Режущее пустословие

— Хочу записать с тобой песню. Тишина гудит в динамике, как оборванные провода под высоким напряжением. Оля слышит далёкий шум машин, приглушённый музыкой из динамиков и ощущает эту чёртову тяжесть в груди. Сердце будто выбивает кривой ритм, нарушая все гармонии, и ей безумно хочется сказать что-то ещё, но поперек горла встает ком — слова тянутся вверх, всё выше и выше, пока их не пробивают ржавыми гвоздями насквозь и оставляют скисать где-то в районе воспалённых гланд — без надежды выползти наружу и навсегда покинуть это спёртое помещение, освещённое приторным розовым светом умирающего заката. Ждать ответа невыносимо и одновременно — почему-то привычно, ведь с Темниковой по-другому не бывает: как американские горки — вечные эмоциональные качели, практически забытые после многолетней разлуки. Молчание никак не разорвать и ей безумно тошно, от нелепой дрожи в руках и звона в висках — на повторе крутится только одна, с наиглупейшей интонацией произнесённая самой фраза, вывалившаяся без спроса. Глупо выдохнутый вопрос. Оля бы с радостью выкурила сейчас, кашляя и чертыхаясь, мерзкую пачку сигарет одна за другой, но предательское жжение в животе всячески напоминало об очередном пропущенном обеде, так плотно осевшем внутри ядовитой, ненавистной грязью. И даже выпитый с утра кофе давно выветрился — развеялся так же, как и эти пустые надежды, присосавшиеся к воспаленным вискам беспросветным туманом чужого безразличия. Лёгкие просят больше воздуха, но дышать становится невыносимо тяжело; ладони предательски потеют, когда кончики пальцев скользят по гладкому корпусу телефона. Оля просто ждёт — молча ждёт ответа, хотя знает, что Лена та ещё королева драмы и никогда не спешит с решениями — ей нужно время, чтобы обдумать каждый свой шаг, взвесить все «за» и «против», просчитать все возможные последствия. Сейчас, наверное, закусывает губу, нервно теребит кольцо на безымянном пальце и думает, какая же Серябкина тупая дура. Оля просто ждёт — ждёт и знает, что короткое «нет» для неё было заготовлено давным-давно, с тошнотой режущее острыми краями ворот от любимого когда-то чужого кашемирового свитера — предательски подступающие слёзы жгут глаза, дурнота вновь подкатывает к горлу, едким спазмом режет воспалённые связки и забирается под кожу… Медленный, полный грусти и раздражения чужой вздох разрывает паузу на миллионы крошечных осколков, которыми сразу же пробивает изнутри — режут мягкие ткани внутренностей и заставляют её натянуто улыбнуться своим глупым мыслям о том, что, возможно, в них вновь разожжется искра давно угасшего пламени. Сердце бешено выстукивает неровный ритм, грозя вылететь из грудной клетки, в предвкушении той боли, которую ей снова готовятся нанести: всё будто по предначертанному — только так и не иначе, без возможности повернуть историю по другому, как же её это заебало — скрывать эмоции до последнего, чтобы в моменте не показать собственной уязвимости; чтобы потом, в ванной грязного номера какого-нибудь третьесортного отеля, громко выть, пока всё нутро не прожжёт горечью от собственных сожалений. Ей хочется просто бросить трубку, заблокировать номер и с наслаждением уснуть, понимая, что эту сумасшедшую сейчас трясёт так же, как и её когда-то. Признаться честно самой себе — у неё сейчас ни намёка на грёбаную любовь: разве можно что-то чувствовать вперемешку с литрами кофе и круглосуточными репетициями перед гастролями по стране? Скорее это навязчивая идея высказаться через строки общей песни, въевшаяся в неё назойливым зудом, от которого хочется содрать с себя всю кожу до мяса — почувствовать что-то, кроме разрывающего ее на кусочки вдохновения. В голове снова и снова проносится, складываясь в вычурную строчку нового припева, сумбурно придуманная мелодия — и мысль про фит обретает неясные очертания чего-то неизбежного и нужного — да хотя бы просто для очередного хайпа. — Ты в своём уме, Серябкина? Оля уверена: привычная усмешка трогает уголки её губ, но в глазах — на дне этих бирюзовых омутов — плещется растерянность, которую Лена тщательно пытается скрыть за маской напускного безразличия. Ей не всё равно. Ей никогда не было всё равно — Лене больно до невыносимого, но признаться в этом она не может — не хочет — даже себе. Темникова же никогда не могла спокойно высказать, как чувствует на самом деле; ей нужно было всегда вывернуть наизнанку всю боль — превратить в звенящую пощёчину; лишь бы Серябкина помнила, с кем имеет дело и никогда больше не совершала опрометчивых шагов. Глупая и жестокая, развесёлая и печальная — всё смешалось и кружится водоворотом. Почему каждый разговор напоминает минное поле? — Твой менеджер прислал отказ, и я решила обратиться к тебе лично, — сдавленный смешок срывается с полных пересохших губ — одна лишь нескрываемая горечь сквозит в словах Оли. Кажется, сейчас ей невыносимо омерзительна сама мысль о попытке договориться нормально; просьба настолько простая, настолько естественная для всего этого грёбаного мира шоу-бизнеса, но в их истории она почему-то неумолимо превращается в непроходимую чащу из старых взаимных обид и никому не нужных упрёков. Серябкина знает — чужая противная ухмылка искривит привычно надменное лицо, и, будь она рядом, острый колючий взгляд, подобно отравленным стрелам, будет в упор выпущен в её сторону — но ей нужно, как бы не было тяжело, выдержать до конца эту пытку. Только, опять же, на что она надеялась? В чём смысл раз за разом наступать на одни и те же прогнившие грабли и смотреть, как расползаются по телу синяки; всё же с маниакальной страстью продолжать совать пальцы в розетку, зная, что очередной удар током неизбежен? Всегда хотелось что-то доказать — самой себе, конечно же, что Лена не такая ледышка, какой время от времени пытается казаться — а просто боится проявлять свои чувства. Только в чём смысл, если в итоге всё равно остаётся в дураках — обожжённая и униженная? Опять всё идёт не так — очередная ошибка, и Оля давно не удивляется: разве с этой женщиной могло быть когда-то всё нормально? Разве она в принципе способна на нормальные человеческие отношения? — Приступ вдохновения в голову ударил? — срывается на привычную издёвку. Не отнять не прибавить — Лена знает, где у неё болит сильнее, и бить туда до самого победного — всегда её выигрышная сторона, как на грязных уличных играх в кости: затаятся и в конце резко ударят в спину — и всем всё ясно — теперь можно и отнимать то, что до пота собирали. Ненавистная Оле натура. Любимая творческая натура — Темникова искренне ей восхищается, ведь сама ни одной путной строчки написать никогда не смогла — остаётся лишь гордо смотреть на Олю со стороны и жадно целовать в гостиничном номере, отпечатывая на загоревшей коже немое благоговение. Лена даже нередко шутит, что совершенно тупая на ее фоне, завидуя тому, как легко у нее получается складывать слова в нужные предложения, виртуозно играть нотами и заводить толпу с полуоборота строками песен, западающим в душу миллионам слушателей. Рассвет только забрезжил и тянется тонкой полосой по горизонту, но в комнате по-прежнему царит густой полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом ночника. Лена, зарываясь носом в рассыпавшиеся по подушке русые волосы, нежно целует девушку в висок, чтобы её попытка подняться с кровати не увенчалась успехом. Плечи покалывает от шершавой ткани пледа, а пальцы нежно перебирают волосы на затылке, когда она чуть влажно целует в точёную шею — не отпускает, не даёт и на миллиметр отодвинуться — прижимает к себе так близко, как только возможно, будто боится выпустить из объятий. Оля же тихонько смеётся, тыкаясь прохладным носом куда-то в ключицу, и всё так же пытается приподняться на локте. — Ну, Ле-е-ена, — тянет обиженно, выгибаясь всем телом, чтобы вырваться из цепких рук, сжимающих в объятиях, и вдруг поворачивается к ней лицом, задерживая взгляд: Оля так прекрасна с этими растрёпанными волосами и сонными глазами — Лене невольно хочется закрыть её в клетке и больше никому не показывать. Любоваться долго-долго, ни на секунду не отпуская. Любоваться — как безумно тянет просто сидеть и смотреть, как Серябкина, позабыв обо всём на свете, строчит очередной текст на помятой бумажке — талантом, вперемешку с какой-то безумной энергией — искренне тянет и манит просто тонуть в её всепоглощающем мире. Всё тело горит от прикосновений, но Лена никак не может надышаться, не может напиться ей досыта, словно вот-вот её украдут и больше они никогда не будут вместе. — Ну же прекрати, у меня сейчас всё из головы вылетит! — жалобно шепчет, извиваясь в руках, будто маленькая непослушная змейка, но всерьёз даже не пытается скинуть цепкие оковы. Лена, с хитрым прищуром приподнимая бровь, в ответ лишь крепче сжимает её в объятиях, вдыхая до безумия любимый запах — вперемешку дорогой парфюм, гель для душа и та самая нежная свежесть, присущая только этой дурёхе. — Приступ вдохновения в голову ударил? — срывается с губ ехидный вопрос, когда Серябкина всё же настойчиво пытается выскользнуть из её рук и тянется к прикроватной тумбочке, где ждёт потрёпанная записная книжка и любимая чёрная ручка. Скрип кровати — невыносимый звук бьёт наотмашь — раздражает, заставляя дернуться в сторону Оли; рефлекторно сжимается челюсть, когда накрывает чувство собственничества. Оля что-то недовольно бурчит в ответ, но всё же не унимается — вмиг вскакивает с кровати, смешно наморщив нос и торопливо натягивая на себя что-то бесформенное и мягкое. Лене дико смешно с её нелепой походки и чего-то детского в ней — очень любит это — не сдержавшись, хватает за запястье и с силой тянет обратно, в свои объятия. — Полежи со мной ещё хоть немного вот так, пожалуйста, — просит, на удивление, жалобно, выдыхая в самое ухо и обвивая талию руками, затем — утыкаясь носом в оголённое плечо. От неё пахнет теплом и уютом, так сладко, что Лена невольно прикрывает глаза, пытаясь запомнить это ощущение счастья — кажется, ещё секунда, и всё это исчезнет, — терять невыносимо. Сердце щемит от нежности и желания, но с ними что-то настойчиво пытается сделать — так и норовит схватить зубами и разорвать на тысячи маленьких кусочков. Всё же Оля сдаётся, нежно улыбаясь и притягивая её к себе, нависая сверху; целует в переносицу и кладёт свою ладонь на шею, ощущая участившееся сердцебиение. Тепло становится обеим — всё хорошо; сейчас всё хорошо — здесь и сейчас — они вместе. Оля шепчет слова любви на ухо, на которые Лена тихонько мурлычет в ответ, прямо как любвеобильный котёнок, и разрешает отлучиться лишь на минуту. Надо бы ей проявить хоть немного силы воли, отключить этот телефон к чертям собачьим и больше никогда в жизни не слышать этот удушающий голос — и тогда бы всё стало намного проще — без надоевшей до блевоты драмы, без терзаний и всплывающих в памяти ненужных воспоминаний. — Ну согласись, Лен, — пробует снова, изо всех сил стараясь не сорваться на крик и не умолять, как последняя дура, — трек неплохой и вирусный получился бы. Давай просто попробуем, — выдавливает из себя нарочито весёлым тоном, но в глубине души всё сжимается в предчувствии скорой и неминуемой катастрофы. Серябкина понимает, что ведёт себя как назойливая муха, но ничего не может с собой поделать — ей жизненно необходимо услышать чёткий и внятный положительный ответ. В телефонной трубке тягучая пауза — Оля готова поклясться, что Темникова опять кривит губы в своей фирменной ухмылке, будто презирает всё сущее в этом мире — и, в первую очередь, саму Серябкину. Хочется просто заорать ей в трубку, сорвать голос и разбить чёртов телефон об стену — только бы не чувствовать этого парализующего страха, сковывающего всё тело. Холод пробирает до костей, а Оля всё ждёт, судорожно сжимая в руке телефон. Что она услышит в ответ — сухое «нет», насмешливое «ни за что» или та просто бросит трубку, оставив её наедине со своими жалкими надеждами? Серябкина знает: та сейчас сидит где-нибудь в своей холодной и минималистичной квартире, отложив интересную книгу в сторону, вальяжно развалившись на диване и прикрыв глаза — ей же безумно нравится издеваться, заставлять ждать, изматывать её до предела. — Ты всё никак не успокоишься, — словно констатирует факт — так сухо и отстранённо; эта безэмоциональная интонация бьёт куда сильнее, чем самые грубые оскорбления. — Так тяжело угомониться и отпустить? — звучит надменно и отстранённо, будто Лена делает огромное одолжение, снисходя до разговора с ней. И ведь, как оказалось, Серябкиной уже давно противно это постоянное: на шаг вперёд, а потом сразу два назад — её это уже до того заебало, что выть хочется от безысходности, до которой и довела сама. Признавать это — очень больно, а делать дальше так же — нет сил. Очередной круг ада вырисовывается в голове, и Оля не видит выхода из этого замкнутого пространства — будто в лабиринте — идти дальше бессмысленно, потому что окажешься там же, откуда начинал, а остановиться — значит умереть. — Ладно, зря я всё это начала, извини за беспокойство, — тихо выдыхает в трубку, чувствуя, как предательски дрожит голос, выдавая её с потрохами. — Забудь, — и тут же сбрасывает вызов, не дожидаясь ответа. После — впечатывает телефон в мягкий диван, злобно сверля взглядом злополучный предмет, но моментально меняется гнев на печаль, и Оля вскакивает с места, чтобы сделать глоток воды. Слёзы градом катятся по щекам, но она не даёт себе волю — быстро вытирает их тыльной стороной ладони, стараясь не размазать тушь. Давно пора забить на всё это — она выжимает из себя последние соки, пытаясь что-то доказать той, кому давно уже всё равно. Выбросить наконец-то из головы эту занозу, что гниёт внутри и отравляет каждую клеточку — заблокировать номер, удалить все фотографии, не слушать её песни время от времени — всё, что угодно, лишь бы хоть как-то отгородиться от Темниковой. Надоело уже так. Ей просто нужно двигаться дальше, развиваться и создавать новую музыку, а не копаться в прошлом, как старая бабка, перебирающая фотографии своих покойных родственников. Всё же до жути противно от самой себя: от своей слабости именно к ней, от своей навязчивости, от своей тупой надежды на то, что Темникова всё-таки переступит через свою гордость и пойдёт ей навстречу. Серябкина ведь опять — хоть и ненадолго — поверила в сказку, в которой, как оказалось, ей отведена роль дурочки, бегающей за прекрасным принцем, которого почему-то совсем не трогает эта наивная влюблённость. Сообщение приходит спустя несколько часов, когда Оля уже проваливается в беспокойный сон — опустошённая и измученная — в максимально неудобной позе на диване: голова нелепо запрокинута назад, из-за чего противно затекает шея, а руки, безвольно раскинувшись по сторонам, неприятно немеют от неудобного положения. Вдруг яркий экран телефона неприятно режет глаза, и сначала она раздражённо морщится, потирая слипающиеся веки, а потом судорожно вчитывается в текст: «Ладно, давай попробуем. Только учти: если что-то пойдёт не так — винить будешь только себя». Только бы не обмануться в очередной раз. Только бы не упасть вновь в ту же самую яму. Надо срочно что-то менять в своей жизни, иначе она просто сойдёт с ума. Всё — или ничего; третьего не дано.