Кватро и минорное появление Кьеки Шимизу

Пусть Тсукишима и может принять, что совсем немного, но уже влился в хаотичный коллектив Карасуно и даже слегка вне его, собственного дрянного характера это не изменило и вряд ли изменит одна взбучка от бести, поэтому он абсолютно осознанно продолжает быть саркастичным дерьмом ко всем окружающим парням и игнорировать девушек-менеджеров, чтобы не нарушить их тонкую душевную организацию. Мама воспитала его джентльменом, поэтому он искренне таким образом думал, и думал, что будет продолжать думать. Но, даже до встречи с Саеко Танакой или Широфуку Юкиэ, в его жизни появилось исчерпывающее: — Пнул ребенка и выглядит довольным. Кьеке Шимизу — их распрекрасному ангельскому менеджеру — стоило шептать тише, если она не хотела быть услышанной самим Тсукки, к которому и относилась вырвавшаяся характеристика (в его оправдание, пинок был метафорическим и в сторону Хинаты), но, спустя уже три месяца знакомства, Тсукишима знал, что ее мысли — острее любых его подъебов вслух. И она хотела быть услышанной. Рыбак рыбака, плут плута и все в таком духе. Итог: даже Тсукишима — по непроверенным источникам стервозная блондинка — смог завести друга, а то, что с ней идет негласное соревнование — кто больше раз за день пошлет другого нахуй, не посылая нахуй напрямую — это уже никому ненужная лирика. После драматичного прощания с его интересным соглашением, — Тсукки уверен, там даже были слезы, — Кей шел по темным коридорам школы в сторону класса, записанного на Карасуно, все еще уставший, но немного довольный вечерним приключением и целованный, когда прямо перед его попыткой открыть дверь со стороны лестницы послышалось. — Кей. Послать его его же именем — это уже новый уровень, Тсукишима даже тихо похлопал и так же тихо, но восхищенно присвистнул, пока оборачивался на стремительно приближающуюся Шимизу. Походка ее была какой-то уставшей и напряженной одновременно, абсолютно отличающаяся от той плавности, которую она имела в более удачные дни, но быстрой — сразу видно бегуна на адреналине. Когда в свете луны он разглядел разочарованное лицо, он понял, что послать его могли бы прямо, и это определенно было бы заслуженно, потому что он обещал… — …помочь мне с делами, а в итоге сосался с Куроо у фонтана. За Куроо стало просто по-человечески обидно, о нем, кажется, мало у кого высокое мнение. Или у всех просто завышено мнение о самом Тсукки. — Процитировала мои мысли, но я правда забыл. Пощади мальчика. — Он сложил руки в молитвенном жесте и даже склонился перед ней. Сантиметра на два, но можно засчитать попытку. Шимизу со смирившимся выдохом пробормотала что-то о гормональных парнях и стервозных блондинках — непроверенный источник снова в своем репертуаре, — но потом успокоилась и улыбнулась своей фасадной скромной улыбкой. Кажется, и у нее произошло что-то хорошее за вечер. — Зато за мою усердную работу Такеда-сенсей и Укай-сан разрешили мне завтра до полудня покинуть территорию лагеря вместе с любым человеком из клуба. Тсукки поднял бровь, разгибаясь из своей самой искренней молитвы: — Что за акт несказанной щедрости? Целых…сколько? Четыре часа? За это время немного сделать можно в таком городе, как Токио. — У меня только одно желание и четырех часов на него вполне хватит. — Ее улыбка стала шире, глаза прищурились за очками, Тсукишиме стало страшно, но он с таким же нетерпением ждал вердикт. — Я записала нас на столичный маникюр! Тсукишима не то чтобы удивился — в их школе, особенно с растущей лояльностью к волейбольному клубу, не было слишком строгих правил по поводу отличительных черт, но он не ожидал от образа чистейшей Кьеки такого внезапного желания. Она, будто прочитав его мысли, сразу пояснила: — Нет, ничего слишком длинного или яркого, но рядом с нами нет приличных салонов, а кататься куда-то далеко у меня нет времени. — Она осматривает свои руки, слегка огрубевшие от спортивного прошлого и усердной работы с волейбольным клубом, уже, кажется, представляя аккуратный нюд. Не спрашивайте, откуда он такое знает. Последующее молчание, длившееся секунд тридцать, дало понять, что диалог себя исчерпал, поэтому Тсукишима поспешил покинуть коридор: — Ладно, я не против. Спокойной ночи. — Спокойной, Кей. Но выглядел этот обмен репликами так обычно только со стороны, ведь для них это звучало больше как: — Я тебе потакаю, потому что провинился, но все равно иди нахуй. И соответственно: — Еще бы ты не согласился, мелочь, и сам иди к Куроо. Напоминаем: обидно просто по-человечески. Когда Тсукки все же открывает дверь и скрывается в чужом гомоне, Кьека оборачивается и начинает медленно двигаться в сторону комнаты менеджеров. Только через пятнадцать минут ей на телефон приходит долгожданное подтверждение того, что Кей заметил: — В смысле «нас»?

***

Ровно в восемь утра с Кьекой Шимизу, билетиком один плюс один и наполовину завистливыми, наполовину возмущенными взглядами на спине Тсукишима Кей покинул лагерь, чтобы ровно в пол девятого выйти на остановке перед цветастой дверью в салон красоты. Это странное ощущение, когда, идя по улицам, ты всегда замечаешь весь этот яркий декор, который эту самую улицу освежает, но никогда не задумываешься над тем, чтобы туда зайти. Какой-то ненужный и неважный отдельный мир, куда Тсукки очень повезло сегодня попасть. У него нет предрассудков — мама все еще воспитывала джентльмена, — все это просто любопытно и слегка неловко, а когда ему неловко — он выпускает из организма весь свой яд в качестве защитной реакции. — Добро пожалова-а-тьь, — как девушка на ресепшене это сказала, Тсукишима не представлял, но, помним — джентельмен и человеческая жалость к Куроо — две аксиомы. — В-вы по записи? Управление диалогом взяла на себя Кьека, ведь, если бы это сделал Тсукки, он бы сходу раскритиковал все — от ядрено-розовой стены, до пустой тарелочки, в которой должны быть конфетки, а так же его добрая душа просто воздержалась от подпитывания би-паники нервной девушки. Хотя… Неужели они с Шимизу вправду производили такое впечатление? Для него, извинитесь, они выглядели как вышедший первый раз на воздух дуэт ботаников. Бледнючие, тощие и с посаженным зрением. В целом — и правда чья-то мечта. Дальнейшие три часа прошли как в тумане, Кьека — та самая мечтающая о нюде, все-таки бахнула неоново-лиловый, а Тсукишима, воздержавшийся от чего-то парного (добрая душа умерла в момент, когда он в присутствии девушки-би-с-ресепшена сказал: я правда не ее парень), отдался выбору мастера, которая уверяла, что выбрала самые базовые цвета. Кей немного удивился множественному числу, но женщина уже начала работу, поэтому он не препятствовал. Казалось, что его мнение в этом месте не особо учитывалось, усугубляло эффект и то, что только Кьека поддерживала разговор с обоими работницами. Он не жаловался, он сразу знал иерархию, но умудриться напечатать «иди нахуй» одной рукой где-то между «сейчас вот этим накрасим» и «а теперь вот этим» ему ничего не помешало. К его сожалению и восторгу, их противостояния всегда выигрывала семпай, потому что так элегантно послать его в ответ никто бы не додумался: — Я плачу за обоих, — припечатала Шимизу, стоило работе закончиться, Тсукки хотел воспрепятствовать на протяжении всего пути до ресепшена, но когда увидел цены — запал пропал. — Кхм, — он кашлянул в кулак, высказывая уважение Кьеке после того, как оплата прошла, единственной фразой, которая пришла ему в голову. — Мамми, сорри, мамми? И Кьека смеялась. Своей победе на сегодня, разумеется. Вернулся в лагерь Тсукки с желто-розовыми ногтями и без капельки стыда.