, вообще-то, правда помогает, — он смущенно смеется, и его скулы розовеют. — Бессмертный ведьмак Ким Чонсу ходит к психологу. Хорошо, теперь я точно могу говорить, что видела в этой жизни все, — черные глаза пересекаются с янтарными. Луна умолкает. — Прости, продолжай. — В общем… Завуалировано, я поделился на одной из сессий пережитым, — ведьма глянула на него с сомнением. — Очень завуалировано, — взгляд сменился на одобрение. — Ребята выслушали, поддержали, удивились, а наш психолог сказал одну фразу, из-за которой я в какой-то момент вывернулся наизнанку. «Когда мы пропускаем поворот, навигатор не ругает нас, а прокладывает новый маршрут, и ошибка — это не конец, а лишь возможность найти новый путь», — Ким быстро закрыл глаза и, поджав губы, несколько смутился: — это странное сравнение, с учетом того, что из-за меня погибло порядка тридцати пяти миллионов человек, но… — Они бы всяко рано или поздно умерли, — пожимает старшая плечами в противовес. — Это не спасает! — возмущается тот бурно. — Это не оправдывает меня, даже близко не смягчает долю моей вины в том, что случилось с этим миром. И именно по этой причине последние несколько лет я думаю только об одном, — Луна вздрогнула, когда все посетители вдруг коллективно встали и один за другим вышли прочь из бара. Их колонну замкнул бармен, закинув полотенце на плечо, а стоило двери закрыться, как табличка «закрыто» повернулась лицом к прохожим. В глазах Кима на голубизну не было и намека. — Вау, — слетело с уст. — Этой мой бар, что хочу то и делаю. Глаза духа округлились, когда она, быстро оглядев все вокруг, вернулась к ведьмаку: — То есть ты тоже зря времени не терял? — громкое «пф» добавляет ее бледному лицу красок и блесток в глазах. Они белеют. Ким дал ей шанс быть собой. — И все это чтобы задать один вопрос, не так ли? Ким отвечает не сразу. Ищет ответ в ее бесцветном взоре. — Да. По стечению обстоятельство только ты можешь ответить на него. — Не сомневаюсь… — Честно, этот вопрос одновременно вмещает в себя два вопроса и, надеюсь, это прозвучит не настолько нагло, поэтому… — прикусив губу, ведьмак спешно отвернулся, дабы собраться с силами. Возможно, это не было таким особенным, мысли по-прежнему сбивались. — Если у тебя был шанс вернуться в прошлое, и ты бы помнила все это, что произошло, ты бы вышла на волю в ту ночь с Джисоком? Иногда снимать маску с человека опасно: это может оказаться намордник. Примерно так ведьма чувствовала себя, пытаясь внутри, где-то в том мусоре и тьме, из которых она состояла, найти ответ на этот вопрос. Пугающим было то, что она знала его задолго до того, как вопрос в принципе всплыл в кимовой голове. Остаться в гробу, в куполе, где никто бы не пришел на ее крик о помощи, но Чонсу умирает, или она на свободе, Чонсу жив, но наполовину давно съехал с катушек? Ни один из вариантов не казался привлекательным. Но еще был третий вариант. Он интересный. Ее убил предок Чана. Она мертва, и в том измерении Чан не ушел за свидетелями. Чонсу и Джисок никогда не пересеклись и не полюбили друг друга. В том измерении не произошло ничего. — У меня чувство, будто от моего ответа будет зависеть мировая судьба, пусть я знаю, что все это условно, — расслабленный смешок не передает ее действительной задумчивости. Луна правда без понятия, что ответить. — Но все же моим ответом будет… нет, — уста Кима приоткрылись в удивлении. — Но я бы рассказал Джисоку, что видела и сказала, куда идти и насколько быстро, чтобы предотвратить твою смерть, и, соответственно, смерть остальных. Так бы Янмей был жив, Од счастлив с Хенджуном, а ты — с Джисоком. — Но ты бы осталась там, — тихо проговаривает. — В абсолютно одиночестве… Навсегда. Уголки губ растягиваются в улыбке. В ее глазах ни капли сожаления. В ее душе ни доли сомнений. — Моя клетка была золотой. Луна, уронив голову на стену позади себя, вспоминает о недопитой бутылке. Этот виски был лучше всякого алкоголя, когда-либо касавшегося ее языка, но он напоминал тот виски, бутылку которого она прикладывала к своей шее, когда Чонсу ее ранил. В ту ночь было пасмурно, его лицо блестело от слез на бледном свете, что падал кривыми бликами из окон таверн. В ту ночь ей правда показалось, что у них есть шанс. Она была такой же глупой, как и тот, чье тело она заняла. — Давай второй вопрос, — подгоняет, не желая сидеть в гнетущей тишине, тут же опрокинув бутылку. — Он, скорее, для Джисока, — Луна в ответ кивает, призывая продолжить. — Суть такая же… Если бы тебе дали шанс вернуться в тот миг и выбраться из купола без Луны, ты бы стал слушать ее? Ведьма разочарованно закатила глаза: — Ну, знаешь, что-то настолько очевидное смысла толком спрашивать нет. — Просто… ответь. Скажи его ответ. — Да, — резко, быстро. Сердце Чонсу пропускает удар. — Стал бы. Будь у него сто, хоть тысяча шансов вернуться в прошлое и пережить тот момент миллионы раз, он бы все равно шел за мной и шел со мной, потому что это обеспечивало тебе спасение далеко не один раз. Он бы сделал все что угодно, даже бросился бы со скал, если бы я сказала, что это отменит твою смерть. Он бы лег в тот гроб рядом со мной и умер бы от жажды и голода; он бы повесил на себя камень и прыгнул в океан — он пошел на все, чтобы просто избежать очистки памяти. Чтобы просто помнить тебя и знать, что ты в безопасности, — наконец остановившись и вдохнув после беспрерывного монолога, Луна предусмотрительно заметила: — Если что это была цитата. Его слова. Не мои. Чонсу, затаив дыхание, кивнул, точно закрепил чужое признание печатью, сделав его единственной правильной истиной, на которую стоит ориентироваться. Джисок сознательно соглашался на вечную муку быть пленником в своей голове при единственном условии: Луна сделает все, чтобы старший был в безопасности. — Хочешь расскажу тебе тайну, которую он никогда не расскажет? — хитрая улыбка на чужом лице обычно не приносила ничего хорошего, но Чонсу не нашел сил отказаться. Впрочем, он не успел ответить, когда старшая предупредила: — если хочешь что-то сказать, учти, что я сейчас оглохну от того, как он орет в моей голове. Как резаный, ей богу. Просто очень не хочет, чтобы я это говорила. Ким прокашлялся, поперхнувшись воздухом, а ведьма, как обычно, смело рассмеялась. — В ночь перед тем, как ему должны были стереть память, у него было право на последнее желание. Сперва он пожелал отмены твоего наказания, однако когда получил отказ, в понимании, что спасти тебя ему в одиночку не удастся, он попросил чай из аконита. Он выбрал смерть, но не жизнь без тебя. И все замкнулось в кольцо: выбрав смерть выше потери памяти, Джисок получил шанс на жизнь с помощью Луны, а в их первую ночь он умер, когда она украла все его силы. Но каждый из них двоих выбирал жить, как бы сильно не хотелось исчезнуть, ради одно и того же человека. Ради Кима Чонсу. — Вот такая правда, — причмокивает девушка губами, отрываясь от бутылки. — Кажется, первым, что сделает Джисок, когда проснется в своем теле, это напишет на моем временном гробу «сучка» огромными красными буквами. Чонсу уронил лицо в ладони. Что же, шутку он не оценил. — Не спеши расстраиваться, я еще не закончила с новостями. — Мне стоит бояться? — лицо Кима резко багровеет от перегруза информацией. Луна, призадумавшись, согласно кивает: — Да, абсолютное да, по причине того, что восемь дней назад на свет белый, в этом большом шумном городе родился свидетель, — прежний румянец, придающий ведьмаку болезненность, вдруг растворился в пустоте. Теперь его кожа — фарфор. — Ким Сынмин.

***

Двумя годами ранее. Сеул.

Недооценив свидетелей, Луна признавала, что наступала на одни и те же грабли уже второй раз. Однако, кидая взгляд на Чонсу, ее отныне беспокоило, чтобы он не натворил глупостей. Да, их противник набрался сил, за сто лет хранители успели спланировать все с точностью до дня, привлекая на свою сторону великого Анубиса. Они перетягивали канат на свою сторону умело и точено, зная, что они делают и куда движутся. Однако был всего один момент, который никто из них предугадать не смог: они не знал, кто их враг. — Я помогу вам, — помощь, в которой нуждались ведьмак и дух, нашла их сама. Глаза этой помощи были всевидящими. — Но с двумя условиями, — Ким переглянулся с ведьмой и вернул глаза на Хенджуна. Он был другим, изменился с годами и Чонсу не смог определится, в хорошую сторону, или плохую. Под его глубокими глазами залегли темные мешки, кожа казалась на вид сухой, веки прикрыты, губы бледны. Его тело было храмом, полным живописи: оказывается, Хан нашел утешение в татуировках, и на его теле почти не осталось места, которого бы не касалась тату-машинка. Ноги, руки, пальцы, шея и грудь, да даже лицо — тут и там на каждом миллиметре просматривался тот или иной рисунок, фраза или просто чистое черное полотно. Он оставил на себе тысячи воспоминаний в разноцветных красках, потому что боль от татуировок — единственное, что напоминает о прошло. — Никто не пострадает, включая свидетелей, и второе, — во всевидящих глазах застывает любовь, похороненная под слоями сырой земли. — Вы поможете мне найти Ода. Спустя сотни лет пустых поисков, Хенджуну начинало казаться, что он ходил по кругу, который проложил ему Сынмин. Будто зная каждый шаг зрячего наперед, ведьмак намеренно водил его за нос, оставлял следы, на которые тот поведется, а после незаметно исчезал, как дымка, как запах забытого парфюма… Младший не знал, что страшнее: оглядываться назад и видеть, как далеко он зашел, или глядеть вперед и не видеть ничего вовсе. Четыреста лет назад он взял обещание с Луны о том, что она защитит и Джисока, и Чонсу только по одной причине: уже тогда он планировал свое самоубийство, а это автоматически лишало старших последнего друга. Попади они в беду — на помощь бы не пришел никто. Однако с каждым новым днем он давал себе все новый и новый шанс, он брал на свой счет кредиты в виде очередных попыток найти О Сынмина. Даже если ночное «я» говорило, что надежды больше нет, Од умер, а Хенджун чувствует только его призрака, то «я», что просыпалось на рассвете, продолжало поиски. И тогда Хан осекся. Остановился и признался себе, что не справится в одиночку. И теперь его цель звучало по-другому: найти либо Ода, либо доказательство, что он мертв. — Идет, — первой соглашается Луна. Сделка заключена. Кивок от Чонсу закрепляет их договоренность. Появление Хенджуна сделало их план одновременно легче и одновременно сложнее: теперь в их распоряжении есть зрячий, которого Ким наделит силой бессмертия, когда его собственные года подходили к концу, однако ведьма заключила сделку при условии, что ни свидетели, ни хранители не пострадают. Задача становилась сложнее: перенести искру свидетелей, не навредив им самим — это звучало невозможно, однако Танао ставила перед собой цель найти способ сделать это возможным. Время было на исходе. Ее ждала встреча на верфи. Книга у свидетелей. На Ким Сынмина наложенное магией Чонсу заклятие условия. Она знала: Минхо отдаст ей книгу Живых.

***

Месяцем ранее.

Даже когда ты пересек океан, это не дает гарантий, что ты не сможешь утонуть в луже, и, возможно, это единственное, чтобы отделяло Чонсу от чувства полного совершенства и победы. Он старался напоминать себе, что выиграл бой, но не войну, которую развязала Луна с идеей вернуть свое тело к жизни и, в конце концов, спустя тысячу лет, отпустить Квак Джисока — свой единственный шанс вернуться к свету. И когда ее останки — несколько оставшихся темных костей — были в их руках, абсолютно ничего не отделяло Чонсу и его самую большую мечту от исполнения. Берег реки. Она все еще здесь. Она все еще жива. Она все еще помнит каждую судьбу, что решилась на ее песках. Она звучит голосами тех, кто нырял к самому дну. Она пахнет так же, как пахла в полдень, когда Ким подошел к самому умному мальчику на свете. Вьетнам. За его спиной руины, камни, гранитовые плиты — экспонат местного музея неподалеку. Сюда возят туристов на экскурсию. По их версии это — сторожевая башня, построенная в седьмом веке нашей эры. Это место было тюрьмой для умов, которые могли совершить революцию в мире, где из круглой планеты правила делали куб. Квак Джисок был тем, кто вывернул эти законы наизнанку. Эта река была свидетелем всего, что они пережили в этих каменных стенах. — Там, где история началась, она и закончится, — негромко проговорила Луна, остановившись рядом с чужим плечом. Чонсу смотрел на воду задумано. — Ты выглядишь так, будто собираешься туда прыгнуть и утопиться. Янтарные глаза взглянули на нее с немым вопросом: — А если и так? Та усмехнулась: — Тогда мне придется прыгнуть за тобой и вытащить. «— У тебя взгляд такой, будто ты собираешься туда прыгнуть, — задорный смех послышался сбоку и Чонсу ярко, подобному тому кострищу, засветился: Джисок все-таки пришел. Ради него. — А что, если так и есть? — принимает он негласные правила их игры, улыбаясь в лицо чтецу и ступая шаг вбок — ближе, чтобы их локти незаметно для других прикасались. — Что же, — поразмыслил, пожав плечами и так по-простому закончил: — Тогда мне придется прыгнуть за тобой». — Как думаешь, что стоит первым сделать, как только Джисок придет в себя? Ведьма поджала губы, заглядевшись в небо. Она глубоко задумалась, потому что вариантов было много, а предложить хотелось что-то самое неординарное. Среди всех «завтраков в постель» и «предложения руки и сердца» вдруг в голове появилась мысль самого Джисока и дух, подавив смех в груди, смело кивнула: — Заняться грубым сексом. Где-то в камышах, что росли неподалеку, закричала чайка. Единственный среди них ценитель хорошего юмора. — Фу! — закрыл глаза Ким, пытаясь отделаться от марева этой хитро растянутой улыбки и подпрыгивающей игриво брови. — Это не я, — мирно подняла та руки, капитулируя, и лишь минутой позже до Кима дошло. — Джисок! Отныне хохот Луны не могло сдержать ничегошеньки. Ведьмак толкает ее в плечо, получая в ответ напыщенно закатанные глаза. — Ты готов? — минутой позже снова поднимает взгляд на ведьмака. Тот, медленно моргая, смотрит на солнце. Оно слепит. Обжигает. Оно напоминает о днях юности, когда его самой большой проблемой был мальчик-чтец, которого нельзя было любить. — Да. Во тьме рано или поздно каждый из них встретит своего создателя. Кем бы он не был. Тот придет к выводу, что они заслужили прощения, но простят ли их те, кому они причинили боль? Луна часто меняла тела за три тысячи лет своей жизни. Она ни в ком не задерживалась надолго. Никогда не общалась с теми, кого занимала. Она принимала все, как должное, пока не встретила Квак Джисока, который стал чем-то намного большим, чем просто «носитель». Намного большим, чем просто «тело». И, наверное, его имя, и имя Кима Чонсу будут единственным, что она будет помнить, после того, как умрет. Они останутся клочком рая в аду, который ее ждет. Одежда брошена на песок. Голый торс блестит на солнце, зависающем в зените. Ветер играется с отросшими волосами, заплетенными китайской палочкой в пучок и Луна откидывает ту к кучке тканей. Аккуратные волны спадают на плечи. Белые глаза в последний раз смотрят на Чонсу: встретившись впервые, Луна посмотрела на него с интересом — она не знала, кто он и была готова убить, лишь бы Джисок показал ей. Сегодня она смотрит на него как на того, ради которого она впервые за тысячи лет отпустила свою месть. Больше в ней нет смысла. — Я буду скучать по его телу, — признается с улыбкой, слыша, как Квак в мыслях проговаривает задорно: «а вот я по тебе в своем сознании — нет». Тысячу лет спустя она отпускает его. Пусть вода своей чистотой разделит их души. Голые ступни проваливаются в горячем песке. Пальца касаются прохладной воды, однако Луна, бросив белоснежный взгляд через плечо напоследок, без страха заходит дальше и дальше, пока дно под ее ногами не обрывается и все тело Джисока не уходит под воду. Мирная гладь переливается под светом Ра. Ветер колышет поверхность, играется с бликами и растворяется в прохладной воде. Чонсу сглатывает. Ладони потеют, а в голове только одно: лишь бы получилось. Его глаза искрятся синевой в миг, когда он опускает книгу Живых на воду и та вспыхивает ослепляющим светом, заполняя водную глубину на ближайшие несколько десятков метров ярким всплеском силы, которая вмиг отбрасывает Кима, не ждавшего подвода, прямо к развалинам Башни. Будь он человеком — такого толчка бы не пережил. Из горла вырывается прерывистый кашель, вокруг витает пыль, а свет, хлынувший из тонких темных страниц — меркнет. Он, подобно песку в старинных песочных часах, собирается по кусочкам и заползает обратно в переплет. Взрыв энергии оказался настолько мощным, что Ким был готов поклясться, что его заметили и жители города в километрах отсюда. От заголовков газет это не убежит. Голубые глаза сквозь дымку засматриваются вперед: поверхность реки пошла сотней кругов, ее рябь продолжает бледно искриться. — Черт, Чонсу, ты в норме?! — Хенджун, завидев произошедшее издалека, будучи в когда-то им самим посаженом саду, ринулся назад. Ким, лежащий куклой на камнях, не дарил надежды на то, что все прошло хорошо. — Да, — шипя, быстро отвечает старший, потому что знает: сейчас есть вещи важнее него. — Книга… И Хан мгновенно бросается к берегу. Вода разлилась намного дальше, чем была прежде: мокрый песок плавно перетекал в зеленую траву. А на той — книга. Невредимая, даже не мокрая, вовсе не пострадавшая. Это был самый загадочный предмет, который зрячему приходилось держать в своих руках и иногда это казалось опасным. Но в тот миг, на самом деле, его интересовала далеко не книга. Из-под гладкой воды, скрывающей в себе секреты тысячелетий, показалась ярко-белая макушка пушистых, невиданно густых волос, а за ней — лицо. Белое, призрачное, почти прозрачное. Безжизненное и пустое. Лунное. И каждый ее шаг был легкий, как ветер. Каждый ее вдох был холодным, как вьюга. Но тело, которое она вынесла на своих руках было теплым. Кожа его светлая, мягкая, похожая на колоски созревшей к сентябрю пшеницы; его ребра — холмы, его руки — ветви мудрых деревьев, ноги — их корни. С его волос, черных, точно угольная пыль, стекали диамантовые капли. — Джисок… — болезненный хрип сорвался с губ ведьмака, изнутри окрашенных кровью. Кажется, неудачным приземлением от разорвал себе всевозможные органы, но это казалось таким мелочным. Ноги дрожат, трясутся, его ребра сломаны, но он встает, чтобы снова и снова возвращаться к юноше с обсидиановыми глазами, перед которым Ким падает на колени. Его померкнувшие глаза обводят сонные черты: чтец был в глубоком сне. Однако что-то в нем изменилось. Что-то в нем стало не таким, как было минутой тому назад. — Я, конечно, извиняюсь, но разве он был таким… — Хенджун, прикусывает губу, подбирая слово, — мелким? Луна поднимает на него белые глаза: ее силуэт рушится от ветра и снова собирается воедино, как лунное гало. — Я не знала, что так получится, — ее взгляд бегает по телу Квака ошарашенно: перед ней лежал вовсе не тот парень, который рос вместе с ней, а юный подросток, с которым она давным-давно заключила сделку. — Я не думала, что так выйдет, клянусь. Янтарные глаза поднимаются на нее с огромным количеством вопросов, однако ведьма радуется, когда не находит среди них злости. — Ну, — пожимает острыми плечами. — Подумаешь, помолодел слегка. Не думаю, что ты сильно обижаешься. — Спасибо, — Чонсу не дает договорить: не видит смысла. Вытянутые черты лица духа смягчаются, становятся круглее, милее. Она была красивой, но такой… пустой. Прозрачной и бесцветной. Ее тело блестело, светилось, подобно звездой пыли. Возможно, впервые за тысячу лет ведьмак не видел в ней ни капли тьмы. — За то, что я, вместо твоего жениха, вынесла из воды мальца? — выгибает бровь хитро и когда младший безысходно закрывает глаза, смеется. Все, чего ей хочется, это коснуться его. Провести по волосам, зарыться в них призрачными пальцами, но если бы только она могла. Удавалось касаться лишь Джисока. Быть может, их связь оказалась намного крепче, чем она думала. Глаза-стекляшки бросились в сторону, на линию берега, где стоял небольшой кварцевый гроб. Она хотела, чтобы ее временная клетка была золотой. — Обещай, что не оставишь меня в нем. Ким мимолетом взглянул на гроб, стоящий на земле. Он был таким же белым, как ее кожа. Ведьмак был уверен, что чувствует страх Луны быть заточенной снова, что чувствует, как ее мертвое сердце бьется быстрее, когда она думает, что ее обманут. Чонсу не позволит этому случился. — Обещаю, — их взгляды пересекаются. Младшему кажется, будто он видит, как радужку старшей заполняет бледная, едва заметная голубая дымка. Они были детьми одной стихии.

***

Ладан. Запах кадила и душистого дыма с маслами. Тихий скрип половиц и белые простыни. Где-то там, за границей этого сна — реальность. Мир, полный шума. Он живет без графиков, он живет со сбитым режимом сна, он бодрствует до потери сознания. Он светиться диодами и уличными фонарями, подобно неоновым татуировкам из пачки жвачек. Он задыхается туманом на рассвете и дышит легкими тех, кто живет вечно. И этот мир далеко не такой, каким Джисок видел его в последний раз, но это не делает его хуже. Ресницы дрожат, картинка в черных глазах плывет. Комната двоится, зашторенное окно кажется выходом в другую реальность. Во рту сушит, пальцы мелко подрагивают, когда он пытается сжать их в руках. Одеяло парит тело, но без него холодно и Квак метается от чувства потерянности. Это все сон. Это не может быть правдой. Джисок резко садится. Голова кружится так сильно, будто планета совершает переворот вверх тормашками, но это не останавливает юношу от того, чтобы спрыгнуть босыми ногами на пол и, быстро сориентировавшись, найти на противоположной стороне зеркало. И он с трудом узнал того, кто смотрел на него в ответ. Его глаза были обсидиановыми. Его волосы были смоляными. Его руки были его руками и каждое движение принадлежало ему. Пальцы впиваются в виски, мир шатается и Квак хватается на изголовье кровати, дыша часто и мелко, быстро и хаотично. Он здесь. И он настоящий. А еще он такой, каким был тысячу лет назад, но определенно последнее, о чем нужно беспокоиться. И стоит головокружению пройти, как чтец понимает: он не слышит ни голоса в своей голове. Ни намека на шепот, ни свиста, не зова из мира мертвых. Тишина. Абсолютная тишина. Луна не соврала ему — книга действительно способна на все, включая возможность навеки лишить его проклятья, преследующего по пятам всю его жизнь. А в этой тихой пустоте только одна мысль. Чонсу. Где Чонсу? Вылетев из комнаты, Джисок почувствовал себя в лабиринте: вокруг оказалось столько колон, дверей и комнат, и каждая из них казалась верной. Ноги путаются между собой, ступая по дорогим коврам, а запах ладана и воска ударял по сознанию. Церковь. Чонсу всегда выбирает церковь. У Квака не было привычки идти на голоса. Он слишком часто понимал, что вывести его к свету не в их интересах, поэтому приходилось игнорировать хор в собственной голове, однако сейчас, когда в ней тихо, а голоса звучали только снаружи, чтец понимал, что это его единственный ориентир. Двое мужских голосов. Ни один из них не знаком, и, возможно, Джисок бы успел подумать о том, что на самом деле его похитили, если бы с новым шагом он не наткнулся на огромный зал с иконостасом, а в нем — на толпу прихожан. В глазах плывет, огоньки свет играются, дрожа, на него пялятся с удивлением и заметным неодобрением, пугаясь подростка, что босыми ногами в одних лишь серых штанах и футболке с Нирваной шатался туда-сюда с плывущими глазами. — Ой, извините, — кидает он смущенно, задев одну из женщин плечом. Та на него зыркает злобно, и Квак бы обязательно огрызнулся, не будь он потерян, как никогда раньше. Юноша путается в лицах, не знает, за что ему схватиться. Людей было не так много, но в его состоянии — предостаточно, чтобы заблудиться среди них, как в трех соснах. И, может быть, он бы сдался и, сев на корточки, обхватил себя руками и заплакал, но вдруг все, как один, стали смирно и, повернувшись к выходу, вышли прочь одной колонной. Где-то чтец уже видел подобный трюк. Бар. Тридцать лет назад. И когда он оборачивается, все люди, обходящие его и стремящиеся к выходу, теряются где-то в дымке потухающих свеч и запахе эфирного масла. Золотая обивка икон и блестящие мрамором ступеньки к пьедесталу проповедника — весь этот свет, подобно пыли, въедается в воздух и душит. Джисок чувствует его соленость в своем горле. Чувствует, как это жидкое золото заполняет его вены, делая тело тяжелым, а все, что может вернуть на легкое небо — это он. Исчезая без возможности вернуться так скоро, как этого хотелось, пропадая под гнетом темной ведьмы, что захватила его тело, Джисок просто хотел знать, что Чонсу никогда его не забудет. Что Чонсу придет через следующие полвека. Что он обнимет его так же крепко, как обнимал все предыдущие разы, и с каждым годом, проведенным порознь, страх не найти его на неизмеримых просторах мира рос все больше. И больше этого страха нет. Его больше не осталось. Даже если бы в миг, когда Чонсу поцеловал его, захватив в объятья и подняв над землей, мир взорвался, Джисоку не было бы жалко. Он бы ни о чем не жалел. Он бы распахнул все окна, он бы позволил всемирному потопу унести их за собой порывом необузданной волны, потому что так его смерть не будет напрасной.

***

Тот, кто устает от системы, всегда будет стремиться стать ее архитектором. Вне зависимости от того, чего это будет стоить. Избежать рамок и выстроить свои для собственного удобства — потребность человека, который осознал, что могущественнее остальных. И, казалось, в миг, когда ты построил империю, уже ничего не способно ее разрушить, а шаг к ее неоспоримому существованию остается только один — выбрать ей достойного правителя. — Я не хочу быть свидетелем, Чонсу. Голубые глаза меркнут. Джисок комкает в пальцах край футболки, смотрит в столешницу перед собой, чувствует присутствие Луны здесь, в этом огромном зале — ее гроб стоял напротив иконостаса. Он мысленно, по кусочкам возвращался в миг, когда нашел ее пыльную обитель среди книг и свитков, выпуская на волю чудовище, у которого, казалось, не было шанса стать лучше. — Я прожил так долго, сколько не должен был, я украл жизни тысяч человек, я обрек стольких на тьму, из которой не выбраться, я не хочу рождаться снова с мыслью, что это может повториться. — Этого не повториться, — вдруг перебивает вдох Кима голос Луны из-вне. — Ведь технически это был не ты. — Тебя не спрашивали, — раскидывает чтец руки по сторонам, набирая как можно больше воздуха в легкие. Он мигом садится в кресле ровно и, положив крохотные ладони на стол, заглядывает в полные непонимания янтарные глаза: — Вы с Луной выстроили этот глобальных масштабов план, не спросив меня, а хочу я ли этого? — Кваку с каждым мигом все больше кажется, что каждое его слово делает только хуже, однако останавливаться было слишком поздно. — Знаю, это могло показаться очевидным, с учетом, что я все еще чтец, и невосприимчив к магии, особенно к такой, как бессмертие. И… Будь у меня выбор, я бы прожил с тобой тысячи жизней, но мы не можем взять, не дав ничего взамен. Мы не можем присвоить то, что построено другими, просто потому, что их «мир» кажется привлекательнее, чем наш, — в голубых глазах напротив промелькнула голубая дымка. Однажды, взглянув в эту небесную гладь, Джисок осознал, что никогда не сможет ее забыть. — Я устал жить, Чонсу… — Но… — Ким сбивается, ищет способ переубедить; всю его душу до краев заполнил страх: он потеряет младшего так скоро и больше никогда не сможет найти его. — Но если я пообещаю, что следующие жизни будут лучше? Я сделаю для этого все, клянусь, правда, Джисок, поверь мне: я не позволю тьме и приблизиться к нам. Я обеспечу тебе неоспоримую безопасность, и ты сможешь наконец-то… жить. Невозможно спасти того, кто не хочет быть спасенным. Квак Джисок закрыл себя на тысячу замков и бросил ключи в открытое окно своей Вавилонской Башни. Он прыгнет вслед за ними, просто потому что ему страшно просыпаться по утрам: он не хочет думать о том, что ему придется прожить сотни таких же жизней, каждая из которых будет важна по одной простой причине: на нем будет держаться баланс, мир и все его существование. Он будет столпом мироздания. Он будет ответственностью богов, которые выкинули его, кусок сырой глины, и заставили слепиться самому. Придя на порог к Дьяволу, он получил смех в свое лицо. Он никому кроме бледных теней, не нашедших спокойствия, не нужен. И то… даже их он теперь не слышит. Лицо бледное. Чтец старался приходить в себя напоминанием, что однажды он и Луна снова станут отдельными. Тогда он сможет отделаться от всех тех страшных кошмаров, что снились ему из ночи в ночь. План прогорел. Джисок не учел, что сам был кошмаром. — Все кому не лень на протяжении тысячи лет пытались украсть нас у нас самих, и теперь, — голос ведьмака дрогнул, — ты предлагаешь просто сдаться? Дать им выиграть? — Я предлагаю остановиться, — шепот льется с джисоковых губ, как кровь, убивая его изнутри. — Опомниться. Мы не проигрываем, Чонсу, у нас никогда не было противника. Мы придумали его себе, чтобы бороться за жизнь, которую теряли в пустом скитании по миру, думая лишь о том, как бы не умереть и не превратиться в траву за пятьдесят лет до следующей встречи, — горький смех вырывается из горла, но больше не приносит боли. — Разве ты забыл? Одна жизнь. На двоих. Домик на берегу моря, а позади — сад. И полно клубники в июне. Кривая улыбка, полная усталости и разбитых мечтаний коснулась губ старшего. Он прикрыл глаза, задумался: под веками блестит свет, прячется в соленых волнах, а они босыми ногами бегают по песку и брызгаются в воде; в саду созревают первые яблоки. Это должно было стать реальностью много-много сотен лет назад, но мир был к ним жесток, неистово жесток. — Из-за меня ты жил, как с цепью на шее, задыхаясь снова и снова, я не хочу… — Нет, не говори так, — Ким быстро перебивает: не желает и слышать о подобном. — Я не хочу, — Квак продолжает столь настойчиво, что по спине ведьмака ползут мурашки, — чтобы ты снова пострадал из-за меня. Из-за меня все страдаю, всегда, я хочу чтобы это наконец-то прекратилось, но моя жизнь — проклятье на целом мире, которое можно снять только моей смертью, но оно будет возвращаться каждый раз, как я буду рождаться снова и снова, — сердце юноши раздувается, подобно гелиевому шарику и норовит разорвать его грудь изнутри, кидая на пол, как куклу. Жить было страшно. Возрождаться снова и снова — пугающе до крика в темноте. На помощь никто не придет. Джисок встает из-за стола и слышит, как Луна в гробу напрягается: ей не нравится ничего из того, что он творит. Это не входило в ее планы, но она не могла перечить, потому что договор между ними все еще действенный. — Я — заноза в горле этого мира и если я перерожусь еще хоть раз — эта рана загноится, а после перерастет в абсцесс. И в конечном итоге пострадают все: проводник, потому что какой-то бог взял искру и вернул его к жизни, сделав артефактом, свидетели, Чан и Минхо, и… — боль, что густилась в черных глазах, отныне кажется Чонсу океаном. — Ты. Мы забрали слишком много жизней, чтобы забрать еще и их. Его тихие шаги, отдаляющиеся, как эхо нарастающего землетрясения. Чонсу обязательно провалиться под землю, он рухнет прямиком в ад, в свой личный котел, уготованный для его души, которая никогда не найдет покоя, если чтеца не будет рядом. Джисок мечтал прожить с ним всю жизнь: от ее рассвета до самого заката. От первого дня лета, до последнего, самого холодного дня зимы. И у них был бы хороший конец. Красивый. Их бы за собой забрало море, похоронило в своих вечных песках, и их души вселились бы в кораллы, в медуз и скатов; они бы переливались всеми оттенками голубого, какими были глаза Кима. И они бы помнили друг друга вечность, пока мир бы стоял на своих столпах под небом, которое улыбалось бы им с высоты. Чтец мечтал состариться с ним, мечтал быть единственным человеком, у которого есть право с годами наблюдать за тем, как он меняется. Мечтал жить и знать, что эта жизнь принадлежит только им, и что больше никто не посмеет ее украсть. — Джисок… — тихий фантомный шепот прокрадывается в голову. Квак дергается, обхватив колени руками и провалившись в кровать глубже: — Проваливай отсюда. — Выслушай меня, — Луна не сдается. Чтецу кажется, будто ее мог послать ведьмак, однако вряд ли она бы послушала его приказы. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Долгая минута в тишине превращается в одну прямую линию на выдуманном чтецом кардиостимуляторе. На самом деле это все сон, и он давно мертв — теперь это кажется похожим на правду. — Давай без басен о том, что за проведенное в одном теле время ты привязалась и теперь я твой друг, жизнь без которого прежней не будет, — фыркает в подушку, отворачиваясь от назойливого дыхания в голове. — А если и так, что ты мне сделаешь? — Квак готов поклясться, что она напыщенно выгнула губы. — Умрешь ты — умрет Чонсу. А ты намного больше него знаешь мое отношение к этому. — Тебе нужен Чонсу живой, а не я. Не со мной ты представляешь поцелуи по ночам, — хитрая улыбка издевательски разрослась на лице. — Или ты у нас полигамная леди? — Хватит мыслить однобоко, бесишь, — цокнула Луна языком и пролетела ветром по комнате. Джисок почти видел, как искра ее духа замигала в уголке. — Ты пострадал из-за меня и пострадал очень сильно. Душевные раны залечить намного сложнее, чем физические и даже я на такое не способна. Изначально недооценив тебя, я использовала тебя, как достойного носителя, как одежду, которую не хочется снимать из-за ее удобства, но только спустя годы я поняла, на что ты правда способен. Заполучив звание самой страшной тьмы, ты стал единственным светом в моей жизни и я не хочу думать, что через каких-то шестьдесят лет потеряю тебя, — долгая, тягучая, точно смола пауза норовит загореться и сжечь здесь все дотла, однако Танао знает, что даже это не заставит Квака встать с кровати и что-то сделать для собственного спасения. Возможно, ее правда пугает перспектива того, что Джисок просто не хочет, чтобы его спасли, потому что он не верит, что его конец может быть хорошим. — Я искала способ подарить тебе бессмертие, при этом не сделав свидетелем, ты знаешь это; и все те дни, пока ты спал, Чонсу волосы на себе рвал, пытаясь разыскать артефакты вместе с Хенджуном. Ты заслуживаешь на второй шанс, Джисок. Тебе просто нужно в это поверить. Больно было осознавать, что чтец не хотел больше верить. Не хотел искать новых дверей, чтобы найти выход. Он остался в башне, в пустой закрытой комнате, из которой есть только один выход: смерть.

***

Тиканье часов и ночь, поздняя и темная, подобная красному вину. Сладкое на вкус, как мед и пьянящее, как наркотик. Шаги по коридору отдаются тихим, незаметным эхом. Его тень крадется по стенам, ползает по потолку, разбивается светом на кусочки. Дыхание ровно и спокойное, как и намерения. Джисок чувствует тепло, которым пахнет Чонсу и идет на него, как ночной мотылек на свет лампы. Даже если там огонь, сгореть не страшно. Ручка опускается вниз: в комнате приглушенный свет торшера и одиночество; тяжелая грусть невысказанных слов и Квак обещает себе, что выслушает его. — Все в порядке? — Ким несколько пугается: вид младшего решителен и очень напорист, точно в него вселился демон. Однако ответа ведьмак не получает ровно никакого: чтец просто коленями ступает на кровать, матрас под ним прогибается, тихо скрипят простыни, воздух заполняется запахом его тела. И когда без предупреждения Джисок целует его: напористо, далеко не многозначно — Чонсу знает, что все определенно в порядке. Его жадность вдохновляет, его решительность поражает. В руках ведьмака он кажется крошечным, однако теперь Квак чувствует себя в безопасности: под его телом, в его хватке, в жаре его дыхания. Чонсу ничего не говорит, молча поддается. Позволяет делать с собой все, что придет в голову; если бы Джисок вскрыл его грудь и принялся бы рассматривать сердце, старший был бы не против. И когда они целуются, наконец находят компромисс. Пускай на одну ночь, пускай с утра они снова начнут спорить, вставая каждый на свою сторону — сейчас они вместе, не отпуская друг друга ни на миг. Медленно снимая одежду, медленно пропитываясь влагой чужих поцелуев вдоль изгибов, медленно сгорая в тяжелых вздохах, заглушая рвущиеся из груди стоны. Джисок отрезал отросшие волосы, а Чонсу продолжал в них зарываться пальцами, носом, продолжал вдыхать их запах, как наркотик. Продолжал сжимать его худые бедра и оставлять укусы на плечах. Продолжал позволять младшему захватывать его в объятья и нависать над собой, заглядывая в янтарные глаза так близко, что если бы Ким был творением искусства, Джисок бы увидел мазки кисточки. — Не уходи, — шептал ведьмак жарко в его малиновые губы. — Пожалуйста, не уходи. Останься со мной навсегда. Джисок улыбался в его щеки, целуя быстро и смазано, едва касаясь устами и глубоко вдыхая, чувствуя каждое движение, каждое прикосновение к своему телу, чувствуя ток, чувствуя мурашки. Чонсу просил того, чего Квак дать ему не мог. Но в ту ночь он остался.

***

Сквозь сон пение птиц не слышно. Шум прибоя кажется незаметным. Навсегда. Джисок повторил это слово шепотом, когда сбежал из комнаты Кима, стоило ему уснуть. Это было опрометчиво: ведьмаку стоило привязать младшего к своей кровати и не спускать с него глаз сутками напролет. Он будет тем, кто устроит пожар, чтобы сбежать и подстроить свою смерть. Чтец знал, что в пристанище бога свое пристанище не найдет, и там, где помощи искали все, ему никто не поможет. Прожив тысячу лет с закрытыми глазами, в юноше плохо складывалось понятие о плохом о хорошем, правильно и неправильном. Однако кое в чем он был уверен. Становится свидетелем идея плохая. Он просто не мог этого доказать. Что-то внутри просто говорило ему, что это закончится плохо. Он плотно закрывает дверь, мысленно вспоминает заклинание изоляции и шум разбитой вазы не слышит никто. Разве что… Луна. Он знает, что она всегда здесь. Всегда следит за ним. Джисок знает, что она в панике хватается на голову, приходя к выводу, что ее друг сошел с ума, когда взял продолговатый осколок с пола и, что было мочи сжав зубы, со всей силы всадил его в свою печень. Длинная темная струя крови обожгла кожу. — Если я умру, — прошипел он в пустоту с закрытыми глазами, зная, что она слушает, — не смей спасать меня. Схватив с полки первую попавшуюся майку, Квак скрутил ее жгутом и приложил к ране, давая себе временную фору. Ему нужен дом номер восемь на улице Чигам-ро. Дом ведьмака. Дом, на пороге которого в три часа двенадцать минут Квак Джисок умер от кровопотери. Но Луна, глядя на мертвое тело белым ликом, спасла его.