Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Франция, 1321 год.

— Не возмущайся, — шикнула Луна голосом Джисока прямо чтецу, который не мог замолчать в собственной голове. — Ты ведь не собираешься убивать их всех, правда? — парень явно был напряжен, ощущая свои же слова эхом, когда ведьма, клипая белыми безжизненными глазами, рассматривала сторожевую башню посреди холмов. Ее внимательно охраняли наученные убийцы, захватившие бездарных рыцарей, но отнюдь не они заинтересовали Луну. Внутри оружейных, она знала, были плененные девушки, которых пытались доправить на восток — на китайский рынок рабов. Ведьма старательно игнорирует надоедающей голос внутри себя, однако вскоре скуление и надоедливые вопросы достают ее так сильно, что девушка ударяет по своему же лицу, на деле принадлежащему Джисоку, шипя: — Заткнись ты! Сегодня мой последний день, дальше — твои драгоценные пять дней, а если мы не сделаем этого сегодня, этих девушек продадут за гроши! Квак умолкает. Триста лет оказалось предостаточно, чтобы выучить духа от «а» до «я» и отныне чтец потерял шанс как-либо с ней спорить. Он часто уставал от ее компании, потому что ведьма мало того, что была жестокой убийцей, так еще и оказалась ужасным компаньоном. Быть может, Джисок жил надеждой изменить ее, перевоспитать, да вывести на свет, а Луна, имени которого он так и не узнал, станет лучше. Но какой же из нее был паршивый друг. Невыносимая. Впрочем, как и он. Они друг друга, несомненно, заслужили. С этим бы не стал спорить даже Чонсу. Да, Чонсу. Смысл, из-за которого Квак ждет новый день, потому что знает: рано или поздно пятьдесят лет закончатся, а Луна в последний момент, прежде чем спрятаться в его груди во сне, переместит его в договоренную точку. И пять последующих дней станут всей его жизнью. — Я просто освобожу их, а если эти наемники будут сопротивляться — отправлю на тот свет, — упираясь в локти и вставая с земли, ведьма наклонят голову в боки, хрустя шейными позвонками с остервенелым удовольствием. Она прыгает с холма прямо вниз, подхватывая себя силой и слыша, как охраняющие убийцы подняли тревогу, увидев чужака. И бросившись на беловолосого парня с клинками, они даже не представляли, кого встретили. Их смелость в глазах стала Луне настоящим вдохновляющим топливом, которое, переполняя в излишке, выливалось яркими вспышками энергии, раскидывающие каждого по сторонам, телами прокладывая ведьме путь в сторожевую башню. Джисок внутри сидел тихо — это так радовало. Возможно, девушка считала, что он не был идеальным претендентом на носителя, однако в миг ее подселения выбора буквально не было; более того, все казалось не таким плачевным, когда она вспоминала о количествах его знаний: парень был необычайно одаренным. И влюбленным. Она никогда не встречала кого-то более влюбленного. — Ты похожа на пиявку, когда вот так вот притягиваешь людей и высасываешь из них силу, — бормочет чтец внутри и Луна до абсурдности смешно щурит глаза, смеясь в ответ и шустро ломая руку одному из убийц. — Я же в твоем теле, — находит быстрый аргумент. — Ты себя пиявкой назвал, гений. — Я знаю, — беззаботно отвечает. — Но ты похожа на пиявку больше. — Нет, ты больше, у тебя волосы и глаза черные, как пиявки. — У меня не черные волосы, — отрицает. — Они белые. — Они прямо сейчас белые, — выхватив меч у одного из мертвых стражей, ведьма с разворота ударяет им по хрупкой шее и голова средних лет мужчины катиться по траве вниз. — И только из-за меня. К тому же, — усталый вздох слетает с губ Луны, когда он толкает мертвой тело и освобождает себе проход к башне, — ты, когда с Чонсу целуешься, присасываешься к нему так, что не отодрать. Вывод — ты пиявка. Тишина, застрявшая в голове оказалась такой гнетущей и абсурдной одновременно, что ведьма смело расхохоталась, отталкивая ногой неудачно упавший труп от двери, и дергая цепь, связывающей замок, на себя. Та вмиг трескается, а ворота, ограничивающие ее, падают с треском вперед. — Ты обещала не подглядывать, — наконец отвечает младший, неловко понизив голос. — Ну прости, не удержалась. К тому же, твой суженый настолько красив, что глаз не оторвать. — Он не мой суженый, — немного погодя буркнул Джисок, тут же прячась куда-то глубоко от невыносимого чувства стыда. — Правда? — насмешливо удивилась. — Кто же тогда? Чтец вновь замолчал. Луна была слишком занята взломом другого замка, под которым были слышны голоса плененных девушек, умоляющих о спасении, которое ведьма им и принесла. Она не торопила своего носителя, когда открывала темную оружейную и освобождала несчастных, что на коленях, сложа руки в молитве, благодарили неизвестного юношу за подаренный мир, а она сама, улыбаясь, лишь желала им поскорее убежать. — Ну так кто, раз не суженый, м? — в конце концов переспросила, падая плечом на деревянный столб в центре башни. — Я не знаю, — простой и безрадостный ответ заставил глаза ведьмы природно побелеть и закатиться. Она вновь стала собой. — С каких пор ты стал таким глупым? — ведьма плюет на все и, переступая через мертвые или едва дышащие тела и идет обратно на холм, где они оставили свои вещи. — Тебе триста лет, а ты прикидываешься ребенком. Джисок, он пошел ради тебя на бессмертие, которое может аукнуться не хорошо; он ждет тебя половину столетия ради пяти дней, чтобы просто провести с тобой время, погулять в лесу и полежать в одной кровати, слушая треск печи. Я бы еще поверила в то, что вы «никто», если бы он тобой пользовался, но вы даже ни разу не спали друг с другом! — Луна подхватывает с земли кожаную сумку и хныкает от безысходности и глупости чтеца. — Не правда, — он спешит мысленно выгнуть бровь. — Мы спали. Дух закатила глаза так сильно, что если бы не была слепой, ослепла. — Когда? В тот раз в Башне, когда тебе было четырнадцать? — Шестнадцать. Мне было шестнадцать, — в ответ парень получает только напыщенный фырк и многозначительное молчание. — И вообще, хватит лезть в мою личную жизнь! Ведь все это может быть иллюзией… он и я… — Иллюзией может быть только наличие у тебя мозгов, потому что я не могу по другому объяснить, почему ты такой идиот! Он любит тебя, Джисок! — Но он никогда не говорил этого, — поникает молчаливо. — Потому что такой же тормоз как и ты, — вздыхает и, оглянувшись вокруг, замечает, что уже полдень. Пора. — В общем, я даю тебе задание: в эти пять дней узнай, кто ты для Чонсу и что вы из себя представляете, а то вы не только себе нервы чешете, а и мне, поэтому… да, не отлынивай. А теперь, — задорно улыбается, — навстречу любви. Мир перед глазами перемешался в один единственный всплеск света, а после по кусочкам, точно по опилкам свежего дерева, сложился вновь, представляя глазам чтеца, цвет которых ярко прояснился чернильным, открывшееся побережье протоки. Это была деревня на самом севере Франции, где они с Кимом договорились встретиться у церкви в полдень через полвека. Это время наконец-то пришло. Голова кружится, но, несмотря на это, Джисок идет по песку вдоль спокойной воды; небо чистое, а песчинки падают в его ботинки. Воздух насквозь пропитался солнцем и влагой, костром и тихой работой людей неподалеку. Тут было красиво, как и в день, когда они разошлись, трепетно поцеловавшись на прощание в свете черной ночи. Самым большим его страхом была мысль, что однажды Чонсу это надоест. Квак просыпался в холодном поту со страшным представлением, как однажды он приходит на их встречу в нужной точке на безграничной карте, а ведьмак давно состарился. И больше он не шепчет ему: «я скучал», но твердит: «я устал». Джисоку придется ответить: «я понимаю». Придется попрощаться, поцеловав его морщинистую кожу и немного дольше нужного посмотрев в глаза, дабы запомнить. Все обернется против него, он начнет умирать изнутри: горе съест его, как лакомый кусочек пирога, а Луна сотрет воспоминания о Чонсу и это будет самое гуманное, что свершится ее руками, потому что тот, кто вселил жизнь, обязательно заберет ее обратно. Когда Луна видела подобные мысли в его голове, она сдерживалась, чтобы не засмеяться и не выдать себя за подглядыванием. Ей просто было интересно. И смешно — Квак Джисок был глупым мальчишкой. Чонсу любил его больше жизни, и он бы осмелился умереть только в случае смерти самого чтеца, а этого не произойдет: ведьма намерена охранять его жизнь еще очень и очень долго. Поросший по сухой земле плющ, точно проводник, ведет его прямиком сквозь сад к деревянной маленькой церквушке. Тут по воскресеньям собирались хорошие люди, молились; они были праведными и честными. Ким Чонсу был честным. Но точно… не праведным. — Ваш сын большой молодец, мадам Леро, — Чонсу мило улыбается молодой женщине, сын которой был крайне способен к чтению. Ведьмак ненароком вспоминал, как Джисок заставлял его читать. В то время Ким даже близко не понимал, как же сильно он ему помогал. Женщина заливисто смеется, смотря в глаза молодого человека и засматриваясь на его ямочки у кончиков губ. У Чонсу была непривычная для их края внешность, но это не отобрало его необычайной красоты. И, возможно, глядя на то, как та девушка улыбалась ему, Джисок ревновал немного больше, чем «немного». Он аккуратно задерживается за деревом, падая на то спиной и глядя на старшего с нескрываемой влюбленностью: сколько бы лет не прошло, он никогда не станет в его глазах менее уникальным. Чтец хотел видеть в нем свое будущее, но он правда не знал, что была в сердце ведьмака. Осознание, что старший может не чувствовать ровно «ничего», заставляло стук в его сердце затухать, а после вовсе исчезать. Пустота. Вскоре дети и некоторые родители расходятся, а Чонсу, нахмурившись, смотрит в небо: солнце медленно уходит с зенита. Прямые лучи обжигают лицо, заставляют закрыть чувствительные глаза. Он, наверное, уже бы успел запереживать, да вдруг, опустив взгляд в сад, всю душу охватило необычайное спокойствие и… счастье. Сжатая улыбка, опущенная кончиками губ вниз, была его личным путем в райские чертоги, и Ким стремительно терял голову, когда, оглянувшись и удостоверившись, что никого рядом нет, подбежал ближе и схватил младшего за талию, кружа в объятьях. — Ты здесь, — его жестковатые пальцы бережно вплетаются в коротко постриженные волосы, а губы оставляют теплый отпечаток на щеке у носа. — Ты отрезал их, — лыбится он мило, расчесывая кончики светлых обстриженные пряди. — Белые волосы привлекали много внимания, — пожал младший плечами. — Они казались всем такими неприродными, что в итоге, когда Луна была в Османии, ее начали подозревать в кое-каких чарах, из-за чего мы и решили их отрезать. Нежность, которую Квак заприметил в чужом взгляде, была настолько неозарима, что он вмиг испугался, будто Чонсу мог в ней утонуть. — Я никогда не привыкну к тому, насколько ты невероятен, — шепот срывается с губ и Джисок смущенно подавляет смех. — О боже, снова ты за свое. Не устал еще? — его смех светлый и беззлобный. — Никогда не устану, — старший мило дует губы и мотает головой. — Ты слишком привлекательный. — А знаешь, что еще более привлекательное? — он загадочно выгибает бровь и вызывает у Кима сомнительный интерес: он совсем не знал, чего можно ождать от чтеца. — То, что ты школьный учитель. Чонсу сдувается: он смешно фыркает и закатывает глаза, убегая от зрительного контакта, потому что он точно знал, что Джисок просто так этого не оставит. Конечно, он надеялся, что младший вежливо опустит этот факт, а, может, и не встретит его толком в компании учеников, однако все вышло из-под контроля и его в виде учителя все-таки засекли. — Не могу поверить, — Квак мягко захватывает его лицо в обе ладони и наклоняет над собой. — Ты — школьный учитель. Это так чудесно! Какой предмет ты читаешь? Ким нахмурил брови — не хотел говорить. Блондин ждал, и это вгоняло в неловкость, потому что теперь Чонсу придется признать то, о чем, на самом деле, он был волен умолчать. — Чтение и письмо. Чтение. То, чему научил его Джисок. То, за чем они провели свою первую ночь, поделенную на двоих. Ким по сей день помнил, о чем был написано в той книге, именно на той странице, он помнил номер и помнил тематику. Помнил, как поглядывал на чтеца, когда слово было тяжелым для прочтения, а он боялся допустить ошибку и разозлить умного мальчишку, потому что чтецы слишком дотошные, но Квак так и не разозлился — он исправлял и бережно направлял. Может быть, Чонсу полюбил его уже в тот момент. Он не мог сказать точно. Спустя столько нет ведьмаку неизменно казалось, что он любил его всегда. И он убеждался в этом, когда джисоковы губы потянулись к его, накрывая в сухом, полном любви касании.

***

Жесткая щетка оставляет на коже длинные царапины и красновато-пурпурные следы. Джисок старательно вытирал запекшуюся кровь, которой, как оказалось, после резанины, устроенной Луной, на нем осталось много. Брюки свободно сидят на поясе, рубашка смято висит на краю старенького деревянного стула, босые стопы чувствуют прохладу дощатого пола. Вода в миске теплая. Свет в камине домика при церкви — тоже. Дверь комнатки медленно приоткрылась и огонек свечки дрогнул. Квак бросил темный уставший взгляд через плечо, проводя щеткой по предплечью, что давно покрылось ярким покраснением от жестких ворсин. Чонсу с долей неловкости осматривает его голую спину, очертив острые блестящие лопатки. Скромная улыбка уголками порозовевших губ дала ему понять, что все в порядке, и он может войти, даже если прежде они почти не выдели друг друга без одежды. Ким бесшумно подходит со спины, однако Джисок чувствует его тепло, его энергию, могущественной силой кочующей по его венам. — Хватит, там ничего нет, — ведьмак перехватывает его запястье, когда младший собирался вновь провести щеткой по руке. Мгновение — кожа бы начала кровоточить. — Не делай этого, Джисок, прошу. Его теплая, несколько мозолистая ладонь накрывает покрасневшие влажные линии; кожу слабо щиплет. Иногда чтец приносил себе боль, даже того не осознавая. Каждый раз, когда за этим застукивал его Чонсу, отводя глаза, Джисок пытался убежать, спрятаться от взгляда, умоляющего не вредить себе снова. Каждый раз, когда это происходило вновь, Квак нехотя и сквозь блок в голове возвращался в прошлое: тысяча сто семьдесят первый — они должны были встретиться на причале, однако Луна выдавила глаза изменяющему мужчине, которого поймала на окраине с проституткой, а после убила. В то время он еще не привык, принимая каждое убийство так, будто его совершил он, своими руками из своего желания. На том корабле, плывущем к материку, Чонсу услышал его силу, а если быть точным, силу Луны — он нашел Джисока в луже собственной крови, что стекала из запястий, предплечий и горла, однако порезов на коже — ни одного. Они давно зажили. В его руке был болезненно сжат осколок стекла. Луна спасла его. Младший закусывает губу, приходит в себя, когда Ким бережно вытирает его руки и плечи мягкой тканью. Такими же мягкими были его поцелуи. Окна завешаны шторками с вышивкой из льна. Красивые. Они напоминали Джисоку о доме, которого у него никогда не было. Возможно, на мгновение, на пять дней, этот домик рядом с церковью и был их домиком на берегу моря. А позади — сад. Мурашки ужалили позвоночник, когда теплые губы опустились на изгиб его шеи. Он услышал, как Чонсу глубоко вдохнул, расправляя легкие его запахом. Ткань упала на стол рядом с миской. Кимова ладонь накрыла его, Джисок переплел их пальцы, сжав, когда поцелуй опустился на плечо, а после, минуткой погодя, на заднюю часть шеи. Когда рука старшего нежно обвила его талию поперек, старший мог ощутить, как мышцы на его торсе напряглись. Квак решительно повернулся: ладонь оказался прямо на его пояснице, их лица в миллиметре друг от друга и притяжение, с которым не могли бороться даже планеты, с которым столкнулись и они, оказалось невыносимым. Губы мнутся под настойчивым касанием, горят под укусами. И когда джисоково дыхание учащалось, становясь поверхностнее, а кожа горячее, он понимал, что хочет его прямо сейчас, может быть, прямо на этом столе, прямо в это мгновение, нить терпения в котором становилась все тоньше и тоньше. Однако что-то, возникшее в груди, что-то такое же сильное, как и огонь страсти, заставило чтеца на мгновение открыть глаза. Чонсу аккуратно нависал над ним, свет мерцающими пятнами прыгал по стенам и потолку, обжигающе горячая ладонь надежно придерживала за спиной. И вмиг блондину захотелось уйти от этого касания, податься вперед, чтобы отстранится и отодвинуться вбок, настойчиво кладя руки на широкие плечи, дабы оторвать от своей шеи, что поцелуями была вышита, словно выглаженное полотно. Он хотел просто убежать, ничего не объясняя, хотел просто побыть один, однако не смог. — Чонсу, — он зовет тихо, голос ослаб, однако, кажется, Ким принял это за сигнал к действию, нежели к остановке, и Джисок испугался: — Чонсу-Чонсу-Чонсу, стой, погоди… Заметив, насколько часто дышал младший, ведьма отстранился с обеспокоенной тенью на лице. Вмиг спохватившись, он, наверное, хотел что-то сказать, однако младший, закрыв глаза, опередил: — Я не… — в горле пересыхает. — Я не могу. Прости, я не могу. — Все в порядке, — Ким быстро проводит по лицу руками, приходя в себя. — Все хорошо, прости, что так налетел, я не… не хотел навредить. — Нет-нет, ты ничего не сделал, — Квак быстро принялся отрицать, мизинцем зацепляя спальную рубашку и натягивая ее на тело. — Это со мной что-то не так, наверное… — Нет, что ты такое говоришь, с тобой все так, ты чудесен, это я тут без головы брожу. — Брось, Чонсу, я понимаю тебя, совсем не знаю, что на меня нашло… — Ты же понимаешь, что мы так без конца можем, да? — Ким перебивает неожиданно и чтец, понимая насколько удивительно правдивыми были его слова, несдержанно смеется. Они были абсурдными. Тишина, залегающая между угасшей страстью и зависшими в воздухе негромкими смешками, к счастью быстро стала такой же комфортной, какой была до этого. Младший обнял его, и ведьмак поцеловал его в макушку. Джисок никогда не сможет отпустить. — Пойдем спать? — проговаривает лениво в огромное плечо и ведьмак, поглаживая по спине, несколько раз кивает. — Конечно. Думаю, ты сильно устал, пойдем, — он по-детски, за пальчики, ведет чтеца к небольшой кровати, расстеленной на двоих. — Ты холодный, — замечает он, расстроенно обхватывая чужие запястья, однако Квак не расстраивается. — С тобой всегда тепло. И правда — засыпая в кимовых объятьях, Джисок никогда не чувствовал себя настолько тепло.

***

В любой паре, впрочем, бывают ссоры. Да, возможно, так и решалась вечная дилемма, что разродилась из заданного вопроса Луной: кто вы друг другу? Пара — Джисок понял это. Или, по крайней мере, они ею были ровно до момента их четвертого дня вместе в триста пятьдесят первом. Да, Чонсу читал письмо и чтение в школе при церкви, у него был поразительный словарный запас на невероятном количестве языков, однако все эти слова либо исчезли из головы, когда он смотрел на младшего, либо казались настолько мелочными, что он терял дар речи. Этого не получилось избежать ровно так же в момент, когда Квак спросил его заветный вопрос поздним вечером, когда ведьмак сидел за столом, выводя слова на темной бумаге пером. «Кто мы, Чонсу? Кто я для... тебя?» — и Ким понял, что встрял. И вовсе не в плохом смысле, потому как ему больше всего хотелось ответить «Вселенная». Однако, наверное, иногда он неудачно забывал о том, кто был перед ним, полусидя расположившись среди смятого темного одеяла. Чтец был похож на богов грома и молний, что просыпаются ото сна, чтобы озарить небо яркими вспышкам электрической плазмы. Не существовало понятия, которое бы описало важность Джисока для старшего в настоящей мере. — Вселенная, — и попытки выдумать что-то другое закончилось на начале. — Нет, — задумчиво отказал ему младший, прикрыв веки. — Вселенная — это философское понятие с одной стороны и физическое с другой; Вселенная может быть необъятной пустотой, а может быть наполненным планетами и космическими телами пространством, в котором умирает пустота так же быстро, как зарождается. Давай что-то локальнее. Ким нахмурил брови в той темноте. Не было чего-то «локального». Не существовало. Чонсу бы хотел отправиться на круизе в космос, дабы найти то, что-то внеземное, что будет похоже на Квака достаточно сильно. И оно будет по-прежнему не очень-то и локальным. Наверное, ведьмак переживет. Потому что Джисок был вылит из звездного света, который ослеплял каждого, кто на него смотрел. Однако, кажись, все, что удалось Чонсу отыскать в своем мысленном космосе, который врезался в него метеоритом, отбив последние мозги, была пустота, ибо все, что он сказал, было: — Не знаю. Вероятно, один бог знает, что было в тот момент в голове у Джисока, если там было хоть что-то, но, есть теория, что Чонсу никогда этого не узнает. Воспоминания о том, как ссора между ними разгорелась из того самого разговора, о котором оба долго мечтали, планировали, вырисовывая в голове черты тех самых чувств, безвозвратно рассеялись. Я люблю тебя. Чонсу должен был сказать это, перебивая чужой крик своим. Должен был побороть чувство неуверенности и мысль, что он сделает только хуже. Он был глупым — хотел, чтобы чтец сказал это первым. Ему никогда и никто не говорил «я люблю тебя». Даже Од и Хенджун. Ни разу. Произносить три простых заветных слова было равноценно шагу вперед с платформы, вверх по которой терянтся веревка, в ее петле — твоя шея. Ким на мгновение позволил себе признаться, что ему страшно: вдруг Джисок на самом деле не чувствовал того же? Вдруг он просто думал, что они друзья? Возможно, просто с привилегиями. Или же, возможно, он просто был глупым запуганным трехсотлетним мальчишкой, который за свою любовь на спине носил немереное количество шрамов. Когда младший схватил свои вещи и вылетел за дверь, шрамов стало на один больше. На этот раз на сердце. Такие рубцы оставались после инфарктов, у него — от разбитого сердца. И когда Ким выбежал на улицу, когда окликнул его, громко зовя по имени, Джисока там уже не было. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Оно все крутилось на языке, все першило в горле, однако теперь Чонсу не удастся произнести это. Точно не сейчас. Рядом не было того, кто бы его услышал. Страх ошибиться и быть непонятым сбросил свою чешуйчатую шкуру, перерождаясь в страшное чудовище. Что, если Джисок не вернется?

***

Китай, 1501 год.

Луна быстро цепляется рукой за выступающую ветвь сосны, и, задумавшись, зависая на сумасшедшей высоте. Джисок сегодня был особо тих; впрочем, последние сто восемьдесят лет он не особо много говорил. Молчал себе. Думал, наверное. О, да, Луна очень надеялась, что у него еще есть способность думать, ибо причина, по которой он молчал, была порождена той самой необдуманной фразой, по которой почти двести лет подряд Квак сидел внутри собственной головы и не высовывал ее из песка. Он не хотел выходить обратно, не хотел говорить — он пообещал себе, что больше и слова не проронит на людях, будто любое произнесенное способно породить неуправляемую катастрофу, из которой больше не будет выхода. Последний раз он говорил с ведьмой три дня назад: он сказал, чтобы она не брала на рынке яблоки — он ненавидит их. А предпоследний раз был два, или, может, немного больше, года назад, когда Квак разбудил ее посреди ночи в одну из немногих ночей, когда Луна все же решила поспать, и спросил то, чего она поистине ждала. Луна, он жив? Ведьма закатила глаза, уставилась в черное небо над верхушками тех красивых южных деревьев и сонно промямлила ему «да». Она часто врет, однако точно не Джисоку. Чонсу был жив — он продолжал жить несмотря ни на что, и продолжал искать его, не останавливаясь ни на день. Он объехал Европу, коснулся подушечками магических пальцев берегов новооткрытой Америки, и потом подался сюда: в Азию. Однако какой бы путь древний ведьмак не выбрал, с темной ведьмой ему бы пересечься не удалось: у них была договоренность. Идя за ней по ее незаметному следу среди завеянных снегом дорог, Чонсу все равно не сможет поймать ее. Она чувствовала каждый его вздох. Может, только потому, что Джисок ни на миг не прекращал его любить, виня себя в произошедшем глубоком недопонимании. А, может, и не только. И вдруг Луна, закусив губу, подняла белые глаза к небу: оно было сегодня пасмурным, однако воздух вовсе не душный. Дождя не предвидится. То, что она вмиг ощутила, было похоже на отдаленное чувство колкого одиночества, в котором ты умираешь. Без близких и помощи. Точно в отчаянии подаешь дымовой сигнал, который заметит только тот, о ком ты думаешь, и от этой легкой мысли духа осенило. — Плохи дела, — констатирует, повисая на одной руке и раздосадовано выдыхая. В ответ не послушалось ничего, даже не глядя на ее полное разочарование. — Эй, Джисок. — Чего? — лениво отзывается из головы. — Дела, говорю, плохи! — С тобой всегда дела плохи, ничего нового. Ведьма выгнула бровь, будто сказанное ее хоть немного удивило, чего, впрочем, не произошло. — Ты не понял, гений мысли, — резче продолжила: — Проблема есть! И ты ее решишь. Совсем неожиданно для Квака, девушка отпускает ветку и со всей возможной скоростью летит прямо к земле, однако чтец не находит сил противиться. Когда вмиг его заслепляет свет, вынуждая зажмурится, он понимает: да, дела очень плохи. Парень чувствует приземление всем своим телом, каждой клеточкой, и из его горла вырывается болезненный крик, заставляя вдруг понять: он принадлежит сам себе. Луна отпустила контроль. Он, точно туша давно умершего животного, валяется посреди леса. В его животе застряла огромная сосновая щепка. Гребанная ведьма кинула его одного, выбросив наружу и столкнув с миром, с которым чтец сталкиваться больше не хотел. — Сука! — слезы брызгают из глаз, когда Квак через удушающую боль переворачивается на спину и, бросив черный взгляд на свой живот, видит где-то между селезенкой и легкими острую длинную щепку. Полное дерьмо. Луна не соврала — дела плохи. Дрожащие пальцы, слабо поддающиеся, обхватывают другой край дерева. Джисок, досчитав до трех, заставляет себя вытащить то из своего тела. Кровь густой струей хлынула под одеждой, запачкала кожу и руки, однако, чтец знал: так просто он умрет разве что в своих мечтах. Зуд, почти невыносимый зуд, стягивает его мышцы и ткани изнутри, на их месте хочется сорвать кожу, когда та заживает. — Ты тупая сука, Луна. — Пошел к черту, козлина, — безразлично огрызается голос изнутри. — Теперь я весь в крови, ну чудесно. Зачем ты вообще это сделала? Кто тебя вообще просил? — чтец шипит громко, садясь на задницу, и осматривая лес: этот вовсе не тот лес, в котором они были несколько минут назад. Неужто Луна успела переместить его совсем в другое место? — Надо было удачнее падать, твои проблемы. И, к тому же, если я отпускаю тебя, значит, на то есть причины. И сегодня эти причины очень… значимые. Особенно, для тебя. — Такие значимые, что я даже не знаю о них. Юноша медленно поднимается, отряхиваясь от грязи и пытаясь понять, что теперь ему делать с наполовину окровавленной рубашкой. Он ненавидит эту жизнь, на которую своими глазами не смотрел почти двести лет. И все это выглядит ужасно. Здесь не на что смотреть и черные глаза опускаются во влажную землю. Его ноги проседают в листве и грунте. — Узнаешь, — коротко старшая отвечает, силой подталкивая вперед. — Давай, иди, нам нужно быстрее добраться до города. Джисок, зашагав неуверенно, нахмурился: — Какого еще города? — Если будешь идти — увидишь. И вообще, хватит задавать такие глупые вопросы! Как только зайдешь поглубже — узнаешь. Сглотнув вязкую слюну, чтец засмотрелся вперед: слабый загадочный туман укрывал тропу, проросшую травой. В воздухе стоял надоедающий запах влаги и сырости, его крови, а еще запах этого самого чувства: желания умереть. Здесь не хватало только загона императорских ассасинов, от которых месяц назад убегала Луна, ведь кто, как не она станет всем вокруг показывать свое могущество, а потом, крича проклятия, пытаться убраться прочь от огромного сборища ниндзя. Это было в ее духе. И теперь весь Китай знает лицо Джисока, как лицо того, кого прозвали «Черномагом». Тот, кто подчинил саму Луну. Впервые услышав это, он рассмеялся. Они ужасно его переоценили. Сейчас ему тоже хочется смеяться. Но это уже сумасшествие. Лениво переставляя ноги, Квак все ближе и ближе подходил к городу. Оказавшись у края лесополосы, туман медленно рассеивался. Тропа под ногами становилась более каменистой, широкой и длинной, заводящей, как змея, в свое логово. Из этой норы выхода уже не будет, однако, такое Джисоку ощущать уже не впервой. Страха попасть в ловушку не было ровно никакого. Солнце все выше поднималось над горизонтом: блестки росы скатывались по его железным подошвам. Корни деревьев глубоко проникали в пропитанную запахом дыма землю, во влажную и холодную. Однажды в ней его похоронят. Город раскинулся перед глазами прямо под уступом скалы: он прятался в западине, точно в карьере, и проходил вверх, в долину чистых водопадов. — И что я должен здесь найти? — прикрыв глаза, спросил у самого себя, и вторая личность, живущая в половине разума, раздраженно протянула: — Ты даже не дошел. Поведя бровью, Джисок хотел соврать, что ему медленно становится интересно, однако истина в нем кричала: ему было плевать. Боль, наверное, была последним, что помогало парню ощутить себя живым последние две сотни лет, и даже несмотря на данное возлюбленному, которого, Квак боялся, больше не увидит, обещание, он бы часто прибегал к самоповреждению, если бы контроль не был в руках у Луны. Да сейчас-то контроль у него. И, подумав миг, блондин просто развернулся спиной к спуску из торчащих из-под земли корней, песка и острых кустов, закрыл глаза, падая назад. Не издавая ни звука, его тело, точно мертвое, катилось вниз и вниз, пока по пологому склону не остановилось, потеряв скорость. В рот залетал песок, хрустел на зубах, точно кости жертв Луны и соль моря, в котором он тонул ради глупой забавы его полностью отказавшего мозга от потерянной любви по собственной глупости. Он в принципе делал много глупостей. Но не жалел только об одной. Лицо исцарапано, голова трещит, на теле останется невозможное количество синяков и ранок, а с последних можно будет сдирать корочки и смотреть, как они вновь и вновь начинают кровоточить. Синяки будут похожи на космос. На ранних стадиях они будут сине-голубыми, похожими на глаза Чонсу, а на последних бледно-коричневыми, с желтым оттенком, какой была его кожа. Мягкая, блестящая на солнце, которое оставляет на ней равномерный загар. Джисок бы многое отдал, чтобы поцеловать его кожу прямо сейчас, чтобы коснуться его, чтобы укусить за плечо и грубо впиться в губы, раздеваясь на ходу, но, кажется, он просто медленно теряет рассудок в избытке нездорового адреналина. Сплевывая оставшуюся землю, что попала в горло и на язык, Квак прокашливается, чувствуя, как Луна заживляет содравшуюся кожу на его руке. До города не больше двух сотен шагов, он просыпается после ночи, оживает, как улей. Внутри него всегда шум — единственное, чего искал чтец, было тишиной. — Тебя найдут те, кто ищет, — негромко произносит ведьма, его глазами рассматривая все вокруг. — Меня никто не ищет, — устало отрезает. — А вот тебя — императорские наемники. — Я пущу их на ковер и продам за сумасшедшие деньги в императорский замок, не беспокойся. Квак, приближаясь к городу, от безысходности посмеивается. Чего же ему беспокоится, если он буквально оккупирован самым могущественным магическим существом на земле, против которого не сработает ни одно известное оружие? Его шаги медленные, калечные и забитые — он действительно выглядел так, будто только что упал со склона и тормозил носом. Чтец искренне не понимал, чего от него хотела Луна и кто искал его, а главное для чего? Квак был уверен, что это не Чонсу, ибо ведьма ему на встречу бы не пошла ни за какие деньги, и ее бы не уломал никакой умелый маг. Значит, это был кто-то другой. Только… кто? — Постойте! — среди смеха женщин, что пряли на крыльце, и идущих на работу мужчин, блондин отчетливо услышал зов и обернулся. Его черные глаза с удивлением наткнулись на молодого мальчишку в больших черных брюках и запачканной на воротнике серой рубахе, что была ему велика. — Ваше имя Квак Джисок? Чтец не ожидал услышать свое имя настолько сильно, что параноидально огляделся по сторонам, будто где-то тут могла бы стоять его копия. Однако, большие глаза, смотрящие прямо на его жестоко нахмуренное и грязное лицо, кажется, искали именно его. — Да, — несмело произнес. — Нам сказали, вы придете, — мальчик активно закивал. — Мы искали вас. — «Мы»? — Квак всем телом чувствует некую подставу. — Мы с другими ребятами, — его глаза вдруг сверкнули зеленой дымкой, и Джисок отшатнулся, потеряв на секунду возможность дышать. Мальчик был ведьмаком. Голова, что на мгновение отключилась, принялась подбрасывать ему самые нереалистичные сценарии, один из которых врезал по лицу огромным дубовым стволом. Что, если этот мальчик — сын Чонсу? Это, без преувеличений, звучало, как признание сумасшедшего, запертого в подвале ради безопасности других, однако что-то внутри Квака тянулось навстречу согласию с неожиданной теорией. Ведь прошло двести лет. Что, если у Чонсу давно семья и Луна это знала? Вдруг привела сюда, чтобы сердце ее носителя разбилось о пол, как разукрашенный кувшин из глины? Ведь именно так она сможет навсегда захватить его свет, и он больше никогда не загорится. — Он сказал, вы — лекарь. Джисок на грани истерики, его лицо корчится, глаза хаотично бегают от стороны света к другой: — Кто сказал? — голос его звучит надломлено. Он не готов абсолютно ни к чему, что происходит прямо сейчас. — Ким Чонсу, — руки мальчика опустились по швам. — Он пришел в наш город, спас нас от темных коллекционеров, которые искали ведьмацких детей, но в последний момент, один из них ударил его непонятной нам темной силой. Он в бреду уже два дня, господин, и последнее, что он сказал, было ваше имя. Квак Джисок. Он сказал, у вас белые волосы. Сказал, что вы придете. Ветер бросился в лицо, как отрезвляющая пощечина и его отросшие до плеч светло-жемчужные волосы, собранные деревянной шпилькой в низкий растрепавшийся после удара пучок, развалились окончательно. Челка упала на лицо. Темные глаза потемнели так сильно, будто в них назревала смертоносная буря, и юный ведьмак сжал под этим взглядом, среди которого невозможно было проглядеть эмоции. Казалось, Джисок был зол, однако нет. Он был напуган. Чонсу тут. Прямо здесь, в этом горном городке. Умирает. Коллекционеры были страшными людьми, которые по чистой случайности гнилыми пальцами проникли в отграниченный от них мир магии около сотни лет назад, и с того момента жизнь по обе стороны существования стала невероятно опасной. Люди изобретали средства, машины, орудие против одаренных и сверхъестественных; из селений, городов и сел крали детей ведьм и колдунов; любых неприродных созданий, животных и существ пленили, забирали из нужной среды обитания. Коллекционеры были теми, кто не боялся магии, потому что с каждым днем ее в каждом уголке мира становилось все меньше и меньше. Цивилизация колдовства, которое держало в мире баланс, медленно близилась к своему закату. И Джисок клялся себе, что убьет каждого коллекционера, из-за которого пострадал Чонсу, и Луна, слыша эту мысль, радостно переливалась в его жилах, однако это будет немного позже. — Веди меня к нему, — решительно кивнул, туго завязывая волосы и ступая за парнишей, который, сжато улыбнувшись, ринулся в дворы между низкими домиками. Выходя из тени на солнце, Квак слышал из уст горожан шепот: «Это он?», «Он поможет ему?». Разум из раза в раз заполнялся одним простым осознанием: все тут знают, кто он. Черномаг. И все они его боялись, все равно зовя вслед, потому что он был единственным, кто мог спасти того, кто спас их. Они были в долгу перед Чонсу и понимали, что сами выплатить его не смогут. Мальчишка наконец приводит пришедшего к дому: глиняному, с деревянными старыми ступеньками и низкой крышей, проложенной сеном. Крыльцо было узеньким, небольшим: на нем вместилось только кресло и стоящие в углу сплетенные корзины для белья и сбора урожая. Жатва скоро. В распахнутых дверях стояла женщина: худая, старая, но на вид хитрая, точно лисица, блуждающая в южных лесах. Ее губы обсасывали край старенькой трубки, и по запаху Джисок даже на расстоянии слышал, что был там не только табак. Ее седые длинные волосы были сплетены в две густые косы, лежащие на плечах, а на вид она напоминала больше индейку, нежели китаянку, однако, кажись, в ее крови текло много кровей, что древними воспоминаниями смешались с могуществом магии. Узкие острые глаза, точно украденные у сокола, смерили блондина с самого лба до ботинок с металлическими носками, что глухо постукивали на ступеньках, однако вдруг чтец увидел в этом взгляде каплю некого одобрения. — Лекарь… — хрипло кинула ему. — Я не лекарь, — не стал Квак обнадеживать. — Тогда на кой черт ты здесь? В этой женщине было что-то знакомое. По грубому знакомое. Паршиво приятное. Парню захотелось рассмеяться, а после, садясь на ступеньки, заплакать. — Я могу помочь, — он врал, потому что не был уверен, что сможет, но он должен был попытаться. И старуха, поджав губы, отложила трубку на подоконник. Поманив Джисока за собой, она приказала мальчишке, что того привел, оставаться снаружи, и они с чтецом погрузились в полутьму, скованную в душном пространстве из двух комнат и крохотной коморки. Квак опешил, когда прежде, чем открыть шире одну из хлипеньких дверей, женщина резко обернулась и, прищурив очи, кинула на него подозрительный взгляд. Он промолчал, Луна внутри тихо усмехнулась. Сердце Квак Джисока было паранормальной, необъяснимой вещью: оно жило за счет сил темной ведьмы, которая забирала из него энергию, за счет голубоглазого ведьмака с надутыми щеками, однако оно ни мгновения за все пятьсот лет не давало ему жизни. Это был насос, который заставлял его дышать, ходить и думать. Наверное, все было так, потому что он чтец — их силой был разум, выкованный из знаний и их стальной оболочки, однако с каждым годом все больше и больше юноша понимал кое-что другое: его сердце просто было спрятано в теле другого человека. А сердце этого человека — в его груди. Так они были связаны. И в миг, когда он увидел Чонсу, хаотично вдыхающего густой воздух, покрытого потом от жара и лихоманки, глаза которого были закрыты, а пальцы подергивались в судорогах, его сердце, принадлежащее Киму, сжалось до размера незаметного атома. Под кожей ведьмака на неприкрытой груди прополз тонкий уж. — О, так это фантом, — голос в голове звучал так обыденно и просто, что Джисок был готов врезать самому себе. — Ты можешь его обезвредить. Квак сжал челюсть, откинул сумку на пол и остановился над кроватью. Его подрагивающие холодные руки прикоснулись к покрывшему испариной лицу — Ким весь горел. — Чонсу… — его голос едва слышен, однако юноша наперед знал, что старший почувствует. Почувствует его рядом. Глаза ненароком натыкаются на металлическую мыску с прохладной водой и чистую тряпку, лежащую на ее краю. Вода медленно капала на пол через ткань. Жесткие после стольких годов убийственной роботы под контролем темных сил Луны, руки аккуратно выжали ту и, ласково, боясь навредить еще больше, обтерли нахмуренный лоб, по центру которого пролегла складочка. Рельефная грудь вздымалась от быстрых коротких вдохов, его сердце билось сбито и нарушено. — Ты можешь помочь ему, — шепчет Луна изнутри. — Ты должен утихомирить его магию, фантом питается ею и пока она не перестанет кочевать по его венам, он не остановится. Еще немного и он умрет, Джисок. Ты должен сделать то, что сделал в тот день в Башне, когда он подрался с Одом. Должен парализовать его силу. Квак сжал чужое запястье, вспомнил, что произошло в тот жаркий день. Он до сих пор не знает, что тогда сказал Сынмин. Наверное, никогда не узнает, но это не должно произойти по причине смерти Кима. Однако сколько бы раз он не закрывал глаза и не повторял себе, что должен, сколько бы раз не представлял тот момент, пытаясь вызвать у себя те же эмоции, все шло против него. Ничего не происходило — фантом продолжал кочевать от его груди к шее и обратно к животу длинным змеиным телом. Сжимая зубы от злости на самого себя, и зарываясь второй рукой в чужие взмокшие волосы, чтец ненавидел себя за каждый прожитый в пустую момент. Он мог оказаться рядом в момент, когда бы Чонсу ранили, и Луна бы обязательно его защитила, потому что не смогла бы пойти против собственного принципа. И единственное, что приходило в голову было странной идеей: — Напугайте меня, — он резко обернулся к женщине, что наблюдала за ним со спины. Ее бровь непонятливо выгнулась — этот лекарь был сумасшедшим мальчишкой. — Сделайте так, чтобы я начал нервничать. Старуха, ни на минуту не задумываясь, кинула ему в лицо: — Я знаю, что ты и есть Черномаг. На лицо юноши легла подозрительная тень, однако ни капли нервозности или понимания того, что его раскрыли, не было. — Я не наврежу вам, но для меня нужно что-то более действенное. Джисок за пятьсот лет успел повидать с Луной больше, чем кто-либо мог представить и больше он не боялся ни смерти, ни убийств, ни ночных ужасов. Он был одним из них, быть может, был их предводителем. Ему нужно было то, что заставит его кровь застыть в жилах, однако парень побаивался, что такого в мире не найдется. Однако, к его удивлению, женщина только улыбнулась. Весь ее вид давал чтецу понять, что она его не боялась, кем бы он не был: хоть Черномагом, хоть сороконожкой. Ее голову посетила одна идея, которую она, на самом деле, боялась воплощать в реальность, да вид этого взволнованного незнакомца заставлял сдаваться и не идти на поводу у сомнений. Она произнесла что-то на незнакомом Кваку диалекте, обернувшись в сторону кухни, и вдруг пол там скрипнул под чьими-то тяжелыми шагами, явно мужскими. Она взглянула на Джисока с сильным, почти тяжелым «прости» и отошла с прохода, открывая Черномагу вид на коридорчик, в котором появился последний человек, которого тот ожидал увидеть. Бан Чан. Того не осознавая, Джисок вцепился в запястье спящего в бреду Чонсу и почти задохнулся от духоты, которая вмиг сковала его легкие. Этот человек когда-то был его лучшим другом — светом в конце туннеля, который оказался адским огнем, в который чтец провалился, стоило Чану исчезнуть. Но сейчас он стоял тут — прямо перед ним. Он смотрел на него. Изучал. Джисок сильно изменился. Он был ребенком, когда Бан последний раз его видел и это отразилось чувством разбивающегося на куски сердца, ведь теперь хранитель видел это таким: уставшим, полностью порабощенным невыполненными обещаниями и сделками, которые себя не оправдали. Квак предельно сильно не мог до конца понять, как мог напугаться человека, который когда был его единственным безопасным местом среди опасного мира, который жил в страхе перед ним. В таком же страхе он сидел перед Чаном и не мог пошевелиться. Расстроенные глаза старшего прожигали в его лице дыру и чтец бы вот-вот бросился в слезы, подползая к стершему на коленях, точно избитый пес, потому что он чувствовал, что хочет попросить прощения за то, что сделал с собой не по своей воле. Однако женщина, стоявшая позади, махнула рукой, будто пыталась отогнать надоедливую муху, и фигура хранителя рассеялась в воздухе, как солнечный зайчик после наступления ночи. Джисок быстро заморгал. Сглотнул. Чана здесь не было. Это было всего лишь марево. Женщина была ведьмой. Это было жестоко. — Удалось, — в голосе из головы послышалась улыбка и Квак, заставив себя проглотить ком из непрощенной обиды, потерянно обернулся к Чонсу: фантом из-под его кожи исчез. Дыхание неспешно пришло в норму. Жар медленно спадал.

***

Темно-янтарные глаза открываются навстречу свету так резко, что его зрачки едва ли пропадают из вида, сужаясь. Радужку на короткое мгновение заполняет чистая небесная голубизна, однако она болезненно гаснет, а Чонсу быстро смекает: магии в нем нет. Она спит. А сколько проспал он? Чувство не минувшей опасности прожгло грудь, и он быстро сел на тихо скрипящей постели, ощущая себя так, будто он проспал главный бой в собственной войне и теперь проигрыш стоит у изножья его смертного одра и смеется. Где он, сколько времени прошло и что случилось после того, как один из коллекционеров, обладающий магией, ранил его, а после бросил на потеху фантома, который старательно высасывал из него силы, дабы выжить? Однако ведьмак выжил в их борьбе, а значило это только одно: кто-то нашел способ обезвредить существо в его теле. Но кто? Кто способен на это? Ким совершенно не мог вспомнить, что было до того, как он провалился во тьму — отрезки воспоминаний казались лишь несбыточным сном, однако рана на его животе, обмотанная совсем недавно поменянным бинтом сигнализировала об обратном. Все было реально, однако реален ли он сейчас? Все в нем тянулось к желанию получить ответы на всевозможные вопросы, включая глупости, которые пленили разум с самого его рождения, и это, несмотря на боль, порождало в груди силу встать с жестковатой кровати и ощутить тепло, пыль, скрип старого дощатого пола. Ему нужен был выход из этого крохотного лабиринта, и он оказался один. Ответ на все тоже оказался один. Его ответ сидел на ступеньках крыльца спиной к нему, прокручивая в руках точильный камень. Его отросшие платиновые волосы блестящей волной касались плеч, будучи собранным в кривую мальвинку с петухами, из которой челка, несомненно, выбьется. Дыхание спирает. В голову ударяет невыносимое головокружение, будто он снова истекает кровью, однако на этот раз терять нечего. Потому что он рядом. Косяк старой двери, как последний предатель, скрипнул, когда Чонсу упал на него всем весом, выдавая его присутствие и Джисок, перепугавшись, роняет камень на землю и оборачивается. Его руки сжимают край ступеньки, черные глаза поднимаются в бледное лицо и видят в нем столько эмоций, сколько, на самом деле, человеческая душа не могла вместить. — Нет, тебе нужно лежать, — изнутри вырывается неудавшийся лекарь; Квак быстро подбегает, дабы схватить за руку и удостовериться, что Чонсу не собирается падать. Ким явно с ним не соглашался, потому что не хотел возвращаться в постель, не хотел соблюдать режим — он просто хотел чувствовать его здесь, прямо на этом месте спустя почти двести лет после того, как эти глаза смотрели в его с такой же нежностью. Она не уменьшилась ни на грамм. — Я умер? — шепотом задал он вопрос — голос осип после несколько дней болезни, и страшась, что он прав, ведьмак касается чужой щеки. Квак удивленно краснеет. — Нет, — он улыбается в его лицо, накрывает чужую ладонь своей и не чувствует ничего, кроме его тепла. Чонсу, поджав губы, ощутил, как в уголках глаз затяжелела влага. Резкий взрыв боли где-то внутри был порожден отнюдь не заживающим ранением. — Но это рай… — Странное у тебя представление о рае, Чонсу, потому что мы среди непонятных гор, в каком-то городе, а этот дом, такое чувство, что вот-вот развалится, — Квак нервно смеется и не контролирует собственный поток слов, который бы не прервался первые десять минут, если бы вдруг его губы не ужалил жар губ старшего. Искренне признаться, среди взрывающихся изнутри чувств, Джисок хотел рассмеяться только сильнее от горькости чужого вкуса после дней нечищеных зубов и не полосканного рта, однако это даже близко не могло бы помешать ему закрыть глаза и, обхватив его шею ладонями, податься вперед. Так же, как и сто восемьдесят лет назад, в маленькой деревне на самом севере Франции. И, возможно, Чонсу в чем-то был прав. Это рай. — Джисок, прости меня, — старший отрывается с тяжелым выдохом, ловя черный взгляд на себя, что хаотично бегал по лицу. — Пожалуйста, прости, я не должен был говорить того, что сказал. Его обветренные ладони мягко гладят по волосам, выбивают прядки, путают, и чтец неконтролируемо плавится, как часть молнии, падающей на землю светом. — Нет, — он резко отрезает, почти грубо, как топором. — Мы оба хороши — ничего не знаем в серьезных разговорах и все превращаем в цирк, поэтому, наверное, даже пытаться не стоит, потому что я раздую из мухи слона, а ты пострадаешь снова, пытаясь выбраться из ямы, в которую я нас затащил. Вымученная улыбка растянулась на потрескавшихся от сухости губах, которые Квак тут же мимолетно поцеловал на случай, если Киму хватит смелости еще раз попытаться заговорить. Слова больше не нужны. Касаясь, они понимали больше, чем могли выразить вслух. — Сколько я провалялся тут? — задает наконец старший желанный вопрос. — Шесть дней, — Квак поджал губы, когда лицо старшего вытянулось. — А сколько дней здесь ты?.. Услышать слово «пять» отныне было самым страшным кошмаром Кима и его сердце проваливалось в пятки, преждеем чтец негромко произнес: — Четыре. Чонсу медленно закрыл глаза. Его голова безнадежно упала на плечо младшего, однако Джисок лишь ободряюще улыбнулся: — Все хорошо, у нас еще есть немного времени. — Дай мне поговорить с ней, — быстро шепчет на ухо ведьмак и поднимает голову. В его разуме плотно заседает один план. — Джисок, дай мне поговорить с Луной. Квак засмотрелся на него с прищуром. Что только он задумал? — Просто дай, — мягко настаивает, а младший, чувствуя, что не нравится ему эта идея, закусывает уголок губ. Ему было страшно выпускать Луну на волю, потому что ощущалось это так, будто контроль ему она уже не вернет. Однако взгляд ведьмака был столько разбитым и умоляющим, что Джисок, вздохнув, откинул голову назад, призывая ведьму проснуться от внутреннего сна. И за миг, когда ветер ударил по их телам, на Кима взглянули такие же холодные глаза. — Привет, опасно-милый Чонсу… — Надо договориться, — он перебивает, получая в ответ закатанные глаза и тяжелый стон. — Луна, пожалуйста — он вылечил меня после того, как наши пути разошлись по моей глупости, я не могу потерять его завтра снова на пятьдесят лет. Я чуть с ума не сошел за эти полтора века, — шипит надорвано, хватая ведьму за плечи и встряхивая. — Умоляю, дай еще хотя бы пять дней. Я что угодно сделаю, клянусь! — Три дня сверху, — четко проговаривая слова, точно они были судебным вердиктом, Луна тут же испарилась, прячась в джисоковом сознании. Квак зашатался, теряясь в хаотичной смене контроля между ними двумя, и Ким быстро хватает его за предплечья, помогаю устоять. У их есть четыре дня. Четыре дня в противовес двум сотням лет. Весь мир закончился на этом крохотном городке в горной западине. Сумерки прошлись по нежной коже холодом. Невольно Джисоку этот холод напомнил августовскую ночь: он и Чонсу босые на траве-зведчатке в саду, полном яблочных деревьев и магических светлячков, что сверкали, подобно украденным звездам. Ему по сей день было интересно, что случилось с тем садом, однако вернуться он не мог. Находится в том месте по-прежнему было больнее, чем он мог вынести, а одна лишь мысль о Башне заставляла внутренности скрутится раскаленными цепями, которые подогрели над тем же огнем, в котором он будет гореть после свое смерти. — Уже вечер, — теплая рука чтеца проходится по голой коже кимовой груди. — Тебе нужно отдыхать. — Поспишь со мной? — вопрос, заданный мимо воли, не нуждался в ответе. Однако чтец, скромно улыбнувшись, все равно кивнул.

***

Румыния, 1651 год.

— Пусти меня! — Чонсу чувствовал, как его руки скручивают, а глаза муляет темная повязка. Он не имел ни малейшего понятия, куда его ведут, однако отсутствие магии в этих стенах, блестящих обсидиановой пылью, очень сильно напрягало. Он был безоружным, связанным и беспомощным. Среди темного неба его колоссальной проблемы похищения был только один луч света: Джисок шел рядом с ним, потому что его похитили вместе с ведьмаком. За компанию. Ким не до конца мог определиться: хорошо это или, все-таки, плохо. Когда с его глаз сорвали повязку и, привязав руки к железному столбу за цепь, свисающую с высокого потолка, а Квака усадили рядом на стул, близстоящий со столом, на котором переливалось обилие пыточных инструментов, Чонсу окончательно понял, что плохо. Все было очень и очень плохо. — Не смейте его трогать, иначе вы пожалеете, что на свет родились, — шипит сквозь зубы, брыкаясь изо всех сил и пытаясь освободить руки, но все было тщетно. С каждым веком коллекционеры становилось все более и более зверственными: под их охотой в мире магии почти не оставалось тех, кто мог ею управлять. Пытаясь расправится с их террором против одаренных, Чонсу старался привлечь на свою сторону Луну, дабы вместе с ней вести охоту на самих охотников, однако он получил отказ по одной весомой причине: Джисок был против. Он ни за что не позволит ведьмаку видеть его под властью Луны, ибо в это время вся вселенная кошмаров держалась на его плечах, а его пальцы, точно марионетками, руководили каждой темной силой. Ким этого не выдержит. Учитывая другие факторы, слежку за коллекционерами приходилось вести по отдельности и, отлавливая самых опасных предводителей, убивать. Первый раз всадив нож в сердце одного из мужчин, Чонсу вырвало. Ему был необходим опыт Луны, однако она бы с него просто посмеялась. Коллекционер подходит к хищно смотрящему на него ведьмаку, улыбаясь кривыми зубами и думая, что власть в его руках, однако Ким тут же плюет в гадкое лицо, вынуждая скорчиться и зарычать. Вытерев плевок краем грязного рукава, мужчина зверски вытягивает нож из кармана и приставляет к пульсирующей на утонченной шее голубоватой вене. Он знал — по этим венам течет магия. — Нет! — вскрик Квака ударил по ушам, привлекая внимание. — Я нужен вам больше, чем он. Прищуренные темные глаза, полные опасливой злости, взглянули на него с недобрым огнем. — Его руки, — мужчина, что, кажется, был среди них главарем, поднял руку в его сторону. — Без рук он не сможет управлять магией. Чонсу напрягся заметно больше самого чтеца, который покраснел с столь удивительным блеском, будто вот-вот бы расхохотался от услышанной глупости. — Отрежьте их. Ким ударил ногами по каменному полу, пытаясь сорвать цепи с потолка собственным весом, однако любое движение приносило только боль, и никакой пользы. Его глаза наливаются кровью, голос срывается на крик: — Дернетесь — каждому из вас конец. У Кима не было ни капли таланта к запугиванию: кому бы он не угрожал, звучало все жалко. Однажы Джисок ему это сказал. Чонсу обиделся. Больше они об этом не говорили. — Но послушайте, прежде чем что-то сделаете, — голос Квака поразительно спокойный, почти дипломатический. — Вы не знаете, кто я, и я категорически не советую вам этого делать. — Знаем мы, кто ты, Черномаг, — гадко усмехнулся главарь и его голос заглушился в звоне металлического мясобойного ножа. Блондин поднял на молодого парня, держащего хилое оружие, разочарованный взгляд. — Я предупредил, — мимо дела напомнил и, закрыв глаза, словил ушами тот самый звук взмаха, рассекающего воздух. Боль пронзила в области прикованного к поверхности стола запястья, кровь брызгающей струей разлилась по полу и грязному дереву. Пронзительный вопль боли пронял все тело до каждой крохотной клеточки и старший закричал, прося остановиться, однако то, что его потемневшие от ужаса глаза увидели после, заставило умолкнуть и сжаться до размера напуганного ежа. Прямо перед ним за крохотную, режущую по разуму секунду Джисок превратился в монстра: цепи, сковывающее тело, рассыпались в прах, на месте раны мигом отросла новая конечность, а лицо растянулось, принимая призрачную, мелькающую светом и миражами, форму хищной акульей морды. Несколько рядов зубов и окровавленная челюсть сомкнулась на голове того самого юноши, проглотив до самой шеи, а после и второго, третьего, а в конце — забившегося с оглушительным криком в углу главаря. Это лицо было ненастоящим — Чонсу знал это и знал, что это лишь химерический теневой образ Луны, которая, как он в тот же момент понял, была слишком сильной, чтобы сдерживаться под обсидианом. Кровь в жилах застыла. Ведьмак даже не дышал, когда марево развеялось, а перед ним, пошатываясь, стоял самый обычный Джисок, прикрывающий глаза лишь бы не видеть кровавый след собственной деятельности: четыре трупа в каждом из углов. — О боже, — он быстро зажмурился, не желая снова созерцать подобную картину. — Она откусила им головы… — Они отрезали тебе руку! — парирует Ким, но его голос такой же надорванный и сбитый, как и у младшего, что тут же возразил: — Она на месте! — он уверенно демонстрирует восстановившуюся ладонь. — А вот их головы уже не отрастут! Парень тихо мычит от чувства головокружащего отвращения и ощущения чужой крови на своем языке. Он отходит как можно дальше, опираясь лбом в холодную стену и накрывая ладонью рот, второй взмахивая в воздухе — цепи на руках Кима трескаются, освобождая. — Господи, меня сейчас вырвет, — чтец переворачивается, плавно стекая по стене. Тошнота застревает в горле клубящейся змеей, точно фантомом. Он закрывает глаза, щурится, стараясь сдержать рвотный позыв от мысли, что только что он проглотил четыре головы. Чонсу обессилено падает на пол, как бесформенная жижа, а Квак лишь думает о том, что не сможет есть как минимум месяц. — Луна, ты тупая сука, — слыша, как старший истерически смеется, Джисок перекладывает ладонь с губ на веки и разбито мямлит. — Из-за тебя он больше никогда меня не поцелует. Смех старшего становится только отчаяннее: он почти срывает голос, когда всем телом падает на пол спиной и, протирая лицо, переходит на хрип. Мгновенно вскакивая на ослабевшие от пережитого ноги, ведьмак преодолевает темное расстояние между ними и, упав рядом на задницу, хватает Квака за подбородок и целует — влажно и горько. Он чувствует на его языке металлический привкус и от него хочется блевать, но целоваться хочется только больше. Адреналин ударяет по вискам, они пульсируют; горячая кровь разливается по сердцу, будто ее сперва выкачали, закипятили, и лишь после вернули в его вены, однако Чонсу радовался, как умалишенный, когда Джисок быстро оседлал его бедра и вцепился в шею так, будто собирался задушить. Ким никогда не против. — Я хочу тебя, — обжигающий шепот чтеца подогревает только сильнее, и ведьмак чувствует, как все в его животе переворачивается вверх дном. И он смеется, убеждаясь, что окончательно сошел с ума, да только зачем горевать, если пути назад все равно нет? Впрочем, он всяко останавливает руки младшего, что успели проворно подобраться к краю его рубашки, и тихо произносит: — Нам нужно выбраться отсюда, — помутневший взгляд встречается с чужим потемневшим. — И я с ног до головы твой. Кривоватая перевозбужденная улыбка выглядит в его глазах самым прекрасным явлением на свете. — Хорошо. И они, расцепившись из горячих объятий, схватившись за руки, бросились к выходу. Захватившись властью использования магии, которой старательно обучил его Чонсу в прошлые два раза их встреч, Джисок раскрыл железную дверь прямо перед ним, и та, не выдержав, слетела с ржавых петель. Но их встретила отнюдь не пустота, освещенная дешевыми грязными фонариками — вовсе нет. Сердце остановилось в тот самый момент, когда на них двоих, раскрасневшихся, держащихся за руки уставились раскосые карие глаза. Всевидящие глаза. — Хенджун?! — голос Кима, ступившего шаг вперед, сорвался. — Вы живы? — обошел младший он опасливо вывалившуюся дверь и уставился на друзей, как на призраков. — Как видишь... — Джисок неуверенно протягивает. Минута молчания, что повисла между ними молчаливым колокольчиком, зазвенела, когда Чонсу бросился к зрячему с крепкими объятиями, норовящими сломать все его кости, однако Хан даже не думал перечить. — Ты живой, — шепот льется с хрипоцой. Ведьмак отчетливо чувствует, как бьется чужое сердце, а значит, это не обман. — Так уж вышло, — нервно тот улыбается, быстро обнимая Джисока, нежно улыбнувшегося в его смуглое лицо. — Но испугался я до смерти, — эмоции вырываются на волю, когда Хенджун кривится, будто вот-вот рассыплется в пыль. — Когда я увидел ваш след, не поверил, что это правда, но когда пошел по нему, и обнаружил логово коллекционеров, понял, что все очень плохо. Я боялся вы отсюда не выберитесь, — прикрытые глаза с заметным отвращением рассматривают все вокруг, включая обезглавленные тела. — Как вы, черт возьми, это сделали? — Луна, — Квак дергает щекой. — Ей обсидиан ни по чем. Хоть что-то от нее полезное, — его рука вмиг, не поддаваясь ему самому, приземляется кулаком в челюсть: Луна отыгрывается со страстью. — Она невыносимая тварь. Иногда Киму неизменно казалось, что Луна нравилась ему в разы больше, чем самому носителю. — Как ты можешь быть жив? — ведьмак обеспокоенно бегает взглядом вдоль чужих черт и одежды, когда Хенджун незаметно поникает. В глазах застывает призрачная тень, похожая на неизгладимый шрам поперек горла. Никогда не уйдет и всегда будет напоминать о боли, с которой справиться не удастся. — Долгая история, — пожимает плечами и отклоняет голову, прячась от чужого взгляда. Времени было много — оно растекалось, не на полу, но в их глазах. Бессмертие давало гарантию бесконечности не только жизни, а и страданиям.

***

Хенджуну не нравились совы. Они страшные, шумные и пугающие — он вздрагивал каждый раз, стоило ушам услышать этот тихий гул из глубины леса, в котором в тот момент сидел и он сам в компании костра и Джисока. Присутствие старшего успокаивало, как мамина колыбельная, которую Хан за сотни ночей в детстве выучил на память, и не важно, сколько раз он засыпал на середине. Его душа всегда дослушивала до конца, потому что он был зрячим. Земля сухая, черная, покрытая листвой ранней осени. Рыжий огонь освещает не так столь много, однако парни видят появившегося из темноты Чонсу, возвращающегося с обхода. Он чувствовал себя вознесенно: вернувшаяся после обсидиановой клетки магия ощущалась даром. Немного больше расстраивало понимание, что между ними с Джисоком ничего не произойдет по простой причине: присутствие Хенджуна. Впрочем, Ким не зацикливался: он был как никогда раньше счастлив спустя столько столетий вновь увидеть младшего и ощутить его рядом после стольких лет забвения между ними. Устало сев напротив друзей, ведьмак загляделся в небо. То было ясным, таким планетарным и звездным, что на губах мимо воли расцвела улыбка. — Ты так много думаешь, что я это вижу, — смешок, сорвавшийся с губ зрячего, был не очень-то и веселым. Чонсу взглянул на него многозначно: то ли тот взгляд был разбитым, то ли Хан просто перекладывал свои эмоции на других. — Что с тобой случилось? — безрадостно спрашивает старший и чтец переводит глаза с него на старого друга. Хенджун, на самом деле, ответил далеко не сразу. Структурировать мысли в голове оказалось необычайно трудно. Прокручивая все исключительно в мыслях, парень позволял себе быть хаотичным, позволял себе идти не по порядку и не опираться на логику, только на чувства, однако он не мог позволить себе того же, говоря в голос. И все становилось таким болезненно трудным. — Я последний зрячий на земле. На мгновение Джисоку показалось, что на этом можно было закончить. Эмпатия, частично атрафировавшаяся после соединения с Луной, восстала из мертвых, заставив его ощутить тот нескончаемый спектр разных оттенков боли и одиночества, которые в той или иной мере испытывал младший. — Я больше клоун, честно говоря, чем судья, но мой клан решил, что со мной не согласен, — тревожный смех сработало защитным механизмом. — И родиться одним из сильнейший я не выбирал, как не выбирал оказаться бессмертным за счет жизней других из моего рода. Просто в один день я проснулся, а старейшина просто уведомил, что теперь я могу прожить жизнь тех, кто принес себя в жертву ради меня. — Что?.. — Чонсу нехотя резко перебил, сам того смутившись. — Ты теперь... бессмертный? — Не совсем, — сглотнув, поправил зрячий. — Однажды, разумеется, я умру. Состарюсь и умру. Пусть это произойдет не скоро. Теперь на моем счету не только моя жизнь, а и жизнь тех двадцати человек из моего клана, и вместо семидесяти лет, я проживу полторы тысячи. Над головами пронесся ворон — черный страж врат в потусторонний мир, куда Хенджун попасть удастся не скоро. Длинные каштановые волосы прикрывают лицо, обрамляют точеный острый профиль, прячут глаза — кроме силы в них навсегда останется скорбь. — Просто потому, что я должен быть судьей, — приподнимает брови, но сам прячется от светлого костра. Короткая пауза громко трескается, когда Хан быстро проговаривает: — Од умер сто лет назад. На мгновение зрячему показалось, что огонь погас, а темнота, что накрыла бы их с головой, разлилась бы именно с лица Чонсу, а не из этой кромешной ночи. Злой дух смерти промчался под ногами, напомнив, что он всегда тут. — Шутка, — отрезает он раньше с косой полуулыбкой, чем Ким успевает проронить хоть звук. С плеч ведьмака падает целая гора, и Джисок быстро выдыхает. С юмором у Хана были нехилые проблемы. — Я просто не знаю, где он. — В каком смысле, не знаешь? — хмурит Квак брови, а младший незамысловато кривится. — Я могу быть всевидящим, но это никогда не буквально. Я вижу много и вижу далеко, однако на каком-то расстоянии мои силы перестают действовать, и я теряю след. Так же я потерял его след семьдесят лет назад. Я... Честно говоря, я не хотел его искать, совершенно не хотел видеть его лицо после того, что между нами произошло, однако двадцать лет назад я сдался и бросился на поиски, потому что подумал, что могу все исправить. Прошло много дней и с каждым новым я все меньше верю в то, что я найду его и тем более, что-то исправлю. — Мне немного страшно спрашивать о том, что могло между вами случиться, — Джисок сводит брови и смотрит в светлое от огня лицо, которое окрашивается болезненной улыбкой. — Много чего, — растягивает слоги. — Я искренне ненавижу его за то, каким он стал. Башня промыла ему мозги так сильно, что даже спустя все эти годы он свято верил в то, что ее нужно восстановить, отстроить на старом месте. Я не мог этого вынести, потому что он даже не слушал меня каждый раз, как я пытался вернуть его к правде, — губы зрячего огорченно поджимаются. Его светлые глаза безнадежно глядят на небо. — В Башне не было ничего хорошего. В ней не было ни капли света. Это не было нашим домом, потому что наш настоящий дом забрала именно она. В ней действовали законы, которых не должно было существовать, и были уставы, которые делали из этого места клетку из камня и гранита, из которого, на самом деле, выхода не было. Я убедился в этом в тот день, когда ты исчез, а Чонсу был жестоко наказан. Я устал слышать от Сынмина каждый раз о том, что Башня не должна была пасть. В последний раз я попросил его выбрать: эта чертова идея фикс и он уходит, либо я и мы продолжаем существовать. Он ушел. Поймав взгляд ведьмака, Хенджун с забавой понял, что тот все время старший смотрел на него, как на человека, поборовшего огнедышащего змея. Да, может быть, так и было. Ведь стихией Ода был огонь и на змея по характеру временами он походил больше, чем другие. Однако зрячий хорошо понимал, что речь шла не так о ведьмаке, как о нем самом: сильная эмоциональная зависимость сделала из него не самостоятельного раба, связанного веревками из собственных сухожилий. И ему было больно так же сильно, как было тяжело. Больше всего на свете хотелось сорваться с места и найти старшего просто потому, что без него мир казался оторванным куском мусора. Даже если Хан понимал, что так быть не должно, желание оказаться в чужих объятьях и услышать такое приевшееся «все будет хорошо», хотелось больше, чем жить. Потому что вечность без Ода будет устрашающе пустой. Хенджун знал, что убьет себя, если не найдет его. — Мне жаль, что он стал таким, — негромко произносит Джисок. Он лениво колупал огонь сучком, жуя губы до крови. — Наверное, это все из-за меня. Его можно понять, если задумываться: не будь Башни, ни мы, ни вы бы не встретились. Мы должны ей за то, что она подарила нам каплю света в той темноте, которая бы гарантировано нас поглотила, — черные глаза ненароком пересекаются с сонным взглядом Чонсу, голова которого было понуро опущена. Он был его светом. Ненавидя Башню больше любого человека в мире, Квак был благодарен ей за то, что она связала их судьбы. Зрячий скривился от их мимолетного всплеска молчаливых чувств. — Я, конечно, понимаю, что у вас любовь и все такое, — напыщенно фыркнул. — И я признаю, что согласен, что единственным хорошим в Башне была случайная возможность найти того, в руки кого без задней мысли хочется отдаться, и да, каким бы недоделанным козлом Од не был, я люблю его. И не потому, что он мой муж, а потому что просто люблю, но когда я снова задумаюсь над тем, что ты из пессимиста превратился в оптимиста после всего, через что прошел по вине Башни, я повешусь, — заканчивая хлопком в ладоши, и заставляя Джисока пораженно прикрыть глаза, Хан встает на ноги и идет к постеленному на земле месту, дабы наконец поспать. — А теперь с вашего позволения я отойду ко сну, потому что это все хорошо, но я не спал двое суток. Чонсу ухмыляется, засиживаясь у костра подольше. Джисок подвигается ближе, шурша сухой листвой, пока не оказывается прямо рядом со старшим. Его теплая ладонь бережно захватывает его пальцы в замок. Мимолетное касание оказывается самым нужным в этой бесконечной попытке переосмыслить все, что сказал Хенджун, оставивший их в смятении наедине. Возможно, им правда хотелось уединиться, однако после сокрушительной новости любая страсть, прежде тлевшая в груди, окончательно угасла. Взглянув на младшего с усталостью, Ким наткнулся на понимание в чужом взгляде. — Спокойно ночи, Чонсу, — пухлые губы робко целуют в висок. — Спокойно ночи. Я выставлю щит, чтобы нас не нашли и вернусь, идет? — Да, — теплый шепот обжигает шею и чтец хитро убегает, укладываясь по ту сторону костра. Он покорно ждал возвращения старшего, дабы мерно уснуть в его тепле. Кимовы шаги отдаляются, однако Хенджун отчетливо слышит, как всплесками по воздуху разливается его магия, по периметру прокладывая им защиту на эту длинную осеннюю ночь. Он уже было подумал уснуть, заглушая мысли собственным сопением, однако что-то в нем заставило открыть глаза. Квак расслабленно лежал рядом, совсем недалеко. Между ними был, наверное, лишь шаг. Его белые волосы были самым большим напоминанием о том, что как раньше уже не будет никогда. — Эй, Луна, — он тянет совсем тихо и вдруг голова старшего оборачивается к нему. Один из чужих глаз заливается молочной пустой. Наверняка чтец злится на него. Наверняка думает, что младший творит чушь, зовя Луну в тот миг, когда он пытается от нее отделаться, однако он совсем об этом не думает. — Береги его. Хитрая улыбка растягивается на чужих губах и зрячий знает, что его слышат. Просьба защитить Джисока удивляет ее немного меньше, чем то, кто именно об этом просит. — Он ненавидит тебя, но, пожалуйста, сделай так, чтобы он был в безопасности. Ты защитишь его — он защитит Чонсу. Это замкнутый круг, где ты — главное звено. Не позволь ему пропасть. Луна не дает обещаний — она заключает сделки. Ее принципы нерушимы и никогда не меняются. Законы внутри ее мира тяжелые и страшные, однако белые глаза, глядя на парня, удивительно смягчались. Хенджуну казалось, если постараться, ему удастся рассмотреть в этой гнилой бездне когда-то голубую радужку. — Не позволю, — едва слышно отвечает и свет в глазах заполняется привычным джисоковым черным. Он ничего не говорит. Просто молча закрывает глаза. Засыпает. Луна пообещала защитить его, потому что знала, что этот одаренный юноша был прав: она была ключевым звеном в цепочке, в которой брать участие не хотела. Наверное, Хан от сегодня и до самого конца будет считать, что причиной ее согласия был Джисок, ставший ее носителем. Нет. Причиной был Чонсу.

***

Лондон, 1851 год.

Раскинувшийся по обе стороны дороги рынок шумел и затмевал мысли. Мрачная погода летнего Лондона была так похожа на осеннюю погоду родного Вьетнама, куда Джисок за столько сотен лет так и не вернулся. Там осенью всегда так же темно, серо и сыро, будто кто-то взял за воротник этот шумный город и опустил его в дымный магический шар. Ветер иногда падал с неба, либо вздымался из земли, развевая песок на брусчатке и заставляя его скрипеть на зубах. — Молодой человек! — юная девушка зазывала прохожих, а Квак стал лишь очередной ее жертвой, будучи на вид слишком убитым и угрюмым со своей темно-белой шляпой-картуз. — Возьмите цветы! — парень бросил на нее взгляд: ее улыбка была единственным солнцем среди этой бесконечной непогоды. — Думаю, они полюбятся леди вашего сердца. И, Джисок, того не замечая, вяло ухмыльнулся. Он поразмыслил минутку другую, словив себя на мысли, что сердце его никогда не будет принадлежать ни одной леди. Даже самой красивой, самой утонченной и самой нежной; пусть она будет соткана из света и бархата — стоящий за ее спиной ведьмак с коротко стриженными темными волосами и большими янтарными глазами в темных от недосыпа кругах будет казаться чтецу стократно красивее. И, засунув руку глубже в карман коричневых штанов из старого вельвета, Квак протянул девице шиллинг, благодаря за поданный букет из тюльпанов и диких полевых незабудок. Странное сочетание. Никакого вкуса. Но незабудки были похожи на глаза Чонсу, когда он колдовал. Тюльпаны были похожи на его легкий румянец. В конце улицы, где рынок медленно растекался незаметными будками и столами чародеев, что охотились за вниманием детей, стояли старые таверны. В них был самый паршивый алкоголь на свете, от которого выворачивает наружу и от которого остается похмелье на несколько лет вперед. Джисок хотел написаться там в зюзю вместе с Чонсу, и заснуть в его объятьях под каким-то кустом в дремучем лису Бермингема, куда они неизвестным чудом дойдут пешком за одну ночь, пугая проезжих богатых месье и диких птиц. И когда снова и снова, спустя пятьдесят лет он встречался с ним глазами в абсолютно новом месте, любовь уничтожала в нем все человеческое. Вот Джисок снова тут: он не был в Лондоне прежде, как и Чонсу, стоящий перед ним на расстоянии полутора метров, держащий руки на лямке походной сумки. Вот они снова смотрят друг другу в глаза: среди мира неоспоримых иллюзий, которые походили на дешевый фокус с кроликом, они стали друг для друга чем-то настоящим. Блондин без слов, улыбаясь, как подкупленный вор, без зазрений совести своровавший чужую любовь, протягивает Киму букет и тот мгновенно загорается смехом. — Ты серьезно? — краснеет густо. — А что люди подумают? Времена изменились... Теперь это сложнее, знаешь же. — Им всем плевать, — мотнул Квак головой. — Взгляни на них, Чонсу: они прячутся за шляпками и усами, делая вид, что счастливы в своей «правильной любви», но никто из них не купил цветы на той лавке. Только я один. Только он. И Джисок ни о чем не жалел. Единственной причиной, по которой он не набросился на старшего с поцелуями были теми двумя шагами между ними. Если бы их было сто, чтец бы ступил девяносто девять раз, если только Ким шагнет один. Потому что он был тем, ради кого хотелось остаться. Ведьмак, переполняясь смущением, поджимает губы и принимает подарок, отданный ему с теми чувствами, которые не испытывал вокруг абсолютно никто. Ни одна душа. Только Джисок. И когда Чонсу обнимает его, он ощущает, что все становится на свои места. — Я считаю, погода настолько ужасна, что наши жизни не будут полноценными без кружки теплого пива, — мямлит младший ехидно в чужое плечо. Старший в ответ посмеивается звонко, кивая, когда они отстраняются. Из раскрытых настежь дверей таверны лился теплый свет электрических ламп и голоса рабочих, что выкрикивали, прося добавки, а после и смешки, звуки пьянства и поддельного счастья, которое обязательно выдадут за подлинность. Киму Чонсу не нужен был алкоголь, чтобы пьянеть до потери сознания, и он обнаружил это еще в тот момент, когда ему было семнадцать. Тогда, в те бессонные ночи, потраченные в бодрствовании, он был счастлив так же, как и сейчас, идя по брусчатке с букетом в руках и с осознанием, что следующие пять дней будут вылитыми из золота, какой бы пасмурной погода не была. Ким настораживается, когда Джисок беспричинно хватает его за запястье, не позволяя ступить шага дальше. Ведьмак удивляется: ни машин, ни опасностей вокруг не было; парень не чувствовал рядом ничье темное присутствие — улица как улица, не кажущаяся особенной. Однако стоило глазам внимательнее оглядеться вокруг, как Чонсу ошеломленно раззявил рот и застыл, бледнея, подобно стене. Прямо со стороны рынка, откуда минутой раньше пришел Джисок, шли две женщины среднего возраста в завидной красоты богатых платьях — свидетельницы — их энергетический след был уникальным и неподдельным, позволяя узнать себя издалека — а прямо за ними — двоя хранителей. Один из них был длинноволосым, облаченным в темно-синее ханьфу с ножнами на поясе, в которых красовалась неоспоримой красоты катана с удобной рукоятью, украшенной тонким высеченным рисунком. Этот человек ни разу не казался доброжелательным на вид, а его темные раскосые глаза, спрятанные под тенью его недружелюбности, казались такими острыми, что могли бы одним взглядом обезглавить. И его имя само напрашивалось на язык. Ли Минхо. Встречая его второй раз в жизни, Джисок все еще чувствует, как при виде хранителя великой книги Живых, его кровь замерзала. Она таяла и закипала при виде второго охранника свидетелей — того парня в черной одежде и плаще, что блестел на солнце, хотя на самом деле свет мог только поглощать. Зеленые глаза разглядывали людей и лавки из-под линии черноватых ресниц, мелко трепещущих на ветру; между нахмуренными от прилива прохлады бровями пролегла складочка, которой раньше никогда не было. Он повзрослел. Джисок видел все в мельчайших деталях, точно вселился в сокола — время замедлилось, подобно пересыхающей реке. Он видел каждое изменение в лице хранителя, в лице того человека, который когда был его единственным другом, у которого не было и даже в теории не могло существовать аналога. Чана никто и никогда не смог заменить, и Джисок осознавал: с того далекого момента его ухода и по сегодняшний день он чувствовал, как же временами старшего не хватало. Бан отрывается от их маленькой компании: застывает прямо рядом с девушкой с цветами, у которой чтец купил тюльпаны. Все радуги из внешнего мира были украдены в ее крохотную лавку. Он все смотрит на них, улыбаясь и бросая короткий взгляд в спину Минхо. В этих глазах читалось так много чувств, что Джисок был крайне близок к тому, чтобы вспыхнуть настоящим пламенем от зависти. Нет, он никогда не любил Чана, никогда даже не был близок к чувству вознесенной любви, но он всегда мечтал быть для него особенным. Неповторимым. Незаменимым. Ведьмак нашел ему замену; наверное, нашел даже больше в хмуром убийственно-пугающем образе бессмертного творения одной из свидетельниц, которые, мило улыбаясь, перешептывались между собой и гуляли улочками Лондона. А Чан все смотрел на цветы, бросаясь из крайности в крайность: ему не было запрещено влюбляться в Минхо, но Минхо убьет его, если он влюбится в него. — Чан, — низкий голос Ли, что касался вовсе не ушей, а сердца напрямую, ударил хлыстом из льда. Младший хранитель быстро поднял голову, осознав, что он отстал. Насколько бы груб старший не был, Бан никогда не почувствует боли. — Подойди к нему, — Чонсу быстро выбирается из хватки на руке, когда время, схваченное в тиски, норовит ускользнуть. Он видит младшего и дрожит от того, насколько громким оказалось его падение в тартарары от мысли, что Чан реален, он не умер, он продолжает быть хранителем и, кажется, счастлив быть им. И прям сейчас он тут. В десятке шагов от них. — Джисок, давай, может быть, он поможет тебе. Может быть, он знает, что делать с Луной, вдруг он что-то подскажет? Квак хочет отрицать, хочет закричать, а после, толком не глядя на Чонсу, убежать в слезах прочь, потому что Ким был не прав: Чан не поможет ему. Больше никто не поможет. У чтеца не было ни грамма права спустя восемьсот лет просто посреди улицы одернуть ведьмака за рукав и посмотреть ему в зеленые глаза, будучи одержимым самым злым духом из известных, ровно так же, как и у Бана не было права уходить, не попрощавшись с ним. Сотни, а может, и тысячи раз представив себе их встречу после этих столетий, Джисок враз понял, что не был к ней готов. И он не готов прямо сейчас подойти к нему, потому что страх в очередной раз оказался сильнее. Когда Чонсу толкает его вперед, чтец панически быстро осознает, что он стоит прямо по траектории чановых шагов и как только он повернет голову прямо, младший окажется в его поле зрения. Молясь о том, чтобы хранитель его не узнал, Джисок просто закрывает глаза и умоляет Луну внутри себя помочь ему исчезнуть. Луна всегда исполняла его желания, и в момент, когда он открыл глаза, Бан оказался в шаге от него. Левая нога ступает вперед — тело ведьмака проходит сквозь чтеца, будто тот был призраком из света и дорожной пыли, а не живой оболочкой, сердце которой было так близко к тому, чтобы остановиться. Ведьмак, оказавшись по ту сторону этой невидимой преграды, смутился: его заполнило чувство, которое парень до конца не мог понять. Запах темной магии ударил по ноздрям, как запах гнили и застаревшей плесени, но его затмило странное дежавю, будто рядом оказался тот, кого, он думал, увидеть снова не удастся. Однако никого вокруг не было: просто люди, суетившиеся и гуляющие по рыночной улице и заглядывающие в таверны. Он сомнительно потупил взгляд в землю и, вздохнув, продолжил путь следом за Минхо. — Что ты сделал? — перепуганный голос Кима выдернул его из прострации и Джисок задумался, сколько времени стоял вот так посреди перехода и пялился стершему в спину. Квак взглянул на него глазами-пустышками, будто был слепцом, которому в глазницы забили стеклянные шарики. — Понятия не имею, — ответил секундой позже так тихо, что старший едва ли расслышал. Чонсу бросил попытки донимать. Отпустил. Его сердце замерло на мгновение, когда дождь, никак не падающий на землю, превратился в слезы на чужих глазах. Дыхание Квака было спокойным, таким размеренным, будто он спал; руки — холодные, лицо — бледное с красным кончиком носа, будто его посадили в морг и оставили там забавы ради. Когда парень обнял его, наплевав на прохожих, Киму показалось, будто его сердце не билось. Оно ушло туда же, куда ушел его последний друг.

***

Большая деревянная кружка для пива со скрученной металлической ручкой была такого же цвета, как и солнце, зашедшее часом раннее над крестом католической церкви на отшибе города, ближе к бедным деревенькам. Звезды смотрели на Джисока с грустью, с какой он смотрел на них. Они вовсе не были миллионами порталов в иные миры, куда ему, как не хоти, не попасть — они были зеркалом. Ты видел в них все, что хотел, но чаще искал себя. Они были такими же белыми, как и его волосы, но они были чистыми, опрятными и блестящими, когда его волосы постоянно грязнились в городской пыли и торчали во все стороны, как только отрастали. У них не было ничего общего. Чонсу объяснил, почему из раза в раз останавливается в церквях и запудривает всем мозги: тут так много силы, что ни один человек не способен и представить. Чтец улыбнулся этому признанию: когда-то он верил в бога. После того, как ни одна его молитва не была услышана, верить он перестал. Ким садится рядом на пологом склоне, прямо на мокрую от выпавшей росы траву. Эта ночь была холодной, как и все остальные в Лондоне, но рядом с младшим, почему-то, всегда было тепло. Квак был вечным генератором тепла, у которого неизменно холодные руки. — Сегодня двенадцатое августа, — отпив большой глоток, незамысловато молвил чтец. Чонсу закивал в воздух, устремляя взгляд в небо: ему казалось, будто все звезды мигали, как светлячки. Он толком не заметил, как глаза Джисока опустились на его мягкий профиль и погрустнели. — Сегодня ровно восемьсот тридцать два года с момента… — Как я подошел к тебе на берегу, — Чонсу перебивает смело, без капли сомнений, даже пусть мыслей читать он не умел. Встречаясь взглядом с младшим, он понимал, что то двенадцатое августа не было ошибкой. Робкая улыбка призрачно коснулась джисоковых губ. Он быстро кивнул, пытаясь скрыть ее за кружкой, поднесенной к лицу. Ким заметил. Это было бессмысленно. — Ты помнишь… — мечтательно прошептал. — Конечно, — ведьмак почти удивился: — Я никогда не смогу забыть. Младший умиротворенно опустил пушистую голову на удобное широкое плечо — они были в разы комфортнее, чем его собственные, и Квак понятия не имел, как старший может любить на нем спать. Чувствуя, как глаза Кима закрыты, он широко улыбнулся небу: на севере сорвалась в далекий путь звезда. — В ту ночь, с двенадцатого на тринадцатое августа, была последняя ночь звездопада Персеиды в активной фазе, — заговорил он заумно и тихо выдохнул. — Я смотрел на звезды и думал, смотришь ли на них ты. Я так сильно злился на себя, совершенно не понимая, почему без конца думаю о тебе и не могу от этого отделаться. Мне было так страшно: я боялся, что кто-то узнает о том, что я чувствую. Чувствую. Сердце Чонсу пропустило удар. Он тоже чувствовал. Думал о нем столько же, сколько чтец думал о нем. — Сейчас ты боишься? — ведьмак не до конца понимает, почему задает этот вопрос, но он быстрым выдохом вырывается из напряженного горла. — Нет, — тот тихонечко рассмеялся. Ким кивнул сам себе и, сжав вмиг вспотевшие ладони, опустил щеку на чужую макушку, негромко позвал: — Джисок, — младший отозвался коротким мычанием, кажущимся несколько усталым. Оба замерли в тишине, повисшей в звенящем от песни сверчков воздухе, что искрился падающими метеорами. Сердце ведьмака заставляло ребра изнутри трещать: в каждой из трещинок вырисовывалось имя чтеца. Вдруг поперек неба, куда-то вверх, промчался метеор. Блестящий хвост отразился в завороженных янтарных глазах и Чонсу понял: сейчас или никогда. — Я люблю тебя. Пространство. Энергия. Вселенная. Время. У них не было конца — они все были нескончаемыми с любой из возможных перспектив. Любовь. В тот момент Джисок удостоверился, что любовь тоже была бесконечной. — Я знаю, — протягивает медленно сквозь улыбку, что разрослась от уха до уха. Недолгая пауза ушла на то, чтобы не рассмеяться: Чонсу замолчал и, покачивая головой, уперто ждал какого-то продолжения, которого Квак не планировал. — И все? — он вмиг выпалил. Чтец не сдержался — его хохот разлился по ночной глуши. — Это все, что ты скажешь? «Я знаю»? Джисок валится спиной на уроненную ветром на землю траву. Его кружка давно стояла полупустая на земле: пиво в ней остыло. Смех, полностью заглушивший бой сердца в ушах, прогнал тревогу так же быстро, как ее породил и оба забылись: все в этой ночи принадлежало им и никому другому. Никто не посмеет украсть у них их шанс. — Прости-прости-прости, — затараторил, чувствуя, как глаза намокают от распирающего изнутри смеха. — Мне так нравится, как ты злишься, ты становишься таким милым. Ким уперся на локти, упав на влажную землю, и посмотрел на младшего так по-смехотворному серьезно, что Джисоку стало только хуже. — Не смей называть меня милым, — закусил ведьмак губу. — После Луны меня подбрасывает каждый раз, когда я слышу это слово. — Я, конечно, ненавижу ее, но я не могу поспорить с тем, что ты… милый. Милый, привлекательный, красивый, обворожительный, а еще… Чонсу быстро опускает на его губы ладонь, заставляя враз замолчать и Квак возмущенно промямлил какую-то нецензурщину. Ким сдался: смех ударил по ушам контрастом прежней его напряженности. Джисок очень старался освободиться, щекоча и царапая, и вовсе не за тем, чтобы продолжить. Стоило старшему ослабить руку и упасть на спину рядом, чтец, за мгновение секунды, повернул его лицо к себе за густые волосы и прошептал: — Я люблю тебя, Чонсу. Всегда любил. Абсолютно всегда. Во огромном мире взрослой лжи, что отравляла каждый луч солнца, они были искренним противоядием. Они делили одну порцию этого эликсира на двоих, соприкасаясь губами и срастаясь друг с другом, как корни вечных деревьев, врастающих прямиком в ядро земли, что по неведомой причине обвили друг друга нерушимыми стволами, создавая спираль. Дыша его легкими, Чонсу ощущал себя живым. Слыша, как бьется его сердце, Джисок мог жить. Даже если его жизнь длится пять дней. — Я нашел способ разделить твое сознание и сознание Луны, — быстро произнес Ким, как только они отстранились. Лицо Джисока побледнело, глаза уставились на ведьмака с таким непониманием, будто он утверждал, что Земля плоская, и вдруг младшему захотелось дать ему подзатыльник. — И ты все это время молчал? — четко выделяя каждое слово, спрашивает с возмущением. — Я восемьсот лет искал способ избавить тебя от нее, а когда понял, что это невозможно, разве что, только если она захочет, перевернул весь мир, чтобы найти возможность дать тебе всю власть над собственным телом. И я нашел. Домик при церкви был маленьким: тут обычно жил священник, однако он не так давно умер, а его место уверенно занял Ким, притираясь в образе набожного учителя. Так он смог заполучить территорию и доверие, а в большем он и не нуждался. Крохотная кухонька отграничивалась от небольшой спальной комнаты тонкой стеной, а длинный коридор вел на улицу. Два окошка, выходящих на восток, и высокая крыша с деревянными перекладинами, достаточно широкая кровать с накрахмаленными простынями, что приятно скрипели и пахли чистотой. Бочка пива, которую они купили днем и бокалы для вина. Джисок вино на дух не переносил. Они сидела напротив друг друга за столом, что стоял ближе к углу с другой стороны от входа и кровати. Чонсу нервно пожевывал губы, а Квак, подпирая висок рукой, смотрел на него то ли укоризненно, то ли заинтересованно. У него были такие многогранно темные глаза, что Ким ровно никогда не мог понять, что именно в них пряталось. Он уже несколько минут собирался с мыслями, даже бокал вина опрокинул для смелости, однако временами парень забывал, что не пьянеет, пока сам себе этого не позволит, а контролировал парень это плохо. Ведьмак чувствовал себя так, будто ему нужно выдать чей-то самый большой секрет. Даже пусть он знал, что младший никогда никому не расскажет. — У меня закончились варианты предположений, что же там за способ такой, если ты до сих пор молчишь, — Квак прищуривает глаза и ловит неуверенный взгляд старшего. Парень откидывает голову назад, качаясь на стуле, явно норовя грохнуться и окончательно отбить и без того бедную голову, на которую свалилось слишком много. — На самом деле там нет ничего такого, — он размышляет в голос, жестикулируя. — Просто это… неловко. — Мы знакомы восемьсот лет, а тебе до сих пор что-то неловко со мной обсуждать? — смеется, откровенно издеваясь. Ким быстро проводит рукой по лицу и стирает напряженность, как мягкий карандаш. — Зайдем издалека, — решается. — Да куда ж еще дальше… — У тебя был кто-то? Вопрос, заданный в лоб, немного выбил Джисока из колеи. Он мотнул головой и, чуть не ударившись подбородком о столешницу, уставился на старшего глазами-щелочками, полными негодования. — В смысле? — В прямом! — отрезал быстро ведьмак. И негодование, спрятанное в глазах, уверенно вылилось в голос: — То есть, — заявил, — я тебе десять минут назад в любви признался, а теперь ты спрашиваешь, спал ли я с кем-то на стороне? — Я сказала не так! — вдруг ахнул, ужасаясь. Они выглядели так комично, что младший не сдержался: его смех снова разразил пустоту. — Нет, — хихикая, признался. — Никого кроме тебя у меня не было. Он тут же отводит взгляд, краснея. Нервный ток пробежался по пальцам и ударил по сердцу, когда Чонсу набрал побольше воздуха в легкие и нерешительно взглянул на младшего: — В манускрипте о Луне, одном из немногих, который сохранился после пожара в Александрийской библиотеке, говорилось о том, что для того, чтобы победить ее, и взять контроль над сознанием, нужно доказать, что ее носителя кто-то любит больше, чем ее саму. Она мстивый дух, которого легко подавить, если дать понять, что она не получила того, чего хотела. Шестеренки в голове чтеца крутятся быстро, перегреваясь, и жар этот расползается по телу, точно вместо крови по его венам текла вулканическая лава. Темные глаза светлеют, смотрят на Кима долго, почти сквозь, будто-бы его мысли обрели физическую форму. Джисок не был глупым, как раз наоборот: все свое детство от скуки он провел в библиотеке, и изучить он успел больше, чем кто-либо. Роясь в древних свитках и манускриптах, уже скоро юный ученый смог понять, что наивысшим проявлением любви считался секс. Как бы сильно он не был не согласен, поспорить с древними знатоками возможности уже не было: они мертвы. А он жив, сидит тут перед объектом своей первой и единственной любви, а секс с ним, что, на самом деле, было желанием номер один уже последние лет восемьсот, может подарить ему власть над духом, которая держала власть над ним. — Хорошо, — без капли сомнений, произнес. Ответный взгляд ведьмака оказался удивленным. — Так ты… не против? — Нет, — Квак удивляется. — А должен? Ким ненадолго замолчал. Мысли в голове с каждым мигом все больше походили на липкую смолу, что приклеивает язык к небу. Парень запинается, когда собирается что-то сказать, снова и снова кидая взгляды на чтеца, который, в свою очередь, не совсем понимал чужих терзаний. — Просто… — Чонсу приподнимает брови, грустно улыбаясь. — У нас было так мало времени, и любые шансы сделать это постоянно обрывались, поэтому, когда я узнал об этом, подумал, что если ты согласишься, ты сделаешь это из-за Луны, а не из-за меня. Квак никогда не винил старшего в моменты, когда он делился мыслями, самыми сокровенными и личными, потому что это было ценным, но прямо сейчас он пялился на Кима, как баран на новые ворота с раззявленным ртом и смешно выгнутой бровь до середины лба. Блондин был настолько ошарашен этим странным признанием, что даже не нашел слов, чтобы ответить или опровергнуть. — Я… — старший захлопал ресницами, запинаясь. — Очень глупый, да? — Ага, — Джисок даже не смог отрицать. — Хочешь узнать, о чем я сейчас думаю? — Ким мило склонил голову к плечу, глядя вопросительно. — Ты, ты, ты, снова ты, еще твое тело, то, как близко я чувствую твою силу, энергию и душу, а еще я думаю о том, насколько сильно хочу тебя. Скажи, в этом списке есть хоть упоминание Луны? — Нет, — замялся вдруг. — Вот именно! Тогда почему ты о ней думаешь? Вопрос был в яблочко. И да, Квак бы очень хотел услышать на него ответ, но не прямо сейчас, потому что он не желает слышать даже намеков на то, что Луна имела хоть какое-то дело к этому всему. Это только они. Только их ночь. Ночь, в которой можно все. И когда Джисок отталкивал стул, заставляя того проехаться ножками по полу, подходил к старшему на другой стороне стола, чтобы взять его за руки и поднять на себя, он видел в его галактических глазах одно. Желание. — Только… — Квак неловко усмехнулся. — Я… Ну, плохо представляю, что делать. Ким загорелся остроумием, как только Джисок подал признаки «невсезнания». — Помнишь ту старую китаянку, в доме которой я медленно умирал, пока ты не пришел и не вытащил из меня фантома? Квак удивился: — Да. — Ее дочь держала в городе бордель, — начал тот снова издалека. — Когда ты ушел, я решил остаться там для охраны жителей от коллекционеров, и в качестве работы мне предложили работу в борделе. Младший опешил. За этот вечер он узнал слишком много ошеломительных новостей, с которыми он не был готов справляться. Его лицо скукожилось, нахмурилось и покрылось складочками непонимания. — Вышибалой, разумеется, Джисок, о чем ты только что подумал? — ведьмак закатывает глаза, постыдно ловя младшего за полетом мысли не в ту степь. — Боже, — глаза парня закрываются в приливе смеха. — Признаюсь: подумал я о кое-чем другом. — Уж поспешу тебя расстроить, но я выгонял пьяниц, защищал девушек и выбрасывал на улицу тех, у кого не было денег, но были большие требования. И… — хитро тянет, сам того смущаясь. — За десять лет работы там я видел много. Иногда больше, чем хотел, но опустим это. Джисок позволил не продолжать. Позволил старшему замолчать в тихом забвении, в котором была только ночь, опролитая страстью внутри связанных невидимой нитью тел. Младший был спокоен, но отнюдь только с виду: каждый нерв щекотало чувство неизведанного. Человеческая природа предусматривала страх перед неизвестным, но если это было правдой, тогда Квак не относил себя к людям. Тогда он становился кем-то сверхъестественным, неизвестным земле прежде и так все и было в глазах Чонсу, которыми он долго всматривался в его черные очи, медленно наклоняясь над чужим лицом и встречаясь в поцелуе. Тысячный раз, каждый из которых ощущался так же особенно, как в первый, в старой Башне на кровати чтеца, когда было полнолуние. Эта любовь не прошла. И никогда больше не пройдет. Ким бережно подталкивает блондина назад: мелкие шаги, скоординированные им самим, приводят их к изножью кровати, на которое Джисок наталкивается голенью. Чувство дрожащего трепета, каруселью кружащегося где-то в груди, плавно переливается теплом в живот. Это похоже на лихоманку. Похоже на бред. На сон, от которого не хочется просыпаться — Квак лучше умрет, нежели откроет глаза и столкнется с реальностью, где этот момент — марево. И он действительно умирает, когда они сталкиваются взглядом. Мимолетный холод жалит влажные губы. Они краснеют. Рваный резкий выдох обжигает линию челюсти старшего, когда чтец смелеет: прохладные ладони, что покрылись видимой сеткой фиолетовых вен от приятной нервозности, опускаются к ладоням старшего. Джисок чувствует мелкую дрожь в его пальцах, и, не отрывая глаз, подносит те к воротнику своей рубашки. Приоткрытые губы ведьмака мелко дрожат. Он бережно, медленно, но несколько нетерпеливо расстегивает темные пуговицы из тонкой деревянной пластины. Светлые выбившиеся ниточки из швов щекочут кожу. Тонкий лен холодит касанием, как и пальцы, задевшие голую кожу, когда опустились к животу и поддели ткань, дабы стянуть. Волосы растрепываются, когда Джисок поднимает руки и рубаха оказывается откинутой в сторону. Он уязвим. Неприкрыт. Линии аккуратных мышц на груди, прессе и плечах блестят на бледном свете электрической лампы. Его ключицы были острыми, как и поднимающийся кадык. Каждый сантиметр его бледной кожи, покрывающейся мурашками, хотелось целовать. Губы Чонсу пересыхали, и Квак спешил это исправить: он страстно подается вперед. Поцелуй смазанный, удушливый, дыхание сбивает беспощадно и горло жжет. По позвоночнику крадется холодная дрожь, когда костяшки теплых пальцев задевают низ его живота, где кожа оказалась невероятно чувствительной. Пуговицы на брюках с тихим шорохом ткани расстегиваются, и Джисок перестает дышать. Нежно поддевая край, суховатые ладони проводят по грациозно выпирающим тазобедренным косточкам; штаны и плавки спадают с его бедер. Стеснение на мгновение исчезает за границей их маленького мира, схлопнувшегося в книге, куда они мимо воли попали, и чтец снимает брюки со щиколоток, не опуская глаз и кончиками пальцев ног откидывая ткань к рубашке на полу. Чонсу боялся смотреть вниз, чувствовал себя скованно под горящим взглядом, который был настолько соблазняющим, что румянец от щек расползался к самой груди. — Ты самый красивый мужчина, который способен существовать. Я никогда не встречал никого невероятнее тебя, Джисок, я просто хочу, чтобы ты знал это, — старший шепчет самими губами, касаясь чужих уст так близко, но не целуя. Терпение на исходе, но Ким боялся навредить спешкой, отчего сжимал кулаки, в которых оттягивал самого себя назад. Уголки губ Квака опускаются вниз, в его самой искренней улыбке блестя ярко-алым. — Мужчина? — ехидно выгибает бровь. — А женщину красивее меня, значит, встречал? Чонсу медленно закрывает глаза и плотно сжимает губы, лишь бы не засмеяться. Ведьмак ожидал подобного: он знал Джисока достаточно долго, чтобы понимать, что на подобные комментарии он способен больше, чем кто-либо другой. Он не злился, но не смеяться старался сильнее. Пусть это бы разрушило их интимную атмосферу, это бы окончательно убило ту колкость нервозности и окунуло в чувство чистого доверия и желания продолжить. — Замолчи, — хрипит, прикусывая пухлые губы. Джисок хитро лыбится, кончик его носа соприкасается с чужим. Он жадно вдыхает запах старшего и прикрывает глаза, глядя сквозь ослепляющий ангельский свет, которым ведьмак светился каждый раз, глядя на него. — Заставь меня замолчать, — сознательно провоцирует и когда Ким жадно, теряя контроль, впивается в его губы, Квак чувствует свою неоспоримую победу. Чтец довольно лыбится и обхватывает тонкую шею, когда Ким мелко наклоняется, чтобы быстро, одним ловким движением поднять его в воздух, хватая под бедрами. Горячие ладони, тесный контакт, глазами в глаза — Джисок чувствует, как вот-вот взорвется. — Ты крохотный, — прищуривает старший глаза, понимая, что слаб перед ним. Это неотвратимо. Если он ступит шаг и уронит блондина на кровать, пути назад не будет. Чонсу хорошо различал реальность и свою фантазию, но все вокруг казалось сказкой. И позволив младшему поцеловать себя и крепко обвить талию ногами, скрещивая за спиной, ведьмак ступил коленями на мягкий матрац и бережно, придерживая за спину и затылок, опустил Квака на подушки. Это было точкой невозврата — очередной из всех тех, о которых ни один из них не жалел. Простынь будоражаще контрастировала холодом. Он отрезвлял в мгновение, когда Джисок пьянел от нектара цветка, растущего в душе ведьмака. Пыльца блестела в глазах, сластила на языке, впитывалась под кожу и заполняла его вены золотом. Чтец терял рассудок и, несмотря на незнание многих вещей, действовал на поводу чувств. Задавая вопросом, куда деть руки, он быстро находил им место на чужой шее, расстегивая пуговицы на чужой рубашке. Задаваясь вопросом, достаточно ли он привлекателен, он находил ответ в глазах Чонсу, что глядели на него как на найденный среди пепла алмаз. Ведь его тело хотелось целовать. Ким считал это было странной реакцией на чужой оголенный, неприкрытый ни одной тканью вид, но парень пьянеющей головой понимал, что все, чего ему хочется — это оставлять долгие и короткие поцелуи вдоль каждого чужого изгиба: на спине, плечах, на тонкой вспотевшей шее, на худых бедрах и молочных ягодицах. Квак был таким податливым, что ведьмак касался его с пугающей аккуратностью и бережным трепетом: он боялся, чтец под его руками треснет, как фарфор. И он целовал его фарфоровую кожу, отрывая лишь на секунду, чтобы скинуть тот или иной предмет одежды. Вожделение ударяло в голову, пульсировало в висках и животе, где бабочки острыми зубами кусали его органы изнутри, как кусал Джисок его плечи, когда седлал его бедра. Он возвышался над ним худым силуэтом, упираясь в острые колени и наклоняясь вперед для смазанного поцелуя. Чонсу видел мало голых тел и, если признаться, ему почти не было с чем сравнить, но никто, ничто, никогда не сможет переубедить его в том, что существовал на планете человек, что сумеет сравниться красотой с тем, кого он любил до потери сознания. И Джисок был легким, точно муслиновое полотно; был мягким, как поляна одуванчиков под солнцем, ближущимся к закату; был податливым и гибким, как разогретая глина. Когда Ким игриво опрокидывал его на постель, когда нежно сжимал бока и Квак, улыбаясь, падал на живот, он выгибался навстречу щекотящим ладоням. Он позволял старшему все. Позволял управлять им, позволял закрывать ему глаза и просить ориентироваться на чувства, но блондин неминуемо терялся: все его естество заполнялось смешанными ощущениями, которые кружили голову так сильно, что он боялся потерять связь с реальностью. Он позволял ему касаться там, где касаться другим строго запрещалось. Позволял его губам скользить вдоль утонченных вен, вдоль позвоночника. Позволял зарывать носом в загривок. Он позволял играть с собой и забывать обо всем, что ждало их там — за окнами этого домика, где средь неба падали звезды и взрывались целые галактики. Он взорвется вместе с ними. И когда Чонсу был тем, кто растягивает момент, Джисок становился тем, кто действует и не теряет ни секунды, потому что каждый миг своей жизни он боялся, будто даже то крошечное время, которое они смогли выиграть для себя, кто-то мог у них украсть. Он ловко переворачивал их, улыбаясь в лицо старшего с наглой улыбкой, когда видел, как щеки Кима краснели. Он был стеснительным, был нежным и вышитым из хлопка. Прежде парень считал концепцию интимной близости странной, будь то между мужчиной и женщиной, либо женщиной и женщиной, или, как в их случае, мужчиной и мужчиной. Прожив восемьсот лет, чтец не до конца понимал восхваления такой вещи, как «секс». Это было банальным взаимодействием двух людей, не всегда даже влюбленных, которые в самых странных и местами неудобных позах пытались доставить друг другу удовольствие. В ту ночь он понял, что это и было сутью: все, о чем он мог думать было лишь то, что он сгорает в желании подарить Чонсу такое же наслаждение, какое старший приносил ему, и в какой-то момент это стало идеей фикс, от которой отделаться больше не удастся. Он падал дальше, все ниже и ниже, а там только свет — ядро земли. В его раскаленной магме они сгорят и возродятся, подобно фениксу. Это пламя заполнит их тела до самого края, и с этим пламенем в глазах Джисок, нависая на смущенно зарумяненным Кимом, смотрел на него взглядом, полным восхищения, которое даже он бы не сумел описать словами. Чтец был готов поклоняться: красота чужого тела заставляла его захлебываться в возбуждении, бьющим по рассудку и отключающим здравость. Ведьмак горел от смущения, когда младший так долго оглядывал его от самого лба до колен; ему хотелось прикрыться, но разве ему бы позволили? Каждая чувствительная точка на его теле — звезда, Джисок — звездочет, Чонсу — его карта звездного неба. Квак чувствовал, как распаляется сильнее, когда чужое смущение доходило до предела и Чонсу отводил взгляд, будто так чтец его не увидит и он станет невидимым. Однако мир собирался воедино и вспыхивал светом, когда голубоглазый чувствовал, как несдержанно Квак впивался губами, а после и зубами в его медовую кожу; как очерчивал пальцами каждый сантиметр его тела; как считал ребра, переходя к груди и задорно царапая упругие мышцы, нарочно задевая соски — маленький эксперимент и рваные вздохи с кимовых губ доказали чтецу, что это оказалось весьма приятно. Но было кое-что большее. Было то, что сводило с ума и обещало никогда не вернуть разум на положенное место. Бедра. Бедра, бедра, бедра. На момент Кваку показалось, что все, о чем он мог думать, были эти упругие, сильные, натренированные бесконечными упражнениями и частыми тренировочными боями бедра. Мозги плавились, когда он понимал: он первый, кто касается этих бедер настолько открыто, пошло, жаждуще. Всю грудь до отказа наполнило чувство невероятного голода, а все, что могло его утолить, было чужими мягкими бедрами. Джисок не нашел сил справиться с этим. Загоревшись желанием сделать то, о чем он грезил множество одиноких ночей, чтец не сумел отказать себе в его исполнении: он, целуя глубоко раскрасневшиеся уста, хищно опускается поцелуями от лица по яремной впадине к крепкой груди, откуда прямиком к рельефному торсу, аккуратному пупку, и ниже, ниже, ниже, вынуждая Чонсу ерзать, точно ужа, загнанного в угол. Старший сглатывал, терялся и опускал потерянный взгляд вниз, ловя возлюбленного на неистовом желании совершить один из самых весомых грехов с точки зрения воспитания Башни. Это было едва ли не последним, о чем он думал в миг, когда трезво осознавал: останавливать младшего не было ни сил, ни смелости, ни желания. Поэтому Джисок беспощадно дразнил его. Покрывал поцелуями нижнюю часть живота вдоль линии идущих вверх коротких темных волосков; намеренно и нагло обходил напряженный пах и снова, снова и снова вгрызался в глубоко запавшие в душу ляжки, оставляя на внутренней стороне укусы, следы засосов и влажные дорожки юркого языка. Он заставлял дрожать, извиваться и грубо закусывать губу, дабы не сдаться и не потерять контроль. Младший слышал, как предметы в крохотной комнате начинали все больше подпрыгивать и дрожать, по мере того, как Ким медленно, но верно сдавался в лапы невероятного наслаждения, что полностью захватило его тело в тиски неостановимых импульсов, что с каждым разом становились только сильнее. Плавясь со слезами восхищения на глазах и подавляя в груди рвущиеся наружу стоны, Чонсу подумывал о том, что чтец за что-то ему мстит, так мучительно, прерывисто и хаотично доводя до края. Старший уверенно терял связь с реальностью и даже не замечал, как книги, их с младшим вещи и даже чайник на плите создавали внешний шум, раскачиваясь из стороны в сторону от того, как тряслось, переворачивалось и дрожало силовое поле вокруг них. Сам Квак, наверное, поставил себе за цель не останавливаться, пока какой-то из предметов не полетит либо в стену, либо в него. Это было смешно, но было так возбуждающе. Идея фикс. Доставить тому, кого любишь, удовольствие. Вряд ли что-то бы его остановило. Правила, старое воспитание, терзание между добром и злом — Джисок был готов принять в себя все пули, но когда он сладко облизывал губы и наклонялся над чужим возбуждением, он не чувствовал ни капли зазрений совести. Грех был сладок и притягателен, как магнит, как магия Чонсу, которая вмиг смогла бы вывернуть мир наизнанку. Младший делал это вновь и вновь, упивался, тонул и задерживал дыхание, чтобы нырнуть только глубже, чтобы коснуться дна и почувствовать, как землетрясение вот-вот сокрушит все вокруг и цунами потопит их в мире, в котором он хотел остаться. Он будет растягивать весь процесс, сводя старшего с ума, пока ведьмак не сможет терпеть и несдержанно не сведет ноги, брутально вцепляясь в копну белых волос между своими бедрами. Бедра. Это неизлечимо. Чтец хотел задохнуться в хватке этих подрагивающих от избытка ощущений ляжках; хотел, чтобы Ким сжал его и, тихо постанывая, не смел отпускать, пока в легких младшего не закончиться воздух. И огромный мир, который Джисок обошел пешком, глядя в небо, в котором больше не было надежды, сжался до чувства апогея. В нем не было ни капли постыдного, не было ни капли неправильного или грешного. В нем была сила, которую чтец был ладен ощутить на ощупь, когда каждое его неумелое, но старательное движение подвело к краю. Пропасть отныне не казалась такой страшной. Чонсу всегда его поймает. Чайник, их сумки, сложенные у двери в углу, бокалы, бочка пива и вино — все, что было вокруг взлетело вверх к полотку и рухнуло обратно, а стекла завешанных окон пронялись сотнями трещин, стремящихся по золотому сечению к центру. Его любовь была подобна шторму.

***

— А ведь нам еще все это убирать, — выгнул бровь Ким, поглаживая младшего по растрепавшимся и сбившимся волосам. Квак приподнялся с его плеча и окинул взглядом пол: все вещи были разбросаны, вино разлито по половицам, тут и там валялись осколки стекла. — Зато бочка целая, — младший оптимистично видит картину вокруг и сбрасывает одеяло с себя, задорно спрашивая: — Тебе налить? Чонсу заливается глухим смехом. Он кивает несколько раз, откидывая голову на подушку и раскидываясь на кровати звездочкой. Его безумно клонило в сон, а все тело, укрытое хлопковым одеялом, пронималось редким током пережитого опыта. Ведьмаку казалось, он умрет — это был бы довольно брутальный способ умереть и в нем не было бы ни капли романтики, однако он возвращался к тому, что не обязывался погибать, когда уже ощутил рай на земле. Да, Джисок показал ему рай. Небеса. Тот пик наслаждения, которое человек способен ощутить в объятьях другого. На теле чтеца только плавки, неплотно прилегающие к бедрам, но подчеркивающие аккуратные изгибы и не скрывающие его естественной красоты. Он аккуратно ступает по полу, минуя остатки когда-то бывшего бокала, и добирается до опрокинутой на пол кружки и бочки с пивом. — Ты чувствуешь что-то? — негромко поинтересовался Ким за спиной. — Чувствуешь, будто… Будто ты держись всю силу в своих руках и… — Нет, мы не будем об этом говорить, — быстро обрывает его Квак с широко раскрытыми глазами и наливает чашку до верха. — Когда-угодно но не сейчас, я против, это испортит момент, — его голос растягивается в смехе и старший улыбается в его спину, а после и лицо, когда парень, упираясь в стол бедрами, поворачивается к Чонсу. Он смотрит и смотрит долго, попивая теплый алкоголь, которые согревал горло и ощущался на вкус, как летний вечер, проведенный в компании того, с кем пять дней кажутся целой жизнью, которая станет лучшей среди тысяч в пустую прожитых лет. — Ким Чонсу, — Джисок задумчиво хмурит брови, но улыбка остается на исцелованных губах. Это смывает всю его серьезность к черту. — Я люблю тебя. Ведьмак, лежа на боку и сложив руки под щекой, вновь покраснел. Ему шел этот румянец. Ему шло быть потерянным и смущенным. Ему шло быть тем, кто целиком и полностью принадлежит Квак Джисоку. — Иди ко мне, — садится он на постели, протягиваясь вперед и приглашая младшего в свои объятья. Он широко улыбается, теплит в груди желание усадить блондина на свои колени и прошептать ответное признание в чужие губы. Это должно было так произойти, однако звезды, танцующие высоко над линией горизонта, были против. Когда Джисок поставил кружку на стол и, улыбнувшись, ступил первый шаг на пути обратно к кровати, его глаза вдруг закатились. Колени подогнулись, и все тело рухнуло на пол. Голова грубо ударилось о стык половиц. Веки, задрожав, закрылись. — Джисок! — Чонсу помнил, как выкрикнул его имя голосом, полным ужаса. Помнил, как упал рядом на пол, не почувствовав, как его колени столкнулись с разбитым стеклом. Он помнил только то, что Джисок не дышал, а его сердце не билось. В ночь двенадцатого августа тысяча восемьсот пятьдесят первого года Квак Джисок умер впервые. Киму Чонсу не удалось вернуть в его вены жизнь ни одним заклинанием. Тело его было холодным, а лицо — спокойным. Он умер с улыбкой на губах, но она стерлась, точно оказалась смыта горной водой. Ведьмак кричал его имя, хватал его за лицо, повторял, умоляя очнуться. Он сквозь слезы вглядывался в его безжизненно безэмоциональные черты, когда глаза чтеца открылись навстречу солнцу, что вот-вот бы показалось на рассвете. Его глаза были беспросветно белыми.