Постигший истину

– Проваливай! – гулким эхом раздалось по пещере. Пощёчина по утончённому лику. – Проваливай! – следом на земле оказался кровяной сгусток, а губы собрались в маленькую «О», лихорадочно пытаясь впустить кислород в это измученное тело. Удар. Словесный меч пронзил сердце Ванцзи, но разве способен он отступить, сколько бы ударов не нанёс сидящий перед ним? – Проваливай! – точно дисциплинарным кнутом по спине. Уж по себе он не знал, но откуда-то была уверенность, что даже от кнута боль будет не такой сильной, как от голоса, что с такой неприязнью озвучивал подобное. Казалось, Вэй Ин едва ли понимал происходящее. Слова, а точнее одно и то же единственное слово вылетало из губ, с которых стекала тонкая струя крови. Оно ранило и приносило боли точно больше, чем яд гу, но останавливаться Ванцзи был не намерен. Пальцы сомкнулись на запястье, духовные силы покидали одного заклинателя и переходили к другому. В этот момент времени больше не существовало. Замерла вся жизнь, мир сузился до единственного заклинателя в чёрных одеждах, что держался из последних сил, что истекал кровью, что гнал прочь. Сердце в этот момент словно тоже пыталось достучаться, не понимая, что уже слишком поздно и назад дороги нет. А какое дело до собственных ран? Для Лань Ванцзи не имела никакого значения собственная боль. Раны? Бессмысленно.

• • •

– Вэй Ин! – оборвался крик. На мгновение мир померкнул, а затем за секунду же обрёл яркий бордовый. Кровь была везде. Ноги еле держали, поступь слабая, что вот-вот заклинатель мешком упал бы на землю. Бордовый отступил, боль накатывала волнами, прорастала, заполняла все прорехи и крепко удерживала в своих гадких ручищах, но то, что предстало перед глазами теперь, хуже, невыносимее и мучительнее в десятки, а то и в тысячи раз. Вэй Усянь содрогнулся, не опустил руки, что тотчас исполнили волю и ранили этого светлого заклинателя. С пальцев стекали алые бусины, кровяные ветви тянулись к хладной земле. Лицо бледное, совсем безжизненное, в глазах безумный блеск и боль, а улыбка, как была всю жизнь, так и снова при нём. «Когда-то я влюбился в эти глаза, что согнулись в полумесяцы, тепло приветствуя меня. Я затерялся в этой ослепительной улыбке и самое удивительное и пугающее открытие было таково: я не хочу искать выход». Ванцзи был упрямым всю жизнь, а свидетелями тому будут и дядя, и брат, и сами Небеса. Плевать на боль. В голове неистово вертелась мысль, что Вэй Ин – её причина, но в этот же момент она была беспощадно затолкнута в глубины сознания, её заперли, выбросив ключ, предварительно разломав его без возможности восстановления. Вэй Ин – это важно. – Идём, – низкий голос с различимой хрипотцой слегка дрожал. – Вэй Ин, идём. Ступив на Бичэнь, Ванцзи поднял Усяня за собой. Толчки и удары продолжали градом сыпаться на дрожащее тело, окутанное не то белыми, не то грязными кровавыми одеждами, но это не важно, потому что сейчас и всегда важен Вэй Ин. Полёт на мече получился смазанным. Лань Чжань изо всех сил прижал тёмного заклинателя к груди, не давая ни единого шанса выбраться, даже несмотря на то, что сам же еле стоял. Вэй Усянь в какой-то момент стиснул в ладони его ворот ханьфу, заглянул прямо в глаза, и, точно, бездна была отражена в них. Раньше Ванцзи видел в этих очах цвета тумана блеск яшмы, рассвет и при этом дождливое небо. Они освещали мир, не давали кануть в сумерках и были тем самым бумажным фонарём, что являлся проводником между облаками, и всегда подсвечивал ему, Ванцзи путь. А что сейчас? Тьма завладела ими, багровый цвет застлал белый и больше никакой яшмы, теперь только чёрный вперемешку с красным – это нефриты. «Только держись. Только не умирай».

• • •

Вэй Ин, я до сих пор храню тот пион от тебя. Я вложил его в книгу и каждый раз достаю, чтобы взглянуть и в очередной раз понять, что то было явью. – Проваливай! – Вэй Ин, только продержись и принесу тебе «Улыбку императора» потом. Ты ведь любишь это вино, знаю. – Проваливай! – Вэй… – Проваливай!

• • •

Голубой завиток мерцал в воздухе, перетекал в тело ослабевшего заклинателя. Лань Ванцзи сидел на коленях перед ним, ноги совсем затекли, а руки дрожали, но духовная сила, подобно крепости сети божественного плетения, уверенно и без колебаний продолжала поступать, окутывала и обнимала изнутри Вэй Усяня. Лань Чжань знал, что тот момент, когда их найдут, совсем близок, а ещё знал, что собственных сил уже осталось крайне мало, как и времени. Теперь в голове поселилась новая мысль, которая затмила предыдущую, вопила и жаждала, чтобы на неё обратили внимание. «Я бы поступил иначе, если бы знал, что всё сложится так?» Пламенные речи были подобны мягкому одеялу, Ванцзи говорил с Вэй Ином без остановки, признавался во всём, что томилось внутри столько времени. Почему сейчас? Вэй Ин оправится, всё вспомнит, поймёт ведь… – Ты замечательный. Ты нравишься мне. Сердце радуется при виде тебя… – судорожный вздох. А ледяная ладонь рьяно отбивала тонкие пальцы, что заботливо касались лба, – …люблю тебя… не могу без тебя, – ноги окончательно потеряли какую-либо силу, тело подкосилось, свободная рука Лань Чжаня впилась в прохладный камень, чтобы окончательно не рухнуть. – В-всё-ч-что-угодно тебя, Вэй… Ин, – голос дрожал, а глаза предательски стекленели, наполняясь слезами. Как же не вовремя эти слёзы. « – Лань Чжань, ответь мне на один вопрос. Ты… и вправду так сильно меня ненавидишь?» – Какое дело до моей души постороннему человеку? – Лань Ванцзи! Вздор! » Какая же это сильная ненависть, раз сейчас сердце судорожно билось в груди и грозилось в клочья разорваться, но только от страха за Его жизнь. Какая безоговорочная эта ваша ненависть, ведь немыслимое количество раз хотелось усыпать поцелуями это бледное ныне лицо. Какая жгучая ненависть, раз в приступе безумия, когда эти «ненавистные» руки ранили, оставили кровавый отпечаток на Лань Ванцзи, у того не возникло ни единой мысли о том, чтобы покинуть это место, чтобы бросить отступника на поле боя, ведь в голове только было одно и то же: Вэй Ин – это важно. Важно настолько, что стоило в пещере оказаться адептам родного клана, он тут же прикрыл Вэй Ина собой. – Объяснять нечего. Всё именно так, как оно есть, дядя, – он начал шепча, но под конец голос обрёл больше уверенности. Вэй Усянь прикрыл глаза, оставаясь отныне в неведении. Ванцзи проверил: он дышал. Духовная сила бережно окутала и берегла, а это единственное, что сейчас имело значение. Отстраняясь, он опёрся о каменную стену, вставая, отрывая от земли своё тело, хрупкое от бесчисленных ран и едва держащееся на ногах. Бичэнь сверкнул, пронёсся в воздухе, оказываясь в руке своего владельца. Взгляд переходил с дяди на брата. Лань Сичэнь едва заметно повёл головой из стороны в сторону, а в глазах отражалось что-то похожее на горечь и сочувствие, но было что-то ещё. Лань Ванцзи знал сейчас одно: таким взглядом брат его ещё не удостаивал до сегодняшнего дня. – Ванцзи, опомнись! – голос Лань Цижэня разнёсся по всей пещере словно рёв лютого мертвеца. Правильный, праведный второй нефрит клана Лань, само совершенство и идеал был готов в одночасье расстаться с этой безупречностью. С самого детства Ванцзи воспитывали, как образец для подражания, как того, на кого необходимо равняться, а разве равняются на мятежника и нарушителя правил, на того, кто через мгновение окропил собственный меч кровью именитого старейшины родного клана? Истошные крики раздались по всей пещере, обрывая тянущуюся тишину. Звон меча о меч пронзал, раздавался в голове Лань Чжаня, вытеснял все возникающие мысли, словно взрывной талисман пребывал в действии и подрывал любое сомнение. В момент, когда Вэй Ина хотели отнять у него, светлый заклинатель, хромая на обе ноги, встал и нанёс удар. У ног лежали раненые пять старейшин. – Ванцзи, прекрати! «Назад дороги больше нет. А поступил бы я иначе, если повернуть время вспять?» Двенадцать. Духовные силы понемногу возвращались, золотое ядро проносило их по нижнему даньтяню. Капли пота стекали по вискам, что были устланы венами, точно, голубые воды реки Хуанхэ. Бордовый перед глазами кружился вновь, брызги крови разлетались, пересекались, кружились подобно хули-цзин в танце. Двадцать. Лань Чжань успел заглянуть слегка назад. Совсем беззащитный Вэй Ин до сих пор не открыл глаза. Теперь мелькала мысль: «Небеса, пусть лучше на меня смотрят чёрный с красным нефриты, чем я никогда не увижу эти глаза». Двадцать восемь. Лань Цижэнь прикрыл глаза и что-то говорил Лань Сичэню. Старейшины продолжали наступать и не давали спокойно вдохнуть, так что молва осталась непонятой. Тихий стон вырвался из горла, ноги подкосились, когда чужой меч вонзился в плоть, и Лань Ванцзи ударился коленями о хладную твёрдую землю. Пальцы нервно цеплялись за рукоять Бичэня, хватались за него, как умирающий цеплялся бы за жизнь, надеясь, что этот вдох не будет последним. На какое-то время воцарилась тишина, и Лань Чжань чувствовал на себе эти растерянные взгляды, ощущал царившее в воздухе разочарование и металлический запах крови. Ладонь сомкнулась на рукояти до боли, глаза были прикрыты, зажмурены до появления цветных кругов и узоров, и в этот момент, со взмахом меча, счёт перевалил за двадцать девять. Тридцать три. Вот и всё. Всё кончено. Следующим, что осознал Ванцзи, оказалась ноющая боль, что расползалась от спины по всему телу. Ноги словно приросли к деревянному полу, спина была натянута подобно струне гуциня, взгляд устремлён прямо, цеплялся за чжань се, поднялся на дасюшен и остановился на лице непоколебимого Лань Цижэня. Его губы были плотно сжаты в узкую линию, а глаза, точно пламя Диюя устремлены на него. Немного за ним стоял Лань Сичэнь, и сейчас наступил момент прозрения. Как он смотрел в пещере на Лань Ванцзи, так сейчас встретился с ним этим же взглядом. Горечь и сочувствие объединились, подали руки принятию неизбежного, отчаянию и тоске. Он знал, понял всё, как только вошёл в пещеру и увидел его с Вэй Ином. Лань Сичэнь теперь стоял, точно призрак в ночи. Его рот слегка был приоткрыт, а зрачки будто так и жаждали переметнуться и смотреть куда угодно, но глава клана Лань не смел свести взор куда бы то ни было, потому что прямо сейчас его родной брат получал наказание за то, что полюбил. Потому что его родной брат получал наказание. Потому что это его родной брат. Ванцзи сощурился, пытаясь понять, что шептал старший брат, но боль отравляла тело, разум съедали мысли о Вэй Ине. «Очисти разум», – говорил он тёмному заклинателю. Говорил, когда сам столкнулся сейчас с тем, что сознание съедали гадкие думы. Сколько он уже здесь? Где Вэй Ин? Что с ним? Когда сзади послышался обрывистый свист в воздухе, Лань Чжань понял, что пытается донести брат, а в следующую же секунду на спину обрушился удар. – Ещё тридцать два. «Уж по себе он не знал, но откуда-то была уверенность, что даже от кнута боль будет не такой сильной, как от голоса, что с такой неприязнью озвучивает подобное». И после второго, седьмого, тринадцатого ударов ничего не изменилось. Тридцать три. Сознание затопило, в глазах растекалась уже алая Хуанхэ, она завлекала к себе, манила утонуть в её кровавых водах, обещала смыть всю боль, но ничто не смыло бы самую сильную боль второго нефрита клана Лань – сердечную. Голос Лань Цижэня прорезал воздух острее любого меча, отдавался в висках, устремляясь вниз, проникая в самое нутро. – Достаточно, – рука была поднята вверх, – Оставьте, – кажется, он опустил слегка голову, вглядываясь в племянника. Лань Чжань этого уже не видел, только чувствовал, балансируя между миром живых и Диюем. Тело накренилось, ладони были собраны в кулаки. Когда-то шёлковые блестящие волосы цвета воронова крыла теперь слиплись, впитали кровь, что лилась из ран подобно шаосинскому вину. Вокруг наступило затишье, что нарушало тяжёлое дыхание светлого заклинателя и тихий всхлип главы клана Лань. Лань Сичэня выдавали дрожь в пальцах и едва заметная слеза, что ласково обнимала его скулу. Стоило дяде и адептам скрыться, он неожиданно резко потянулся к брату. Глава клана Лань задыхался, словно это он сейчас получил наказание, хотя правда в этом была отчасти. Едва заклинатель коснулся влажной от пота руки Лань Ванцзи, тот шумно выдохнул и всё-таки рухнул на деревянный пол. Теперь не было ни дождя, ни красивых глаз, согнутых в полумесяцы, ни тёплой весны в Гусу, ни красной ленты, как кровавые воды Хуанхэ. Всё это в одночасье забрала она – тьма. Она даже оставила автограф, сделала это своими когтями прямо на спине Ванцзи, использовала багровые чернила, вдавила так глубоко, чтобы он помнил, никогда не забыл, как она навестила его, как оставила в подарок изувеченные спину и душу. Лань Ванцзи не мог открыть глаза, даже просто пошевелиться: тьма всё ещё была здесь, обнимала его, стискивала в своих ручищах так, что кровь из ран уже полилась на этот злосчастный пол. Где-то на грани сознания она, казалось, шептала: «Его нет». «Кого? Вэй Ина? Не может быть. Нет. Нет. НЕТ». – Ванцзи... – в горле точно пустыня. Лань Сичэнь словно протяжно кричал, голос сиплый, едва слышный, полный боли и сожаления. – …открой глаза, прошу, – Лань Хуань, уже вторая слеза нежно обнимала вторую скулу. Губы скривились, руки совсем перестали слушаться. Нет. Тьма не пускала. Ещё рано. Это было только начало. Всё-таки нога едва дёрнулась, но тут же по всему телу пронёсся яд гу, парализовал, ломая кость за костью, выворачивая органы и заставляя кровь политься пуще прежнего. Тонкая струя стекла с губ Лань Ванцзи к подбородку. Тихий стон вырвался из груди, и это послужило спусковым крючком. Лань Сичэнь больше так не мог, притянув до невозможного хрупкое отныне тело к себе, издав первый слышный болезненный рёв, что так долго томился в груди. Каждый удар из этих тридцати трёх он не пропускал, смотрел прямо на брата, потому что не смел так предать его, не разделить эту боль, уйти. Его глаза подрагивали, наполнялись слезами, отражая в себе озёрную гладь, но взор был прямой, так что сейчас, прижав младшего брата к груди, взгляд уверенно лёг на его спину. Пальцы легли выше, на плечи, глаза в одночасье сомкнулись, он зажмурился, но все равно картина уже была запечатлена в голове, в сознании, в сердце: спина, что была похожа на очередное растерзанное лакомство яогуая, каждый удар ложился на новое, нетронутое место – работа до изысканного точная. Лань Сичэнь не знал, когда в последний раз сердце его так изнывало, умоляло о пощаде, душу рвало на части, а из глаз катились слёзы, – последнее вообще было в новинку – но знал, что нужно собраться: брату сейчас ещё хуже. Тьма отступила. Лань Чжань едва приоткрыл очи, несмотря на все ужасы, кошмары, что он уже пережил, те были такими же золотисто-янтарными, подобными закату солнца. Закат. Сейчас был именно он и не только в Гусу, но и в душе Ванцзи, в его жизни воцарился закат. Точно неизвестно, сколько прошло времени, когда в цзинши зашёл Лань Сичэнь, чей взгляд был наполнен тоской, горечью, буквально выражал собой, что здесь та самая точка невозврата, потому что, подойдя к постели Ванцзи, из его уст вылетело что-то неясное, сумасбродное для Лань Чжаня, ведь могли быть правдивыми слова, что Вэй Ина больше нет? Не могли. «Не могли ведь? Не могли. Вэй Ин, где ты? Брат сказал, что тебя нет, но это ведь вздор. Это бессмыслица. Вэй Ин?»

• • •

Лань Ванцзи лежал, повернувшись к окну. Так проходило его утро, перетекало в день, а в час свиньи по графику был отбой, и Ванцзи переходил в мир снов, уже не особо различая, в каком мире вообще он находился. Дни так и текли, однако всё же изредка он вставал с постели, чтобы съесть очередную порцию риса, а брат набирал ему бочку и всякий раз предлагал свою помощь в омовении, но Лань Чжань отказывался, несмотря на ужаснейшую боль во всём теле. Каждый поход в купальню был мучительным, всё тело норовило провалиться в судорогу, пальцы до побелевших костяшек впивались в края бочки, Ванцзи смыкал зубы, порой кусая нижнюю губу до крови. Ни один адепт не догадался, что что-то в цзинши не так, проходя мимо, потому что молодой господин едва ли дышал, это были крупные глотки воздуха подобно выброшенной на берег рыбе, ведь никому не стоило видеть, как второй нефрит клана Лань плещется в кипятке, а это был именно он. Далеко не всегда, но бывали порой дни, когда Лань Сичэню нужно было отлучиться, дабы решать дела мира заклинателей, и всякий раз, когда это происходило, тот разрывался и говорил о том, что может всё отложить, но Ванцзи стоял на том, что брат не должен забывать о себе и о собственных делах, и не хотелось это признавать, но в какой-то степени точно тот был прав. Потому глава клана Лань посылал адептов, чтобы те наполняли в эти моменты бочку, но стоило ему выйти из цзинши, удалиться в сторону собственной комнаты, как Лань Чжань велел тем уходить, отсылал их обратно, говоря, что сделает всё сам. При холодном взгляде Лань Ванцзи юные и совсем неопытные адепты сгибались в поклоне и не смели ослушаться его. Занимало это, конечно, очень много времени, но иногда так хотелось коснуться тьмы, увидеть на стремительно краснеющей коже проблески кровавой Хуанхэ, ощутить все тридцать три удара дисциплинарным кнутом восвояси, словно сейчас их наносили повторно. Чтобы что? Ванцзи хотел хоть как-то вытащить то, что на душе, хоть что-то почувствовать, кроме ноющей и тянущей боли, что медленно протекала по спине, по меридианам, по сердцу, по душе, так что лучше от такой медленной пытки иногда прыгнуть с головой в пылающий Диюй на какое-то время. В такие моменты тьма вновь что-то жадно шептала на ухо, пока хрупкое перебинтованное тело постепенно привыкало к температуре воды, но Лань Чжань никак не мог добраться до её сути до сих пор. А ещё она терялась, когда он вспоминал о Вэй Ине. Он сам был подобен пиону: страстный, нежный, многое утаивающий, скрывающий под своим изяществом, под сверкающей улыбкой. Луч света, само воплощение Ян, как бы странно это не звучало, учитывая, что Вэй Усянь избрал тёмный путь, но в глазах Лань Ванцзи он всегда был светом, который сначала не удавалось получше рассмотреть, словно тот был под пеленой, сама луна скрывала весь этот свет, потом луна отступила, проявилось лучезарное солнце с серыми глазами, что поглотили в себя всю пелену, оставив мерцающий блеск. А когда этот бесстыдный, не соблюдающий правил, взбалмошный человек, что потревожил его, Ванцзи сердце, ступил на путь Тьмы, тогда Лань Чжань и постигнул истину, как постигал дао:

Он – солнце.

Он – луна.

Он – начало.

Он – конец.

В день наказания глава клана Лань принёс брата в цзинши на себе. Лань Чжань ещё не попрощался с тьмой. Она не желала отпускать заклинателя, а он не мог узнать, что там, за ней, какова она – тьма. Он ничего не говорил брату, молчал, когда тот опускался на край постели и промывал каждую рану, смывал разводы, что оставила алая Хуанхэ, расставался с красным полотном, но как бы Лань Сичэнь ни пытался стереть их, избавиться от всего он никак не мог, ведь воды пробрались глубже, они грозились устроить цунами, чтобы вырвать это никчёмное сердце, чтобы оно не болело, не кричало, заставляя каждый раз, каждый удар дисциплинарным кнутом вспоминать Вэй Ина. Алая лента, струящаяся по ветру, чжунъи багрового цвета, что спрятано под верхним одеянием ханьфу, искусные пальцы, что постоянно вертели Чэньцин, а его улыбка… его улыбка. Это звёзды, Вэй Ин… Так и начались три года заточения, так и начался путь в Диюй или будет вернее сказать, что он, Лань Ванцзи уже ярким пламенем горел там? Однажды Лань Сичэнь вновь набрал для брата бочку, приготовил всё для того, чтобы подлечить раны, проявлял в очередной раз заботу. Лань Ванцзи заметил, как тот был задумчив, но ничего не спрашивал, только ждал, пока тот начнёт первым. И он начал, когда трапеза была закончена, а время близилось к часу собаки. – Ванцзи, господин Вэй… – хоть он и запнулся на секунду, но Лань Чжань из виду это не упустил, – …он ведь и так совершил большую ошибку… – теперь их глаза встретились, пальцы Лань Ванцзи дрогнули, заныли, желая согнуться в кулаки, чтобы ногти впились в нежную кожу, оставив за собой полумесяцы. – …к чему тебе добавлять к его ошибкам свои? Лань Сичэнь замер в ожидании, взгляд его был решительным, кристально ясным, словно вода, текущая в холодном источнике, но таким мягким и тёплым. Первый нефрит не сдвинулся с места, колени всё также касались подушки, а ладони лежали поверх. Вот перед ним его младший брат, его родная кровь. Тот, кто так много пережил в столь юном возрасте, кто едва ли успел испытать любовь, чтобы тут же потерять её, не успев практически ничего сказать, но столько положить ради неё, за неё. Отдать всего себя за любовь и даже невзаимную, но отдать, не предав собственные чувства и себя. Каково это – поднять одну руку на адептов родного клана, а вторую покоить на груди, там, где бьётся сердце, которое отныне стучало лишь ради одного человека во всём мире? Сам он не знал, но перед ним сидел тот, кто проходил через это. Лань Хуань, как бы ты ни говорил о том, что это ошибки брата, ты восхищаешься подобной преданностью и силой духа, этим сильнейшим чувством, что познал Ванцзи, но не довелось ещё познать тебе самому. – Брат, я не могу судить. Были его действия верными или ошибочными, но какими бы они ни являлись, я готов нести ответственность за последствия вместе с ним, – ни единой секунды промедления, никакой запинки или размышлений, никакой отстранённости или увиливаний от ответа. Он снова делал это. Он снова за него, рядом с ним, вместе с ним, потому что отныне и впредь это – единственный верный выбор.

• • •

– Ванцзи, ты слышишь ме… – глава клана Лань не успел договорить, потому что его прервал тягостный стон, вырвавшийся из груди брата, но то было потому, что израненный заклинатель резко поднялся с постели, поворачиваясь к первому нефриту, а затем ноги коснулись пола, а ладони вцепились в края, пытаясь поднять эту ношу. – …куда ты собрался? – Лань Сичэнь подошёл ближе, тут же прихватывая Лань Ванцзи, который рухнул снова на кровать, не успев толком встать. Касание было мимолётное, но даже так первый господин ощутил, какой крупной дрожью било всё тело Ванцзи. – Вэй Ин не мог… – голос совсем стих в конце, сил на то, чтобы произнести это слово не было, потому что нет. Не верил. Никогда не поверит. – Брат, я должен идти. Спорить с Лань Чжанем всегда было бесполезно – это факт, который его старший брат знал, как никто другой. Ванцзи ещё был слаб, ещё слишком мало времени прошло, но вступать в схватку с его упрямством всегда было заведомо проигрышной идеей, однако попытаться стоило. – Куда ты пойдёшь? Ванцзи, мне жаль, – Лань Сичэнь остановился, снова прихватывая второго господина Лань, который тут же вновь отпрянул и вскочил с постели. – ничего нет, слышишь? Ничего не нашли. – словно разговор со стеной цзинши. Тонкие пальцы, что до боли впились в стол, который оказался рядом. Глаза, что сомкнулись, зажмурились, не впуская ни единую каплю света. Ресницы, что дрожали, как песнь, выводящаяся из струн гуциня юнца. Тихий и сиплый вздох. Всё, чтобы тут же распахнуть глаза, провести ладонью по острому углу стола, чтобы оставить ровную царапину на внутренней стороне, развернуться и проникнуть горящими янтарями в человека, чьи уста произнесли такие страшные для него, Лань Чжаня вещи. После этих слов внутри что-то, казалось, окончательно умерло. Потом опять нечто знакомое – приветливая тьма распахнула руки в объятии, улыбнулась и открыла свою суть. Это было горе.

В душе моей – печаль, досада, горечь;

Несу один невзгоды этих дней,

Но лучше смерть, чтоб навсегда исчезнуть,

Чем примириться с участью такой!

Известно: сокол не летает в стае,

Так исстари на свете повелось.

И как квадрат и круг несовместимы,

Так два пути враждуют меж собой.

Я подавляю чувства и стремленья,

И оскорблениям не внемлю я,

Чтить чистоту и умереть за правду –

Так в старину учили мудрецы...

Три года заточения ещё не подошли к концу, о заживших ранах и речи быть не могло, но никакого дела до этого не было тому, кто любил, любит и всегда будет любить Его. Влюблён бесповоротно и безвозвратно в Него. «…самое удивительное и пугающее открытие было таково: я не хочу искать выход». Не верил. Не поверит. Всё выше, всё быстрее неуверенная поступь, всё сильнее покачивалось ослабленное тело, словно деревце вело ветром из стороны в сторону. Упал. Поднялся. Пошёл. Споткнулся. Почти рухнул, но удержался. «Ничего нет, слышишь?» Упал. «Ничего не нашли». Поднялся. «Его нет». Пошёл. «Он ведь и так совершил большую ошибку». Споткнулся. «Проваливай!» Почти рухнул, но удержался. Гора Луаньцзан была на своём прежнем месте. Сознание подкидывало воспоминания, которые тут же сметались взмахом руки Лань Ванцзи, что отчаянно цеплялся за попадавшиеся деревья, однако в какой-то момент он резко отпрянул и практически побежал тот момент, когда невольно пролетел перед глазами такой беспомощный и ослабленный Вэй Ин в пещере Черепахи-Губительницы. Вэй Усянь весь горел, его лихорадило, пробивал озноб, что-то шептал в полубредовом состоянии, выглядев таким беспомощным, слабым. Доносился запах горелой плоти от полученного ожога на груди, металлический запах крови. Ванцзи тоже тогда был ранен, но… «А какое дело до собственных ран? Для Лань Ванцзи не имела никакого значения собственная боль. Раны? Бессмысленно». Бессмысленно. Безосновательно. Бестолково. Сильные руки Лань Чжаня приподняли тело Вэй Ина, укладывая его голову на собственные колени. Эти длинные искусные пальцы вырисовывали узоры на шероховатой коже лба, которые поймёт лишь один светлый заклинатель – это узоры, что скрывали в себе песнь его сердца, слова, что комом застряли в глубинах души, никак не находящие выход. Они касались блестящих чёрных волос, едва распутывая пряди, чтобы не потревожить их владельца. В этот момент он явно рисковал, ведь Вэй Ин мог очнуться в любой момент, прознать, а это... безрассудно. Стоило немного завалиться, как Лань Чжань подхватывал его, делал это с таким трепетом, волнением, так аккуратно, потому что держал драгоценность. Ладонь поглаживала голову, сердце грозилось выпрыгнуть из груди – как же он близко – и затем сделало кульбит, – как же ему больно – когда взгляд перешёл на клеймо на груди. «Я выдержу любую боль, но не могу смотреть, как ты страдаешь от боли». Сначала Лань Ванцзи думал, что действительно вернётся ни с чем, когда ввалился в пещеру, огляделся по сторонам и не увидел ровным счётом ничего, как и снаружи – серость обволакивала и застилала в итоге собой всё, ведь такова известная Луаньцзан. Думал так до тех пор, пока не оказался уже за пределами горы, спустившись на оживлённые улицы Илина, держа на руках совсем маленького Вэнь Юаня. Несколько дней поисков. Это был тот самый улыбчивый мальчик, которого Вэй Ин когда-то назвал своим сыном, тот мальчик, который когда-то крепко вцепился в его ногу, теперь был прижат к груди, а его маленькие ручки беспорядочно болтались, слегка ударяясь о спину Ванцзи. Его белоснежное траурное одеяние в миг впитало в себя пыль и грязь с одежд мальчика, но сейчас это не имело никакого значения. Вообще в последнее время второй нефрит клана Лань думал о том, как же всё переменилось так, что он нарушил столько правил. И этот опрятный вид – кому это нужно было сейчас? Сейчас он держал то единственное, что осталось от Вэй Ина, пока в другую руку так удобно лёг кувшин «Улыбки императора». Лань Чжань не помнил, как купил его, как дошёл до Гусу, а в один момент уже оказался в цзинши, сидя на коленях, с пиалой в руке. Когда он пришёл, то ребёнка сразу передал лекарям клана, а сам Ванцзи ничего больше не сказал, только ушёл к себе, оставляя за собой лишь развевающиеся рукава ханьфу, точно снежные комья вперемешку с грозовыми тучами. Вино было весьма ароматным, знатно выдержанным. Лань Чжань осушил пиалу сразу, несмотря на то, как загорелось горло при первом глотке. Ему вино не пришлось по нраву, но оно нравилось Ему. Это был первый раз, когда праведный, обелённый, образец для подражания второй господин клана Лань выпил алкоголь. Снова он нарушил правило, очередное пятно на его репутации, но опять – а какое дело до неё? Какое дело вообще до этой жизни без Вэй Ина? Только вернулся бы, пусть не любил бы, но был бы на его, Лань Ванцзи стороне, чтобы мог защитить, чтобы мог быть рядом и оберегать. Он и не думал никогда ждать какой-то взаимности, ведь Вэй Усянь всё дурачился, приставал из интереса, некое увлечение. Так пусть было бы так сейчас, Лань Чжань бы согласился без раздумий. «Небеса, только бы снова увидеть его улыбку и глаза-полумесяцы. Быть рядом. Беречь».

Подымаю меч и рублю ручей,

Но он вдаль течёт лишь ещё быстрей.

Кубок свой беру, пью его до дна,

Но тоска моя всё ж сильней вина.

Перед глазами был морок. В голове без умолку шептал Его голос. Лань Ванцзи чувствовал, как контроль у него буквально утекает, как песок сквозь пальцы. Контроль. « – Ты правда… способен удержать контроль? – …конечно способен. » Не удержал. Как самоуверенно, как отчаянно. Лань Ванцзи взмахнул рукой, роняя со стола злосчастную пиалу. Он встал и сам не понимал, куда ведут ноги, только скидывал всё, что попадалось в поле зрения, даже собственные гуцинь и меч. Ничего не хотел. Ничего не желал. Только бы Его. Вэй Ин. Само имя корнями проросло в сердце, пустило ростки и оплело его целиком, удерживая в клетке, чтобы никогда не забыл. А он и не посмел бы. «Алая лента, струящаяся по ветру, чжунъи багрового цвета, что спрятано под верхним одеянием ханьфу, искусные пальцы, что постоянно вертели Чэньцин…» Чэньцин. Ванцзи не всматривался, кто перед ним, когда оказался вне цзинши. Адепты родного клана выглядели потрясёнными и тут же смущались, уходили, как можно быстрее, когда до них снисходил взор молодого господина Лань. Ноги едва переступали с одной на другую, теперь в голове только она – Чэньцин. Ломота в теле никуда не делась, раны ещё находились в процессе заживления, а его сегодняшнее приключение и вовсе отняло большое количество сил, но сейчас, вспомнив о ещё одной крупице, что могла остаться после Вэй Ина, под мороком рисового вина он направлялся в древнее хранилище Облачных Глубин, подкашиваясь и заваливаясь порой из стороны в сторону, а иногда с перерывами на то, чтобы спина переставала так сильно изнывать и зазывать обратно в постель. Всё было не то. Пальцы едва только подносили ближе к глазам очередную вещицу, как Ванцзи, не заботясь о сохранности, тут же закидывал её подальше. Хранилище выглядело так, будто здесь точно побывал цзоу-юй. Лань Сичэнь так и застал брата, а когда позвал его, тот обернулся, взглянул, как в туман. – Нужна флейта. Глава клана Лань не стал задавать вопросов, увидев, в каком состоянии находился младший брат. Просил флейту – хорошо, будет. Среди подобного кавардака ему удалось извлечь наиболее привлекательную, изысканную флейту из белой яшмы. Лань Сичэнь подошёл к Лань Ванцзи сзади, аккуратно вытянул руку, так, чтобы она попала в область видения второго господина. Утончённая белоснежная сяо, точно работа искусного мастера. Она была прекрасна, совершенство, самое то для такого, как Лань Ванцзи. Однако даже такого рода изящности инструмент был отброшен в сторону. – Другая, – слегка ломаным голосом произнёс Лань Чжань. Первый господин Лань был потрясён ещё больше прежнего. Изначально он хотел встретиться с Ванцзи, чтобы поговорить о Вэнь Юане, узнать обстоятельства его нахождения и что тот собирается делать дальше, так как дядя явно не одобрял подобное, даже несмотря на то, что этот маленький мальчик бился в лихорадке, едва открывал свои маленькие глаза и был так слаб, что крошечные пальцы не собирались в простой кулачок. Лань Сичэнь порой так много думал обо всём. О прошлом. О том, что было в пещере, о глазах брата. Такого взгляда он не видел у того, казалось, никогда. Любой слепой, глухой понял бы, что тогда было на душе Ванцзи. Такую преданность, верность, любовь и боль не выразить словесно, ведь слова здесь не передадут и половину сути. Это сама душа тянется к другой душе, чтобы были они вместе, чтобы воссоединились, слились воедино, но то, что наблюдал тогда Лань Сичэнь, – одна душа изнывала от того, что страдает другая, а вторая страдала и… всё. Лань Хуань, ты задумался так, что пропустил момент, когда рука Ванцзи потянулась к тавро. Резво вскинув голову, он всем телом подался вперёд, но не успел. Лань Чжань был явно пьян всем собственным нутром, он пошатывался, пальцы подрагивали и не слушались, но тавро в его руке лежало так уверенно, словно это был Бичэнь. В один миг по комнате разнёсся запах горелой плоти одновременно с тихим всхлипом, переходящим в плач. Пальцы Ванцзи, что сжимали рукоять всё крепче, противоречили инстинктам, голосу, что яро велел отбросить тавро подальше, но нет. Любимая алая Хуанхэ, здравствуй. Как же скучал. Как тосковал. Вдавил тавро глубже, сильнее. Лицо раскраснелось, из глаз потекли слёзы, оставляя на скулах влажные дорожки, спускаясь к подбородку, всё же падая на пол. «Как тебе было больно, Вэй Ин. Я теперь знаю твою боль. Я всегда буду носить эту боль». Повалившись на пол, рядом тут же оказался брат. Ванцзи не кричал. Только слёзы предательски стекали по щекам. Вот оно – его окончательно сломало. Почувствовать эту боль на себе. Вэй Усяню было больно вот так, а он ничего не говорил, улыбался. Улыбка. Всегда с улыбкой. Где-то там на грани опьянённого сознания бегал маленький Вэнь Юань – продолжение Его. Всё потом. Сегодня это стало последней каплей. Внутри разрывало от боли. Снова он в пещере. Потом в Безночном городе. Вновь видел, как Вэй Ин терял контроль. Голоса, кричащие, что его больше нет. Всё так навалилось на одного единственного юного светлого заклинателя. Лань Чжань лежал на коленях брата, смотрел на него как-то сквозь дымку, тавро уже был отобрано. Лань Сичэнь явно сильно перепугался, что-то говорил, прикрыв глаза, не давая брату видеть пронизывающую боль и тоску, но на самом деле в глазах был Вэй Ин, что получил клеймо, а улыбался. В следующую секунду, когда Лань Хуань открыл глаза, тот застыл в изумлении, а губы чуть дёрнулись, потому что младший брат улыбался. Эта широчайшая улыбка, которую никогда и никому не доводилось видеть, задела, дала звонкую пощёчину главе клана Лань, сжала сердце острейшей струной, чтобы та уже прорезала его пополам. «Так улыбался только ты. Ты претерпевал боль с улыбкой на лице». Слёзы текли подобно ливню, улыбка доходила до ушей, тихие всхлипы из груди, переходящие в смех всё громче, грудь вздымалась тяжелее, а улыбка не сходила никак с лица. Белоснежные одежды были прожжены в области груди, теперь там прорастало солнце с сегодняшнего дня, пока в душе Ванцзи всё больше хозяйничала луна. Дрожащие пальцы легли на место ожога. Тьма шептала, что этого недостаточно, требовала больше крови, боли, – Вэй Ину было больнее – чтобы Хуанхэ затопила его всего, унесла далеко и надолго. Ногти уже готовы были впиться в свежую рану, Лань Сичэнь занёс руку, чтобы вцепиться и не позволить, но Ванцзи замер сам, в глубинах опьянённого сознания, в кромешной тьме стоял маленький улыбчивый мальчик, что любил прижиматься к ноге Вэй Ина, притирался потом и к ноге Лань Чжаня. – Гэгэ? Одно робко сказанное слово, слепящая улыбка на детском личике. Рука упала на слабое, бренное тело, пальцы не тронули ожог. А главное – не было слышно ни зова тьмы, ни багровой реки Хуанхэ, ни дождя, ни ударов по спине. Не было слышно ничего, кроме звонкого смеха малыша. Прикрыв глаза, голос Лань Сичэня звучал, точно Ванцзи под водой, а голос Вэнь Юаня становился всё громче, застлав собой всё остальное. «Живёт в нём… Вэй Ин». День за днём. Месяц за месяцем. Время текло пронзительно медленно и невозможно быстро, близился Дунчжи. В Облачных Глубинах заметно похолодало. Гусу Лань был всё таким же: единственным шумом, что нарушал здесь тишину, являлся монотонный голос, доносящийся трелью из ланьши. Жизнь здесь шла своим чередом, по графику сейчас проходили занятия. Юные адепты о чём-то шептались, ступая по каменной дорожке, будучи уверенными, что никого рядом нет, однако в мгновение ока они поклонились и расступились, пропуская величественного господина в белых одеждах. Его взгляд острый, словно лезвие. Походка ровная, будто в один момент затихло цунами, улеглись волны, расползаясь по целому океану, уступая место кристально чистой глади без проблесков. Лишь на секунду одарил холодным взглядом, слегка заметным кивком головы двух юношей, направился дальше, слыша за собой поступь такую лёгкую, практически воздушную, пока в какой-то момент не пришлось приостановиться. Уже не столь крошечная, но всё ещё маленькая ладонь объяла шероховатую ладонь заклинателя. Холод накрыл его пальцы, взгляд тут же коснулся ребёнка, что был в таких же белых одеяниях Гусу, как господин, но без налобной ленты. Вэнь Юань тут же улыбнулся, добившись своего: на него обратили внимание. Прямо как Вэй Ин. Сердце Лань Ванцзи ёкнуло от этого осознания, оно всегда будет отзываться болью, ударяться о грудь, как промелькнёт в голове Его имя, потому что это уже не исправить. Потому что сердце никогда не забудет. Потому что первая и последняя любовь. Последняя. Уверен. Но Ванцзи не плакал с того самого дня, как напился. Он не помнил ничего после того, как передал ребёнка клану, дальше всё покрыто густой дымкой, точно от палочки благовоний. Лань Сичэнь рассказал ему, когда тот очнулся, но сложилось ощущение, что брат что-то не договаривает, словно было что-то ещё, кроме того, что тот выпил, просил флейту, поставил себе клеймо и отключился, но более он ничего не узнал и не вспомнил. Лань Ванцзи не мог так, когда маленькие пальцы, что словно лёд, нежно оглаживали тыльную сторону его ладони. Подхватив ребёнка на руки, он пошёл быстрее, чем прежде, дойдя до цзинши. А Вэнь Юань только тихо смеялся, пытаясь сдержать себя, потому что маленький мальчик вспоминал слова своего гэгэ: «Шуметь запрещено». Когда ребёнок был усажен на кровать, свесив ноги, тот разглядывал свои длинные белые одежды, оглядывался на стены цзинши. Он здесь не впервые, но каждый раз было какое-то желание как можно больше почерпнуть, запомнить. В поле зрения появился Ванцзи, который подошёл к нему с ао в руках. В клане Гусу традиционными цветами являлись всегда белый и голубой, но сейчас на плечах Юаня красовался пылкий красный с белым пушистым воротником. Снова делал это – нарушал правила. Но Лань Чжань однажды блуждал по рынку, глаза увидели эту маленькую яркую накидку и так и остались к ней прикованы, что второй нефрит не смог уйти без неё, уже представляя в ней А-Юаня. Маленькая копия Его. И сейчас такое простое движение выполнялось с таким трепетом и аккуратностью. Ребёнок вновь улыбался, разглядывая родной цвет на себе. Теперь уже два родных цвета, два клана ему домом были и будут – Вэнь и Лань. – Гэгэ, я красивый? – Красивый, – на выдохе уголки губ вздёрнулись слегка вверх. Взгляд второго господина Лань потеплел, пальцы мимолётно коснулись плеча и спустились к кисти, словно пытались нащупать на ткани выбивающиеся языки пламени клана Вэнь, но их не было. А может ощутить те, что красовались когда-то на рукавах Вэй Ина? Но их тоже не было. Не успев задуматься об этом, мальчик потянулся к Ванцзи, обняв того за шею, но так же быстро, как он сделал это, так же быстро и отпрянул, видимо вспомнив об этикете. Вэнь Юань тянулся к Лань Чжаню с самого начала. Болезнь долго не желала отпускать его, пускала свои отвратные корни по всему детскому тельцу, но Лань Ванцзи каждый день приходил к нему, всеми фибрами души желая забрать эту боль себе. Когда мальчик поправился, он говорил, что не помнит, что было до лихорадки, но не сказал того, что помнит во время неё: красивейший голос, что что-то шептал, точно напевал.

«…я готов ждать всю жизнь,

если ты хоть раз обернёшься и посмотришь на меня…»

«…хочу… взять тебя за руку…»

«…чувства под светом луны…»

Помнил, как ладонь едва касалась в какие-то дни, а в какие-то – баюкала своей лаской, что в полубреду Юань порой ворочался, словно случайно жался к ней ближе, так желая получить это тепло. И сейчас, спустя время он всё ещё молчал.

• • •

– Почему не получается? – детский голос надломился, выдавая проступившие на глазах слёзы. – Сфокусируйся. Дыхание. Терпение, – каждое слово звучало мягче предыдущего. Ветер подталкивал, обволакивал прохладой, принося с собой запах цветущей мэйхуа. Вовсю протекал Чуньцзе. Лепестки укрывали плечи, точно одеяло, опадая с деревьев. В этот раз зима выдалась теплее, чем в прошлые. Лань Ванцзи снизошёл с Небес, сидя с, до того неестественно прямой спиной, – на первый взгляд – с согнутыми ногами, с ладонями, что сошли с колен на гуцинь. Пальцы легли на струны, чтобы тут же подняться и опуститься вновь, чтобы песнь сама полилась, чтобы на нежных подушечках этих самых пальцев остались очередные мелкие шрамы, чтобы дорогой сердцу инструмент опять расписался на нём. Ванцзи открыл глаза, ресницы дрогнули, а душа в миг наполнилась любовью. Перед ним сидел Юань в тех же белых одеждах, но это был не тот же мальчик, что когда-то. Вэнь Юань повзрослел, стал более учтивым, привыкшим к правилам клана, усидчивым. Лобной ленты всё ещё не было, но что-то ещё точно в нём изменилось. – Дыши, – в этот раз тишину прервал второй нефрит клана Лань. Они дышали в унисон, сидя на поляне друг напротив друга, пока вокруг время сдалось им в плен, куда-либо исчезнув, вообще потеряв свою суть, своё значение, потому что сейчас не было его здесь и вовсе. Дрогнул фарфоровый лик мальчика, приоткрылись очи, уголки губ чуть съехали вниз, но стоило увидеть перед собой этого величественного господина, что когда-то забрал его из пещеры, практически дал второй шанс, подарив жизнь; господина, что умудрялся играть и петь одну и ту же песню каждый раз одинаково, словно теплились в нём всё те же эмоции и чувства – время никак не могло отнять у него это, как бы ни старалось… А время никого не щадит? Никого не щадило только упрямство Лань Ванцзи, его преданность, верность и это треклятое, но сладкое, мучительное, но пленящее, колючее, но обволакивающее… любовь. Стоило увидеть его, как детское личико расцвело, губы, точно красная нить поползли чуть вверх, концы её терялись в ямочках. А-Юань был ещё слишком мал да и отбросить возраст – точно бы он понял, что на душе у этого гэгэ? Точно бы понял про кого и про что поёт Ванцзи? Но даже сейчас он знал, что его спаситель сильный во всех смыслах. И стоило ему увидеть Лань Ванцзи, как нутро потеплело, это солнечное личико осветило собой всю поляну, когда в моменте что-то ткнулось ему в бедро. Одна рука уже висела в воздухе, так и желала потянуться к белому кролику, что забавно шевелил своим носиком, но взгляд вернулся на второго господина Лань, застыл в просьбе. Не нужно было слов, не нужно было спрашивать и ждать ответ. Он только взглянул, а Ванцзи и не двинулся, не повёл головой, только моргнул совсем как обычно, но Юань тут же ослепил улыбкой, потянулся к пушистому комку, беря того в руки. Ванцзи знал, что надо продолжить обучение, но и воспротивиться этому зрелищу не мог, слыша тихий, но одновременно такой громкий для сердца смех А-Юаня. Пальцы продолжали задевать струны гуциня, бередя и тут же залечивая душевные раны. Взор едва коснулся тонкой ветви деревца, когда в бедро что-то упёрлось, а потом упёрлось сильнее, ещё сильнее. Второй господин Лань со всей учтивостью поднял с земли чёрного кролика. Тот был крупнее белого, что ютился в руках Юаня, шумнее и всё норовился вырваться, пока Ванцзи не погладил того, задевая дивные кроличьи уши. Прижав маленькое животное к груди, то затихло, словно прислушивалось, как билось сердце Лань Чжаня. Дыхание сделалось совсем лёгким, как пылинка, кружащаяся в дымке, а прикосновения были нежнее бархатных лепестков лотоса. Вернувшись к делу, по поляне снова разлетались, тут же впитывались искусные, пронзающие мелодии, выходящие из-под пальцев Лань Ванцзи. «Очищение сердца», что он чаще всего играл, вновь звучала, голосила о той ране, о тех ранах: на спину, казалось, легло что-то чересчур большое и тяжелое, а на самом деле всё ещё проще – этот груз вины и боли никуда и никогда не девался. Он только затмевался, исчезал, не уходя навсегда, как эти раны от дисциплинарного кнута, что затянулись, но остались шрамами, полученными в бою с собственным сердцем, потому что как можно сдаться в плен стражам Диюя и кануть в небытие, когда… – Кажется, я что-то чувствую, – мысль Ванцзи вот так безжалостно прервали без права на её логическое завершение, но то, что последовало дальше, дало понять, что всё не зря. Лань Чжань поднял взгляд на ребёнка, чуть приоткрыв губы, словно хотел что-то сказать, но в очередной раз выбор пал в пользу действий. Он даже поднимался изящно, как подобало такому господину. Присев на колени перед Юанем, тот замер, как само изваяние, точно Юй-ди восвояси, но в столь юном возрасте. Вэнь Юань чуть вздрогнул, когда его запястья коснулись огрубевшие, но в то же время нежные пальцы, но старался не подать виду и глаз не открывал. Лань Ванцзи, думалось, направил всего себя в тонкое запястье в руках, мир сузился лишь до одного ребёнка напротив него. На его изысканном личике проступила тень, залёгшая меж бровей, губы стянулись в тонкую линию, словно некая боль пронзила его даньтяни, а в следующую минуту отлегло, стало легче дышать, захотелось встать на меч и взлететь как можно выше, прокричать самим Небесам. – Ядро, А-Юань. Получилось, – и каждое из слов казалось не одним словом, а целой тирадой песенной, целой поэмой и целой табличкой, что исписана иероглифами, потому что никак не могла радость не прорваться, остаться в глубинах, особенно когда ребёнок распахнул глаза, улыбнулся, как Он, и так крепко обнял, весь прижался к груди заклинателя. «Глаза-полумесяцы, звонкий смех. Он замечательный, Вэй Ин. Твой. Наш…» Будто почувствовали маленькие жители поляны, что теперь можно, сразу окружили их, сразу принялись тереться маленькими носиками о бёдра, ноги, бока. Ванцзи позволил обнимать себя так, ничего не сказал, потому что сам был невероятно счастлив. Невольно подсознание подбросило любимое и такое родное лицо, когда Юань взглянул на него. Вот Юань, а потом резко Вэй Ин, снова ребёнок, вновь возлюбленный. Совсем робко, осторожно и сдержанно макушку чуть пригладили пальцы светлого заклинателя, опустились ниже по голове, словно пытаясь очертить холмик, что ведёт к высокому хвосту, но его не было. А может, ощутить приятную ткань цвета бурлящей крови, что когда-то скатывалась нитями в паутину по спине Лань Чжаня, избитого дисциплинарным кнутом? Но её тоже не было. Почувствовав пробуждение Хуанхэ, Ванцзи едва приподнял уголки губ вверх, притягивая ребёнка к себе, обнимая так, как никогда прежде, выражая именно таким образом счастье за него, всю любовь к мальчику, которого когда-то растил Его единственный, только теперь позволил одинокой слезе скатиться по щеке, чтобы тут же затеряться. – Получилось, – повторил за ним А-Юань, издав тихий смешок.

• • •

День начался, как ему и было положено, в час кролика. Белые одежды, лобная лента, натянутые чжань се после пробуждения. Меч в ножнах, что теплился в одной руке, нефритовая подвеска, покачивающаяся на ветру, что висела на поясе ханьфу. Выйдя из цзинши, Лань Ванцзи направился к Лань Сичэню. Первый нефрит одарил брата сдержанной улыбкой, вместе с ним усаживаясь коленями на мягкие подушки у стола. В комнате царило привычное спокойствие, в воздухе витал аромат благовоний. Второй нефрит Лань взялся за пиалу, сделал глоток чая. Как эта горячая капля скользнула по горлу, так в голове Ванцзи начался очередной мыслительный процесс. Запах вина ударял в голову, уносил куда-то на крышу, где случилась первая встреча, ставшая роковой. Встреча, что изменила жизнь, разделила её, заставила потеряться и обрести истинного себя. Его голос – фонарь, пущенный в небо, точно так же он увлечёт за собой, что среди всех иных дорог будешь выбирать только ту, где заливистый смех, голос, пробирающий до мурашек. Губы, что хотелось смять собственными, оставить на них тысячи поцелуев, чтобы их кромка размылась окончательно. Никогда не было такого желания ни с кем. С каждым разом страшно хотелось именно этого человека видеть в Гусу. Хотелось беречь, как самое драгоценное сокровище этого мира. Страшно сильно хотелось спрятать, когда прямо на глазах душа его разрушалась. «Вэй Ин, я хотел только уберечь, не было и мысли выдать тебя, отдать кому-то. Не посмел бы. Только защищать. Хранить. Беречь. Бе-речь». С течением времени не утихало течение кровавой Хуанхэ, но она стала тише, спокойнее, когда в жизни появился этот светлый ребёнок. Когда Ванцзи видел, как тот растёт, в душе не плескались алые реки, не кричала тьма, что скрывала это терпкое горе, а распускалась изысканная мэйхуа, вихрем ложились лепестки на макушку заклинателя, касались лобной ленты, словно Вэй Ин здесь, будто увидел это, возрадовался с того света, нежно расписался по сердцу каждым лепестком этой очаровательной мэйхуа. Но видел ли? Время, когда юный заклинатель пребывал в цзинши, оставаясь прикованным к постели, когда всё тело горело, когда душа изнывала и просила освобождения, тело стало клеткой, а цель – выбраться и уйти на покой. Ночь. Пред глазами злосчастная крыша, но отныне там нет Вэй Ина, нет разбитого кувшина «Улыбки императора» на земле. Ощущение, что это было вчера, что всё так же, что Вэй Ин спит у себя в комнате, ему ещё предстоит дальше проходить обучение в клане Лань, но это ложь. Тщетны все попытки сердца, вовсю кричит разум, что это ложь, так стоит ли заткнуть его, дать сердцу крикнуть, что есть силы? Разве можно сердцу приказать? Можно его вырвать из груди? А хотелось бы? «Если, вырвав его, сотрутся все воспоминания об этих глазах, о низком голосе, о тонких пальцах, такой же тонкой талии, о красной ленте, вьющейся по ветру, об угольном ханьфу, тогда лучше жить всю жизнь. Беспощадно. Зато лучше, чем бессердечно». Комья снега были и тут, и там. Снег всё шёл, явно не собирался прекращать ложиться на тропы, на крыши. Лань Чжань сидел, колени уткнулись в снежную подушку, принимая на себя вес гуциня. Все мысли в один миг придавило, воздух выбило из груди, а спину накрыло заснеженным одеялом, когда дрожащие пальцы приспустили ханьфу с плеч, оголив их. Снова запела, заголосила Хуанхэ, разбередив свежие раны. Сегодня Ванцзи вновь плескался в кипятке, чтобы уже ночью окунуться в зимнюю прохладу. Это напоминало ему о грани. Жизнь без Вэй Ина – жизнь ли? Не в Диюе телом, но душой. Не в мире живых душой, но телом. Застрявший здесь, потерявший в какой-то момент весь смысл. Раньше это были правила. Всегда был клан, его устои, законы, всё по расписанию. Это облегчало жизнь Ванцзи на самом деле, потому что так ведь было правильно, это то, что было принято, что передавалось из поколения в поколение. Было ли это действительно правильно? Проще жить по графику, как решили когда-то за тебя, по установленным правилам. Жить свободно, сделать выбор в пользу себя, любить – сложно. Что верно? Где белое, а где чёрное? Почему ответы пришли так поздно? Если бы он знал, что ответы на эти вопросы имеют настолько высокую цену – смерть, то никогда не задавал бы их. Пальцы легли на струны, провели резко, тело пробило судорогой и болью, так что вышло смазано. Дыхание сбилось, голова чуть склонилась. Лань Чжань провёл по струнам снова, уже более нежно, вскинув голову, распахивая глаза, глядя прямо на крышу, где когда-то был Вэй Ин. Снежинки кружились, зазывали в свой танец, словно шептали и отбивали ритм плескавшейся Хуанхэ, воды которой бились о камни. Стекала бережно и неторопливо песнь «Расспрос», как стекала горько и бегло слеза по щеке. Идеально отточенная песнь. Так некстати. Ненужная слеза. Уже не первый день Лань Ванцзи здесь, играет «Расспрос», одаривает тяжёлым взглядом крышу, молясь Небесам только об одном. – Где ты, Вэй Ин? Собственный голос стал чужим: дрожащий, ломающийся в конце. Он был один в этом заснеженном царстве. Сидел в одиночестве, позволяя снегу забраться прямо в раны, бинты он предварительно снял. Снег тут же багровел, сливаясь с кровью. Никогда и никому не посмел бы дать увидеть это. Ханьфу местами прилипло, слилось с красным. Белый терялся, уступал, сдавался этим кровавым шипастым розам, заставляющим раны болеть, но Ванцзи лишь расправил плечи, отныне ни разу не позволив дрожи одолеть его. «Расспрос» уже второй раз. Пальцы налегали на струны с двойной силой, глаза прикованы лишь к крыше. Снег пошёл пуще прежнего. Его нет. Третий раз. Ровная спина. Палец зацепился о струну, кровь проступила, оставляя следы на ней и остальных. Песнь ещё громче, ещё массивнее, тяжелее. Его нет. Пятый раз. Сегодня ему было мучительно больно, когда приснился сон. Вэнь Чао, который сбросил Вэй Ина на Луаньцзан. Эта мерзкая улыбка, уродливые пальцы, разжимающие ворот ханьфу, а следом оглушительный крик. Каково ему было всё это время? Что сотворила Луаньцзан? Его не было рядом. Лань Ванцзи даже не знал, какие муки испытывал тот, кто полюбился сердцу. Сама мысль: пока он всё это время был здесь, тот был, точно, в самом Диюе один на один с его ужасами. Всё же снова дали о себе знать бесполезные и безрассудные думы. Лань Ванцзи всегда справлялся, умел и привык держать голову холодной, допускать минимум мыслей, но что делать, когда в жизнь ворвался тот, кто заставил всё пересмотреть, задуматься об этом, а теперь этого единственного луча более нет? Всё-таки сбился со счёта. Пальцы саднили. Останутся новые мелкие шрамы и пусть. Спина горела, а волосы подобно сосулькам свисали к ногам. Он смотрел на крышу и совсем перестал моргать. Его нет. Опять. Уже который день. Где твоя душа? Где ты? Мой Вэй Ин. Возлюбленный. – Ванцзи, так ты решил? – Лань Сичэнь видимо спрашивал уже не первый раз, но второй господин Лань совсем потерялся в дымке воспоминаний. Его снова сбили с мысли, но, может, оно к лучшему в этот раз? – Мгм. – Объявишь позже? – Мгм. – Как скажешь, – глава Лань поставил пиалу на стол, укладывая ладони на колени. Его взгляд буквально излучал тепло, уголки губ никак не опускались вниз. – К вечеру я и дядя будем ждать вас. Нельзя было не подметить, как изменился младший брат с тех самых пор, как в Гусу Лань появился малыш Вэнь Юань. Ванцзи стал заметно радостнее. Эта сердечная рана затягивалась, но она никогда не сойдёт, оставит свой след в виде шрама и ноющей боли, когда пронзит его очередное воспоминание. Однако Ванцзи никогда не уходил в тоску с Юанем, рядом с мальчиком он всегда был сам при себе, тот же праведный второй нефрит Лань во плоти. Лань Сичэнь, наконец, смог выдохнуть, переживания за брата никуда не делись, но ребёнок действительно стал тем фонарём, что ведёт за собой, не давая заблудиться. Он стал таковым для Лань Ванцзи. Фонарь. Как Вэй Ин. В Гусу пахло цветами. Аромат разносился от ветвей деревьев, доходя до цзинши второго господина Лань, но уже внутри терялся под натиском сандаловых благовоний. Рука Лань Чжаня уже потянулась к дверце, как вдруг та открылась, а придерживали её детские руки. На пороге стоял Юань, ярко улыбающийся для своего гэгэ. – Входите, господин, – звонко прощебетал он, отодвигаясь, вытягивая руки и совершая поклон. Ванцзи еле заметно приподнял уголки губ, лицезрев эту картину. А-Юань учился всему очень быстро, потому совсем скоро привык к поклонам, к обращению более формальному, чем гэгэ, – хотя всё-таки иногда у него это вырывалось, но Лань Чжань иногда не реагировал, а иногда деликатно и с укоризной это подмечал – к ханьфу и к своей лобной ленте. Маленькая белоснежная лента, расшитая облаками, красовалась на его лбу, концы которой терялись в волосах. Именно Лань Чжань стал тем, кто взял её, а затем повязал. Отныне это был малыш Лань Юань. Лань… Ванцзи не знал, каким словом описать то, что теплилось в душе в момент, когда ребёнок сидел перед ним на коленях спиной, выпрямившись и сложив ладони на коленях. Ему это напомнило времена, когда он был таким же крохотным, сидел в таком же положении пред комнатой матери. Ждал. Но её не было. Напомнило, как сидел ночами, сдавался зимней прохладе, очерчивал Ванцзи пальцами, не щадил сил и играл раз за разом «Расспрос», доходя до тридцати трёх. Ждал. Его не было. Маленького Юаня привлекала эта интересная белая ленточка, пальцы сначала жаждали коснуться, в какой-то момент даже зацепили и чуть оттянули вниз. Ванцзи тогда опешил, чуть прикрыл глаза, продолжая держать ребёнка на руках, а затем вновь взглянул в светлое личико, проговаривая не так, как обычно, а так нежно, мелодично и даже убаюкивающе. Вспомнил Его. Они одинаковые. Как же они похожи. – Нельзя, Юань. – Почему, гэгэ? – тонкий голосок, словно перо опустилось едва на плечо, чтобы его тут же сдуло. – Лобную ленту может трогать только человек, что предназначен тебе Небесами, – одна ладонь после этих слов со всем трепетом и любовью прошлась по спине мальчика, слегка поглаживая, а взгляд зацепился поочерёдно за каждую деталь на лице. Взгляд, что полон нежности и любви к этому маленькому чуду, что двумя руками вцепилось в него, потащив на себя, оттащив от Диюя, смердящего кровью, как можно дальше. – А ты уже встретил такого? – эта детская непосредственность. – Встретил. В цзинши царила гармония, сандал привычно объял её. Лань Юань сел на подушку, наблюдая за Ванцзи, что сел напротив него. Стол был скромно накрыт, как и подобает. Взявшись за рис, началась трапеза. – Гош-шподин, а мы сегодня… – пришлось помедлить, чтобы проглотить ложку риса. – …сходим к кроликам? – Запрещено говорить, – Ванцзи поднял взгляд, встретившись с глазами мальчика, спускаясь затем им на стол. Порой Юаня удручали правила, но он мирился. Зачастую. Этот богатый гэгэ, как он когда-то его назвал, как-то заинтересовал, хотелось слушаться его, следовать за ним и цепляться иногда к ноге, выражая свою искреннюю привязанность. Здесь мальчик тоже смирился, вздохнув и принявшись дальше молча есть. – Сходим, – не сразу, но вскоре неожиданно Лань Чжань заговорил после выпитого им со стола отвара. Мальчик просиял, продолжил есть уже быстрее, пока не заметил весьма говорящий взгляд Ванцзи, так что пришлось всё же сбавить обороты. Уже вечерело, когда по тропинке ступали два заклинателя: совсем юный, невысокий и возвышающийся второй нефрит рядом. Настроение А-Юаня знатно улучшилось после встречи с пушистыми друзьями на поляне, Лань Ванцзи чувствовал, как любовь продолжала устилать израненное сердце, как смех, точно нить, искусно зашивающая глубокие раны. Он знал, что сегодня за день, куда и к кому они идут, для чего. От этого было так трепетно, так хотелось скорее оказаться там… Дойдя до порога, Лань Ванцзи взял Юаня за руку, ловя удивлённый взгляд. Это вполне объяснимо, учитывая, что ранее второй нефрит подобного не делал, по крайней мере, не так, как сейчас: маска спала с мраморного лика, проявив истинную глубину и силу плещущихся эмоций, в глазах отражалась… благодарность. Маленькие пальцы сильнее сжались, взгляд снизу вверх решительный, словно вторил ему, они будто вели безмолвную беседу. Это абсолютное и безусловное понимание одной души по отношению к другой и наоборот. Это нечто сокровенное, что Ванцзи испытывал только с Вэй Усянем, а теперь перед ним был его маленький двойник, который даже смотрел сейчас не как ребёнок, как взрослый, точно разговаривал, понимал всё, чувствовал. « – Ты спас меня тогда, богатый гэгэ. – Это не я тебя спас с той горы, а ты спас меня. Дал причину жить. » Внутри уже ждали Лань Сичэнь и Лань Цижэнь. Яркий луч солнца и грозовое облако. В один момент луч способен пронзить собой тучу, озарив всё светом. В один момент облако способно застлать собой весь свет, погрузив всех и вся во мрак. Глава клана Лань приветливо улыбнулся брату и маленькому адепту, Лань Цижэнь оставался всё таким же сдержанным, пальцами поглаживал подбородок, спускаясь к бородке. Все обменялись поклонами, Лань Юань бродил глазами по комнате, больше всего желая смотреть лишь на Лань Ванцзи, чувствуя защиту, которую в миг так захотелось получить после устремившегося на него взгляда учителя Лань. Лань Цижэнь не желал принимать в клан ребёнка Вэнь, но словесно никак решил не выражать это, его племянник пережил слишком многое, заплатил цену, которую вряд ли бы смог заплатить даже он сам. Наказание все равно последовало за выбором в пользу того, чтобы Юань остался. Лань Чжань простоял тогда на коленях один день и одну ночь в безмолвии возле входа в Облачные Глубины. Пожалел ли он об этом? Ни разу. Все замерли. Ванцзи вышел чуть вперёд, смотрел прямо, был полон сил и стойкости. Взгляд Лань Цижэня чуть сощурился, а Лань Хуань… ты ведь на его стороне будешь всегда, ты одобришь. Ты уже одобрил. – Лань Юань. Лань Сычжуй. «Сычжуй. Сы-чжуй. Твой. Наш. Вспоминать и тосковать. Вспоминать тебя. Тосковать по тебе». Лань Сичэнь выдохнул, еле заметно кивая, ресницы дрогнули, взгляд опустился ниже, встречая ребёнка. Не удивлён. Знал. Чувствовал. Понимал. «Вспоминать и тосковать» – конечно, именно это имя прекрасно подходило тому, кто вернул с того света, кто отражение его возлюбленного, кто дал вкусить жизнь, вдохнул её одним своим видом, смехом, озорством и непоседливостью прямо как когда-то тёмный заклинатель, канувший в лету. Лань Цижэнь приподнял бровь, пальцы так и замерли на бородке, тихий вздох был красноречивее любого слова. – Это окончательное решение? – Да, – отрезал. Лань Ванцзи чуть повернулся, огляделся на мальчика, снова безмолвно общался с ним, звал, говоря, что всё хорошо, он в безопасности. Ныне Лань Сычжуй подошёл, вставая рядом, взор пал на главу клана. – Твоё второе имя – Сычжуй. Таково решение Ванцзи, поскольку он привёл тебя. Нравится имя? – глава клана Лань чуть склонил голову, дружелюбно улыбаясь. – Нравится, – снова улыбка на лице. Мальчик, что всегда с улыбкой на лице. Как же это напоминает кое-кого. – Мне всё нравится, что господин делает и говорит, он для меня и гэгэ, и отец, – дивная детская непосредственность во всей красе. Именно сейчас Лань Чжань окончательно понял, что перед ним его маленький спаситель. Сердце заныло, чтобы тут же утонуть. Трескался фарфоровый лик, приподнимались незаметно уголки губ. Это маленькое чудо сказало так естественно, выдохнув всё разом, даже не осознавая до конца, как это затягивало, оглушало, дало понять в очередной раз, что всё сделал правильно. Две души, что когда-то помогли друг другу. Две души, что когда-то спасли друг друга. Две души, а объединил их когда-то один человек. Две души.

• • •

Первый год. Третий. Седьмой. Двенадцатый. Год за годом, одна глава сменяла предыдущую, расписывалась в конце, отмечая, что ещё один год был прожит без него. Сначала в жизни были пёстрые цвета, близкие к тусклым, они не выделялись и ничего не выражали, пока в моменте не сверкнул перед глазами терракотовый, что маячил, точно самый сладкий плод, так хотелось попробовать его, вкусить, чтобы раскрылся в полной мере вкус, который – уверен – просто б… божественный. Потом в жизнь пришёл алый и… Нет. Не пришёл. Ворвался. Вломился. Вторгся. Ударил мечом, чтобы утопить в Хуанхэ. Всё? Конец? Вот такая она – жизнь? Но Небеса дали распуститься хрупкому и нежному пиону в его сердце. Отступила зима, растаял лёд, высохли лужицы. Сухая тропа, ведущая в жизнь. Не тьма больше. Рядом с ним, на его глазах, он сам же растил свой свет. И сейчас этот свет находился в опасности, мог погаснуть, нужно было его сберечь всеми силами, не дав исчезнуть. Напротив Лань Ванцзи сидел Цзян Ваньинь. В Ступнях Будды было тихо, но клубнями дыма налегала напряжённость, совершенно не было желания находиться здесь и с ним, однако это «не хочу» в который раз было безоговорочно откинуто этим «необходимо». Юные адепты клана Лань до сих пор ничего не сообщили, как и не сообщил такой же молодой господин Цзинь Лин своему дяде. Непоколебимый второй господин Лань. Величественный Ханьгуан-цзюнь. Его лик – мраморное изваяние, его кожа была соткана изо льда, а глаза полыхали ярчайшим янтарём, казалось, огнём, однако всякий посмотревший утверждался совершенно в обратном, словно холод и мгла охватили, превратили в ледяную статую. Ладони лежали на коленях, рядом, в ножнах покоился Бичэнь. На своём же месте был и его семиструнный Ванцзи. Гуцинь… В голову вот так, совсем незаметно закралось воспоминание. Пальцы уже не такие маленькие. Ровная, как осиновый ствол, спина. Взгляд более осознанный, спала вся отвлекающая дымка. Дивная лобная лента с плывущими облаками. Для Лань Чжаня представшая картина была чем-то похожим на благословение Небес, что довелось увидеть. Нет. Не просто увидеть, а быть частью, приложить руку к её воплощению. Лань Сычжуй опустил осмысленный взгляд на лежащий перед ним гуцинь. Всматривался. Изучал. Анализировал. Интерес и восхищение – невооружённым взглядом. – Не спеши. Помни о ци, – голос спокойный. – Сосредоточься. Не резко. Лань Ванцзи сидел совсем близко, произносил, как мантру читал. Немного отстранившись, он сам пригладил струны уже своего инструмента, пальцы прошлись от середины по их концам, выравнивая, чувствуя натяжение и силу. Стоило поднять руку, как разлетелась по цзинши изящно ровная, мелодично звонкая часть «Расспроса». Движение отточенное, уверенное, резкое, словно пронёсся в миг светлячок, но такое плавное, что камень, брошенный в воду, не заставил её всколыхнуться, не смог пробудить, пролетев, оставаясь незамеченным. Лань Сычжуй весь просиял, на глазах излучал тепло, дело явно было даже не в золотом ядре. Кивнув, он поднял взор на Лань Ванцзи – такой же полный восхищения и восторга взгляд, как прежде. Глядя на этого ребёнка, иногда второй нефрит Лань думал о глазах. Взгляд. Что способно так завладеть сердцем и душой, что потеряет взгляд всякую искру жизни? Что больнее дисциплинарного кнута? Что хуже зимних ночей на улице в одном положении и в молчании? Что ужаснее заточения? Что страшнее клейма на груди, собственной горелой плоти? Всегда стоило прийти этим вопросам в очередной раз, как ответ тут же махал рукой, никуда не уходил, ждал, когда снова до него доберутся. «Я бы прожил это всё снова, если бы только ты…» Разнеслась по цзинши песнь. Она была почти похожа на ту, что прозвучала ранее. Всё же слегка быстрее, чем нужно было. Разнеслась по цзинши песнь. Она была другой. Она была волшебной. Она выражала собой всю спесь чувств, говорила то, что не получалось сказать словами. Слова к мелодии сами всплывали в голове.

«…я готов ждать всю жизнь,

если ты хоть раз обернёшься и посмотришь на меня…»

«…хочу… взять тебя за руку…»

«…чувства под светом луны…»

Всё вокруг остановилось, будто жизнь покинула окружающее, земля ушла из-под ног, Небеса уронили и тут же подняли, подкинули выше. Цзинши? Он не в цзинши. Юань и «Расспрос»? Нет. Марево туманное растворилось, он всё ближе подбирался к источнику звука. Становилось всё фальшивее, натянутее, но смысл ведь тот же, суть одна. Эхом отдавались слова, подкидывало сознание фрагмент из пещеры Черепахи-Губительницы. Ванцзи на коленях, пальцы невесомо оглаживающие влажный лоб, заправляющие за уши непослушные грязные пряди волос, и голос, украдкой напевающий песнь. Разнеслась по пещере песнь. Она была незнакомой, робкой, ведь впервые у неё появился слушатель. Она была немного неуверенной, незаконченной. Она тихо лилась прямиком из сердца, пока этот слушатель тихо спал, переживая лихорадку. Ещё ближе. Ещё быстрее. Громче. Кипела в жилах кровь, золотое ядро пылало, а разум ещё не пришёл в себя и придёт ли? Его оглушило биение сердца. Его затопили воспоминания. Более тринадцати лет в узде, затянулись раны. Он вырос, пошёл дальше, жил, растил ныне Сычжуя, сумел восстановить репутацию в родном клане, получил титул. Эти раны затянулись, а шрамы… А шрамы могут дать о себе знать спустя тринадцать лет? Могут. Разнеслась по горе Дафань песнь. Она отличалась, была фальшива, но, увидев инструмент, на котором она исполнялась, отпали все вопросы. Она была до боли знакома. Она была все равно такой же, как её когда-то пел Лань Ванцзи в пещере. Этот некто упёрся в грудь, украдкой обернулся, бросил взгляд, прекращая играть. Этот некто тут же губами прижался к бамбуковой флейте снова, чтобы сыграть ещё быстрее, чтобы довести дело до конца. Какое дело? «Вэй Ин…?» Лань Ванцзи держал совсем тонкое запястье огрубевшими от игры на гуцине пальцами. Взгляд янтарных глаз был холоднее глыбы льда, губы плотно сжались в тонкую линию. Стоило продолжить играть Ему, стоило снова услышать песнь и теперь увидеть исполнителя, как пальцы сжались сильнее, практически грозили сломать это запястье… хрупкое… родное. Что-то такое родное. Разум ещё дремал, хотя нет. Разум кричал, что Вэй Ин. Вэй Ин. Вэй… А сердце пропело уже нежно. А душа ещё была в смятении. А в янтарных глазах мелькнула горечь. Пронеслись разом и осень, и зима, и весна, и лето. Лёд растаял. Пробудился огонь. Этот некто… Навсегда убрать. Перечеркнуть. Размазать, чтобы ни одной буквы видно не было. Вэй Ин. Вэй Ин смотрел на него, сам же замер, выронил флейту. Немного перестарался с силой, Ханьгуан-цзюнь. Сжал чересчур сильно. «Я думал, что ты не слышал. Думал, ты не запомнил. Помнишь. Это точно ты. Вэй Ин. Мой Вэй Ин». Времени на раздумья практически не было, Вэй Усянь тут же схватил Ванцзи в ответ, но Ванцзи… Ах, было ли сейчас что-то важнее? Со стороны могло показаться, что второй нефрит Лань совсем растерялся, лишился последних остатков здравого смысла, но как себя вести, когда воочию сгорало это едкое воспоминание чёрных с красным нефритов, покрывалось пеплом, утопая в серой дымке. Обычно туман путает, утягивает в свои мягкие лапы, хлещет в спину, заставляя окончательно потерять тропинку, ведущую к выходу. Он коварен, искусен, тонок, однако в тумане, что поселился в этих глазах, Лань Чжаню так сильно хотелось увязнуть, потому что знал точно, что не затерялся бы, что эта пелена вывела бы к свету, что эта пелена и есть тот самый свет, который тринадцать лет бесповоротно и чудовищно потух, сгорел, был отобран. Свет, который стал тьмой. Жизнь, которая в миг обратилась погибелью. Всё на плечи Лань Ванцзи. Его взор не тронул ничего и никого. Только эти два серых кварца заставили сердце трепетать, дыхание сбиться, разум помутнеть. «Но как? Захватил тело? Сколько звал тебя, но не отвечал. Вэй Ин…» Цзян Ваньинь, руки. Лань Ванцзи лишь краем глаза увидел, как блеснуло сбоку нечто фиолетовое, но этого хватило, чтобы понять, что глава Цзян решил воспользоваться своим Цзыдянем. Едва Вэй Ин дёрнулся, как Лань Чжань вышел вперёд, закрыл, размещая собственный гуцинь. Мелодия выверенная, острая, без колебаний и без смятений. Так и столкнулись фиолетовый с голубым, сошлись в боевом танце кнут и гуцинь. «Защищать Вэй Ина». И вновь эта мантра. Это отныне было правилом номер один, законом, высеченным на камне. Его лицо не выражало ничего, не дребезжало тело, решительно ложились на струны пальцы, отбивая мелодию, не поспевали за сердцем, что уже назначило свой ритм, колотилось, точно после ночной охоты на ту злосчастную хули-цзин. В какой-то момент сзади послышался шорох, а сразу за этим послышался звонкий удар. Прекратился танец, из-за завесы ловко вильнуло напряжение, было заглушено болезненным стоном и последующими возгласами. Вэй Усянь потирал несчастную спину, опираясь на своего осла, спрятался за ним, не сдерживаясь в речи. Это точно ты. «Не изгнал душу. Не захват. Жертва». Цзян Чэн времени не терял, уже подозвал адептов клана Юньмэн Цзян, что подтолкнуло Вэй Ина к тому, чтобы вновь оказаться за спиной Лань Чжаня. Ханьгуан-цзюнь повернулся к нему, в глазах плескался спокойный янтарь, не грел и не одаривал хладом, просто был. Ты всё такой же шумный. Лишь бы больше не наступала тишина, лишь бы больше ты не умолкал. Вот и голос подал Лань Сычжуй. Сказал то, что нужно, как нужно. Это правильно. – …всё указывает на то, что тело Мо Сюаньюя никто не захватывал. И раз так, то зачем Вам понадобился такой незначительный человек, как он? Наблюдая за этим действием, Ханьгуан-цзюнь походил на скульптуру. Грациозность. Изящество. Утончённость. Всё в одном лице. Перекидывались между собой Вэй Ин и Цзян Чэн, пока не услышали уши… – Мне очень нравятся такие мужчины, как Ханьгуан-цзюнь. Бесстыдник. Беспризорник. Б… Хорошо. Второй нефрит Лань обернулся к нему, лицо такое же беспристрастное, низкий голос заставлял тело покрыться мурашками. – Ты сам это сказал. «Когда я повернулся к Цзян Ваньиню, я ни капли не сомневался в том, что собираюсь сказать. Забрать в Гусу. Спрятать. Оберегать». – Я забираю этого человека в Облачные Глубины. «И откуда я только знал бы, что нас с тобой ждёт дальше, Вэй Ин. Мой Вэй Ин».

Ты видишь меня или нет?

Я нахожусь там –

Не печалюсь, не радуюсь.

Ты скучаешь по мне или нет?

Чувство, что находится там

Не приходит, не уходит.

Ты любишь меня или нет?

Любовь, что находится там

Не прибавляется, не уменьшается.

Ты со мной или нет?

Моя рука находится в твоей –

Не отпускает, не покидает.

• • •

Желание. Влечение. Страсть. Притяжение. Жажда. Сладость. Следующее, что всплывает в памяти – всплески воды, грубая хватка, горячее и влажное на губах – дурман ли это? Второй господин Лань прижал к себе в миг обмякшее тело, дымка от выпитого алкоголя вся тут же растворилась. Невозможно смотреть сквозь туман, видеть размытую картину, когда тот, кого так долго желал, обнимал, руками прогуливался от шеи до груди, талии и ниже, когда губы – две спелые вишни – отдавали весь свой сок. Его одежда уже впитала всю влагу, местами прилипла к телу. Дыхание перехватило, мысли разом разбились, как пиала об пол. Эти руки легли на его, Ванцзи шею. Эти пальцы касались острого кадыка, вызывая рой мурашек. Лань Чжань не смел оторваться, только не сейчас. Впился в губы с новой силой, боролся за этот поцелуй, как за последний глоток воздуха. Одинокая капля пота стекла по виску, сливаясь, теряясь. Благоразумие. Сдержанность. Терпение. Сила воли. Разум так и кричал сейчас остановиться, впивался в руки, оставляя следы, точно синяки потом будут, а сердце цеплялось за него, хватало на себя, отодвигало, изгоняло всё дальше. Не сейчас. Замолчи. Не теперь, когда ждал тринадцать лет. Не теперь, когда изящные пальцы сами потянулись вниз, сжали плоть, провели так. Ванцзи брал в руки осколки мыслей, царапался, лил кровь на одни, прижимал к себе другие. Вэй Ин, который пришёл в цзинши и спал на нём. Вэй Ин, который снял с него лобную ленту. Вэй Ин, который беззаботно сидел на ветке дерева. Байфэн. Первый поцелуй. Первый раз, когда потеряли всякое значение те четыре слова. Теряясь в осколке этого воспоминания, Ванцзи не заметил, как зубы сомкнулись на нижней губе, как на языке проступил вкус железа. – Лань Чжань! Чего ты кусаешься, как собака?! «Потому что мой». Он укусил снова. Посасывал всё ту же несчастную нижнюю губу, пока ладони оглаживали облепленную спину, рьяно сминали ненужную ткань, мечтая прикоснуться к горячей коже. Вэй Ин сделал это вновь: сомкнул пальцы на твердеющей плоти, будто одного раза было недостаточно. Чтобы кто-то додумался до такого по отношению ко второму господину Лань? Чтобы кто-то потом и посмел это осуществить? Так мог только один человек во всём мире, конечно. Куда же ты идёшь? Что ты делаешь со мной? Это действительно ты? Не играешь, не дурачишься? Не можешь ведь ты и сейчас… Сильные руки стиснули хрупкое тело сильнее, глаза – два золотых ядра – горели ярче пламени Диюя. Нет. Всё же нашёл разум эти капли благочестия, ещё находил в себе силы – эти жалкие крупицы воли – на то, чтобы держаться. Нашёл, чтобы через какие-то считанные секунды распрощаться с ними окончательно, чтобы перед глазами зацвело большими буквами: «Назад дороги уже нет». – Ну что, злишься теперь? Лань Чжань, известно ли тебе, что мне больше всего нравится, когда ты сердит… – обжигающий шёпот прямо у уха. Вэй Ин… Такой желанный, порочный, дерзкий. Бесстыдник. Беспощадный. Б… Ещё пара крупиц. Совсем немного. Полетели в воду уже мокрые угольные одежды. Полетело к чёрту всякое самообладание. Полетело и растворилось благочестие. Исчезло всякое терпение. Долой выдержку. Здравствуй, исчадие Диюя. Как же долго желал. Ладонь Лань Ванцзи легла на тонкую талию, пока вторая ударила по краю бочки, и та тут же раскололась на части. Взять. Любить. Беречь. Хранить. Держал Вэй Ина на руках, нёс к кровати. Так спешил, так хотел впитать каждый момент. Только Вэй Ин хотел приподняться на постели, как Лань Чжань придавил его сверху. Само изящество, благородный, правильный и чистый Ханьгуан-цзюнь. Сейчас это были просто слова. Это были просто слова, ведь чистый ли господин, который нетерпеливо тянет, практически рвёт оставшиеся ненужным лоскутом ткани штаны, пожирая голодным взглядом изгибы лежащего перед ним тела. Правильный ли господин, который притянул для очередного томительно сладкого поцелуя, приникая теперь кожа к коже. Поцелуй слаще всех предыдущих. Лань Ванцзи спускался ниже к шее, вдыхал такой до боли любимый запах. Вэй Ин пахнул мыльным корнем, а ещё вином, лотосами, перцем. Мелкие поцелуи, переходящие в голодные, разлетающиеся по цзинши влажные звуки. Добивал. Добивал своей инициативой. Эти красивые пальцы легли на загривок второго нефрита, приблизили к себе, пока пальцы другой руки оставляли за собой пятна – подпись – на спине. Такой предусмотрительный. Лань Ванцзи прильнул вновь к губам, поддаваясь в этой схватке меж лепестками, позволял себе немного уступить, пока Вэй Ин напирал, раздирал его уста, языком проходился по нёбу, оглаживал дёсна, тихо постанывал, извиваясь в умелых руках. Был таким грубым здесь и нежным там: мягкие подушечки огибали шрамы от дисциплинарного кнута, что-то пытались расписать, выразить, чего не удавалось сделать словесно. Я точно канул в небытие. Элегантная талия, узкие бёдра, мягкие ягодицы. Никак не удавалось рассчитать силу, пальцы жили своей жизнью, сжимая нежную кожу до пятен, до синяков в дальнейшем. Самая красивая мелодия в жизни Ванцзи исполнялась сейчас только для него. И стоило ей прекратиться, как в голове пронеслось: «Не дурман». Это было явью. Они практически вместе достигли пика удовольствия, в унисон испустили последние стоны. Ванцзи рухнул на Усяня, его тяжёлое и горячее дыхание опаляло шею тёмного заклинателя, прямо там, где уже расцветало пятно. Одновременно буря и пустота встретились внутри одного человека. Буря, что смела всё, оставив за собой пустоту. Пустота, что вытеснила собой всякую возможную бурю. Было трудно даже разлепить глаза. Одно он чувствовал, знал, увяз в этой неизмеримой нежности: Вэй Ин сейчас оставил поцелуй на его волосах. Вэй Ин начал первым. Вэй Ин хотел доставить ему удовольствие. Вэй Ин сказал, что ему нравится, когда Лань Ванцзи злится. Вэй Ин окончательно свёл его с ума сегодня. Выдержка? Пристойность? Благоразумие? Небеса, сил не хватало ни на какие думы, из груди вырвали сердце, чтобы тут же втолкнуть с новой силой обратно, чтобы прокричать в красивейшее лицо: «Это не сон. Это явь!» А потом Вэй Ин заговорил вновь. Лань Чжань не открывал глаза, только внимательно слушал. – Лань Чжань… ты слушаешь? – Мгм. «Слушаю тебя всегда». – Я хочу тебе кое-что сказать, – замер на пару секунд. – Лань Чжань, спасибо тебе. Холод. Утрата. Тьма. Хуанхэ. Смерть. Кипяток. Холод. Лань Ванцзи резко оттолкнул Вэй Усяня от себя, оцепенение спало, дало прорваться страху, взять бразды правления в свои руки. Капля пота тяжело сбегала с виска вниз, сердце билось всё чаще. Прямо сейчас треснул барьер, что так прочно, надёжно оберегал израненную психику. Сознание обволакивал этот склизкий, до жути неприятный туман. Туман прошлого. Пахло смертью. «Спасибо и тебя нет. Благодаришь. Я уже знаю, что будет дальше. Это мгла. Я сделаю этот шаг. Покончу с этим. Не позволю. Ты больше не исчезнешь. Ты не умрёшь».

Вздымается тысяча гор,

Но птиц здесь давно уж нет.

Лежат десять тысяч дорог –

Не видно на них и следа.

Лишь в лодочке старый рыбак,

В соломенный плащ одет,

Закинул, согнувшись, крючок,

А снег всё идёт – холода.

Мраморный лик совсем потерял какие-либо краски, окончательно побелев, но взгляд – глаза всё ещё светили подобно фонарю, освещавшему путь с неба. Он оттолкнул, чтобы вновь не почувствовать того вкуса утраты любимого человека. Каков он? Нет, это не тридцать три удара дисциплинарным кнутом. Это смесь вина, острого перца, лотосов, в которую влили уголь, кровь, приправили криками боли, добавили щепотку тех пробирающих слухов. А слухи были таковы, что Вэй Усяня разорвали на тысячи кусочков его же собственные призрачные солдаты. Лань Ванцзи каждый раз прикрывал глаза или вставал и уходил, как только эта капля яда гу пробиралась в его организм с целью отравить разум, потому что сердце здесь главенствовало, оно говорило, что нет более смысла копаться в том, как умер, есть только смысл в «Расспросе», что второй нефрит играл ночами, чтобы узнать, где душа. Где ты, мой Вэй Ин? А теперь Ты здесь. Молодой господин накрыл его белыми одеждами, встал, практически выдернул себя с этой кровати и принялся одеваться. Пальцы подрагивали, глаза так и норовили вернуться к тому, кто бережно вложил… Нет. Явно не так. К тому, кто самолично раскрыл его сжатые в кулаки ладони, и втолкал в них смысл. Жизни, бытия, существования. Как угодно. Но боялся повторения. Только всё наладилось. Небеса не могут сделать это вновь – искалечить только излеченную душу. Или могут? – Лань Чжань, ты… пробудился от вина? – Мгм, – едва ли слышно. Совсем тихо. Что сказать, если пробудился уже давно, потому что не посмел бы дать себе видеть Вэй Ина таким открытым, отзывчивым, нежным сквозь сизый алкогольный дым. Даже сейчас тело горело в тех местах, где тонкие пальцы проходились, где проминали кожу. Они так и сидели: Лань Ванцзи спиной к нему, Вэй Усянь, глядящий на эту самую спину. Когда послышался шум, Ванцзи всё-таки обернулся, посмотрел. Взгляд напротив него… Почему такой испуганный? Что… Вытянув руку, второй нефрит явно не ожидал того, что вслед за этим Вэй Ин чуть ли не вскрикнет, отпрянет, будто эта рука была гадким отродием, которое не то, что казаться, даже видеть не хотелось. Так и замер с висящей в воздухе рукой, застыли пальцы в немом желании прикоснуться к реальности, убедиться, что нет, не сон, не кошмар. Эта явь прогнала его, выдернула и стремительно теряла свои краски, становясь всё мрачнее. Вот так прощалось солнце, уступая луне, так быстро падали вокруг острые камни и всё приближались, уменьшали пространство, сдавливали сам воздух. Он смотрел на Усяня теперь в упор, не отворачивался, когда тот было начал. – Слушай, Лань Чжань, похоже мы оба слишком много выпили сегодня. Ты уж извини. Тишина в ответ. – Но тебе вовсе незачем чувствовать себя виноватым. Э… для мужчин нормально иногда так делать. Пожалуйста, не принимай произошедшее близко к сердцу. «Нет, теперь не могу молчать». – Нормально? Тишина в ответ. – Не принимать близко к сердцу? – Прости. «Нормально так делать. Не принимать близко к сердцу. Снова дурачился? Это было просто игрой? Шуткой? Очередная забава. То есть… очередная. Снова. Ребячество. Игра». «Но ведь рядом. Ведь Небеса услышали молитвы, вернули Тебя мне. Но «Спасибо» – такое гадкое, склизкое. Снова уйдёшь? За что это наказание? Всякий Диюй, дисциплинарный кнут, тавро будет менее болезненным. Я знаю это». Если ранее мирился, то здесь, когда ведь видел своими глазами, чувствовал всем телом тепло чужого тела, слышал горячий шёпот, дыхание, что заботливо кутало шею и там, за ухом… Ванцзи чувствовал… гнев? Печаль? Разочарование? Брешь в сердце. Хотелось… чуть коснуться? Ударить? Прижаться? Схватиться. Как ты только можешь? «Как ты только можешь? Как ты можешь? Как можешь? Как?» «Как тебе пришло в голову сказать при брате и Цзинь Гуанъяо те слова? Этого ведь не может… быть». Времени не было. Снова его мыслительные думы прервали. Цзинь Гуанъяо всё сильнее стягивал острую струну на тонкой шее Вэй Ина, побежали капли крови, преобразовываясь в алые ветви деревца. Я снова должен видеть, как тебе больно? За что меня вновь хотят покарать? Вэй Ин был сейчас так близко и так далеко. Его губы, точно два самых нежных лепестка, сейчас приоткрылись, испуская просьбу. – Лань Чжань, нет! Не отходи! «Но я отошёл, чтобы тебе не было больно». Цзинь Гуанъяо перекинулся ещё парой предложений с Вэй Усянем. Этот мерзопакостный рот, отравляющий своими речами, никак не собирался закрыться. Но Лань Ванцзи продолжал смотреть только на Него. Он вернул Бичэнь в ножны, как потребовал глава клана Цзинь. Сделал всё для того, чтобы в следующую же секунду увидеть новые кровяные ветви, струящиеся к вороту ханьфу, и услышать тихий болезненный стон. Кровь моментально отлила от лица, проявился во всей красе мраморный белоснежный лик, что полон изысканной красоты, но при каких условиях, в какой ситуации – точно красота до ужаса. Из-за ужаса. «И я выполнил очередную просьбу. Запечатал собственные духовные силы». «Как тебе пришло в голову сказать при брате и Цзинь Гуанъяо те слова?» – Лань Чжань! Лань Ванцзи! Ханьгуан-цзюнь! Я… тогда я… по-настоящему искренне хотел лечь с тобой в постель! – Вэй Усянь выпалил это, вдохнув полной грудью. Смятение. Пропасть. Не Диюй. Небеса. Второй нефрит Лань так и застыл, глядя в два серых кварца. Руки висели по швам, ноги вросли в землю. Всё вокруг потеряло движение. Всё вокруг абсолютно исчезло, стало бесцветным, чтобы сразу после цвета стали ярче в тысячу раз от избытка непередаваемых эмоций, потому что Вэй Ин прижался так крепко, обнял за талию, словно это самое ценное, что у него было. Непослушные пальцы тёмного заклинателя сминали белоснежные одежды дасюшена, взгляд метался по лицу светлого. Ванцзи… не знал, что делать. Стоял, как изваяние, пока в душе происходил самый настоящий раскол. Сейчас окончательно рушился барьер, что так бережно разделял воспоминания. Трещина всё шла, Вэй Ин всё продолжал говорить. – Я сказал, что по-настоящему искренне хотел с тобой… Лань Сичэнь прервал их. Что ж, выглядело всё действительно так абсурдно и непонятно. Беспечно. Раздор… в душе. Что за речи? Опять играешься? Долго ли собираешься забавляться? Почему ты… Я ведь говорил о своих чувствах. Не отвечай взаимностью, но зачем… Почему? Начался дождь. Сейчас все находились внутри храма богини Гуаньинь. Величественный Ханьгуан-цзюнь уселся на подушку, прикрыв глаза. Он присел вместе с Вэй Усянем, тут же прикрывая глаза, ощущая полное слияние с дождём снаружи, но в его душе сейчас явно главенствовал сильнейший ливень, что грозился промочить до нитки. Инициатором этого ливня был именно тот, кто сидел подле него. Алая лента, струящаяся по ветру, чжунъи багрового цвета, что спрятано под верхним одеянием ханьфу, искусные пальцы, что постоянно вертели Чэньцин, а его улыбка… его улыбка. Это звёзды, Вэй Ин… Да. Снова оно как наяву. Именно так. И сейчас Ванцзи сдавался этой картине, он сдавался Ему, чувствуя, как неугомонное сердце не затихает. Так и слова из уст Вэй Ина полились, точно вода, под этим градом молодому господину Лань было крайне шумно, но все равно это изречение отдавалось гулким эхом, ударяло в гонг, заставляя распахнуть два янтаря, одарить не удивлённым, а шокирующим взглядом. Лань Ванцзи пожирал взглядом, впитывал в себя каждый Его взгляд, каждое движение, каждое признание, потому что… – У меня в самом деле очень плохая память. Очень многое из того, что случилось в прошлом, я совсем не помню. Произошедшее в Безночном городе и несколько дней спустя… я нисколько не запомнил. Начинается. Смятение. Пропасть. Не Ди… – Ты замечательный. Ты нравишься мне. Лань Ванцзи, казалось, оглох и онемел одновременно в эту же секунду. – Ты замечательный. Ты нравишься мне. Первый удар прямо по сердцу. – Сердце радуется при виде тебя. – Сердце радуется при виде тебя… – судорожный вздох. А ледяная ладонь рьяно отбивала тонкие пальцы, что заботливо касались лба. Второй удар по сердцу. Лань Ванцзи чувствовал, как дождь практически закончился. Нет, не снаружи, а тот, что бушевал изначально в его душе. – Люблю тебя, хочу тебя, не могу без тебя, всё-что-угодно тебя. – …люблю тебя… не могу без тебя, – ноги окончательно потеряли какую-либо силу, тело подкосилось, свободная рука Лань Чжаня впилась в прохладный камень, чтобы окончательно не рухнуть. – В-всё-ч-что-угодно тебя, Вэй… Ин, – голос дрожал, а глаза предательски стекленели, наполняясь слезами. Как же не вовремя эти слёзы. Это окончательный удар. Он пришёлся в сердце. Он пронзил его насквозь. Он тронул глубины его души. Он вернул его в ту самую пещеру. Он разворотил душу, вывернув её наизнанку, усыпил какие-либо думы. Само осознание поразило Ванцзи. Осознание того, что любимый человек ничего не запомнил, сам об этом же и сказал, но его сердце, его душа… помнили каждое слово, что тогда шептал Лань Ванцзи. Они помнили точь-в-точь, слово в слово, даже не понимая это. – Я хочу всю жизнь ходить с тобой на ночную охоту, – Вэй Усянь сложил три пальца вместе, указал на небо, на землю, затем приложил к сердцу. – И ещё каждый день делить с тобой ложе. Я клянусь, это не какой-то спонтанный порыв и не глупые забавы, которыми я дразнил тебя раньше, и тем более благодарность здесь ни при чём. В общем говоря, никакой другой ерунды. Ты просто по-настоящему нравишься мне, нравишься так, что я хочу делить с тобой постель. Не хочу никого, кроме тебя, никто не сможет заменить тебя. Можешь делать со мной всё, что хочешь, как хочешь, мне всё нравится, лишь бы ты только пожелал со мной… И добили сердце и душу Ванцзи. Духовные силы были запечатаны, но золотое ядро будто искрилось во всей своей мощи, горело всё тело, отзывались старые шрамы на спине и давно полученное клеймо на груди. Лились и лились слова, как слетали с алого пиона по ветру лепестки. Услышать собственные слова с чужих… Убрать навсегда. С родных, любимых уст. Услышать спустя тринадцать лет от того, кто был уверен, что все воспоминания утеряны, а оказалось, что застряло там, в глубинах души, прошло сквозь годы, въелось в нутро, чтобы заставить тело Лань Чжаня покрыться мурашками, чтобы тот обнаружил, что дождь окончательно прекратился. Прекратился только в его душе, но усилился там, снаружи. Разразился ливень, втолкал своего друга – ветер – в храм, чтобы тот накрыл собой всякий огонь свечей, чтобы подарил тьму, в которой теперь не было страшно вовсе, в которой было томительно хорошо, спокойно, словно следовала она всё это время, как верная спутница, но не с целью навредить, хотела выждать этот самый момент, что происходил сейчас. Лань Ванцзи прижал Вэй Усяня к себе – теперь он вёл себя так, словно цеплялся за нечто сокровенное, а ведь так оно и было – и накрыл его губы собственными. Поцелуй был сладостно горьким и горько сладким. Светлый заклинатель сдавался тёмному, утопал в море любви и нежности. Пальцы легли на спину, дёргая угольное ханьфу, затем сразу пригладили. Он отстранился от припухших губ, перешёл к уху, заговорщически зашептал. – …Сердце радуется при виде тебя… – пытался отдышаться, говорил прерывисто, не до конца веря, что теперь уже он возвращает эти слова спустя долгие годы. – Да! – Вэй Ин прижался крепче, вжимался в сильное тело, будто умоляя слиться с ним воедино. – …Люблю тебя, хочу тебя… – Да! – сказал громче. Оглушил нежным звонким голосом этого заклинателя напротив него. – Не могу без тебя… Не хочу никого, кроме тебя… никто не сможет заменить тебя! – с каждым разом голос Лань Ванцзи дрожал сильнее, тело вздрагивало пуще. Счастье. Именно оно расцветало самым ярким пионом внутри него. Руки на талии Вэй Ина сжимались крепче, держали при себе это сокровище, пока оно тоже давило на спину своими руками сильнее, мощнее. Они чувствовали биение сердец друг друга. Сердце Лань Чжаня колотилось, намеревалось тотчас выпрыгнуть из груди, как из тела рвался опаляющий жар, как из глаза стекла вниз по щеке слеза, падая на шею Вэй Ина. Те тринадцать лет не были сном. Не была иллюзией боль. Было абсолютной реальностью появление когда-то в жизни луча света под именем Вэнь Юань и он же Лань Сычжуй. Вэй Ина не было по-настоящему. Вэй Ин был здесь теперь по-настоящему. Это плакала душа от счастья, что ведь прошёл путь не зря. Ванцзи был готов упасть в это пекло Диюя снова, если бы ему сказали, что Вэй Ин просто будет в итоге здесь, рядом. Он будет жить. Встретились сквозь годы две души. Две души, что спасли друг друга. Две души, что полюбили друг друга. Две такие разные, но такие похожие души. Встретились, чтобы отныне их сердца бились в одном ритме. Лань Ванцзи теперь понял: выход был найден давно. Этим выходом являлся Вэй Ин.

Он – солнце.

Он – луна.

Он – начало.

Он – конец.