Режущее пустословие

Мыслей у одного человека — превеликое множество; целые Вселенные сменяют друг друга, рассыпаясь звёздной пылью под сводом черепа, и там, в этом кромешном хаосе сознания, сложно отыскать что-то действительно настоящее, — в огромной библиотеке, где на пыльных полках хранятся тысячи книг: прочитанные и забытые, зачитанные до дыр и ни разу не открытые; с вырванными страницами и заумными цитатами, которые так и не получилось понять. Необъятное количество информации, бессчётное число обрывков воспоминаний, фраз, ощущений, запахов, лиц — мозг обрабатывает ежесекундно столько, что хватило бы заполнить собой все библиотеки мира, оставив на пыльных полках лишь блёклые копии чужих жизней, в то время как под черепной коробкой сгорает подлинник. И даже от бесконечных собственных потоков раздумий иногда бывает тошно настолько, что невыносимо хочется бежать куда подальше, забиться в угол, где можно спокойно отдохнуть и больше не пытаться разбираться с тем, что происходит, — до такой степени выматывают эти бездонные самокопания. Взгляд невольно опускается ниже: чужие пальцы бездумно, бесцельно теребят смятый край белоснежной простыни, видно, силясь унять дрожь — но всё безуспешно. Лена перехватывает её трясущуюся руку и выводит на ней кончиками пальцев узоры — и думает, думает, думает безостановочно, что этому, кажется, нет конца; ладонь Серябкиной — такая приятно тёплая-тёплая, чуть сухая, с едва заметными морщинками; до боли знакомое лицо с выступающими скулами изрезано морщинками усталости, обветренные полные губы поджаты в тонкую линию, а во взгляде карих глаз через плечо плещется неприкрытая тоска. Лене всегда нравилась её честность — она никогда не умела врать, только недоговаривать, и всё в ней было и есть как на ладони; открытая и в чём-то даже наивная, не прикрывая истинные чувства, всегда готовая отдать последнее — именно этим она и раздражала, и притягивала одновременно. Темникова же — вечная актриса и патологическая лгунья — запуталась окончательно в паутине вранья, что до сих пор плетёт собственными руками умело, но тягостно. Лжи у неё — как песка на морском побережье: бесчисленное множество мелких песчинок, сливающихся в одну бескрайнюю пустыню, идиотские замки из этого зыбучего и ненадёжного материала — все разваливаются под натиском неумолимых волн, смываясь навсегда в солёную морскую пучину. Подстраивать реальность под себя — было чем-то вроде зависимости, ведь правда как таковая уже давно не существует; реальность придумывает сама, — неважно, будет эта ложь во благо или на пользу только себе — главное: чувствовать себя комфортно в придуманном мире, где всё под контролем и идёт строго по правилам. В чужих правилах Лена чувствует себя настолько скованно, будто каждый вдох даётся с трудом, а в этом выдуманном мирке дышится как-то легче, свободнее и радостнее. Темникова готова утонуть во лжи, и ни за что на свете не признается, что уже давно это сделала. Врать всем — своим близким, друзьям, поклонникам, прессе, и, в первую очередь, самой себе — давным-давно вошло в привычку. Врать всем. Всегда. До последнего. Врать о том, что счастлива, что любит своего мужа, что нравится работа, что совершенно не скучает по прошлому. Ей так проще жить — зачем заморачиваться, объяснять что-то, оправдываться; проще солгать, выкрутиться, и сбросить с себя груз ответственности, поливая грязью других. Легче и лучше — и для репутации, и для себя. Темникова врёт постоянно — по любому поводу, большому и малому; и делает это настолько искусно, что сама начинает верить в собственную выдумку, как в единственную реальность. И врёт даже сейчас — поглаживая чужую мягкую кожу, она думает о том, как сильно ненавидит Серябкину за то, что та вновь ворвалась в её жизнь и похерила тщательно выстроенный хрупкий песочный домик, который так долго и кропотливо возводила все эти годы без неё. — Ты не думала, что теряешь людей не потому, что все вокруг тебя плохие? — звучит чуть приглушённо, почти шёпотом. Свербит в каждом слове обида — вязкая и невыносимая; как будто сама Серябкина не до конца понимает, что всё, абсолютно всё, зависит только от Лены, а не от каких-то там окружающих, и спрашивает потому что действительно не уверена. Но, разумеется, это риторический вопрос — разочарованная в ней Оля знает ответ давно и давит таким вопросом намеренно. Устало прикрывая глаза, Лена ощущает, как на виски давит тупая боль. Ну, понеслось — сейчас опять начнёт свои нотации читать, как правильно жить и что ей нужно делать. Этого, блять, только и не хватало. Темниковой хочется, чтобы её просто оставили в покое и не трогали — но нет же, обязательно надо расковырять душевные раны, чтобы те вновь начали кровоточить. — Если я начну перечислять… — но Лена договорить не даёт, обрывая на полуслове: — А ты не думала, что нужно сосредоточиться на песне, а не на выяснении отношений? — вкрадчивым голосом прерывает Олю, и тут же запускает свои пальцы в русые волосы — скользит нежно и осторожно. Знает же, чем взять, знает, как приручить её заново — всего лишь пара ласковых слов да немного нежных прикосновений — и Серябкина вновь растает и потянется к ней сама. Не хочется в данный момент ей ничего доказывать, сейчас Лене как никогда хорошо вдвоём — но только до тех пор, пока не приходится говорить о чём-то действительно серьёзном и важном. Потому что любая попытка откровенного разговора заканчивается одним и тем же — дикой ссорой и выплеском взаимных обид, о которых получилось забыть, пока они так долго были на расстоянии и не общались. Серябкина фыркает и пытается высвободиться из чужой хватки, придвигаясь ещё ближе к краю кровати, но Лена с силой притягивает её обратно, прижимаясь со спины теснее — не давая и шанса вырваться. — Не трогай меня, — тихо, но с напором, произносит Оля, игнорируя насмешливое хмыканье сзади, и дёргается, но Лена продолжает — нагло и демонстративно; мягким движением убирает чужие волосы в сторону и выцеловывает каждый миллиметр кожи шеи, вызывая приятную дрожь по всему телу. — Изнасилование мозга какое-то твоими манипуляциями, Лен, — выдавливает из себя что-то похожее на смех, но вместо него получается скорее хриплый сдавленный выдох. Внутри всё сопротивляется — до одури хочется сбросить эту лавину прикосновений, от которых кожа горит огнём и сводит всё нутро, но и остановиться не хватает сил. — Надеюсь, до физического изнасилования не дойдёт? Как всегда, всё упирается только в одно — в эту чёртову похоть, и ничего тут не поделать; ничего, как бы она не пыталась казаться себе самой сильной и независимой. Ей просто надоело это — вот и всё; надоело ссориться, что-то доказывать, пытаться переубедить. Хочется просто немного покоя и ласки. У Темниковой складывается всё большее ощущение, что она какая-то сломанная страшная кукла, брошенная в пыльном углу — всеми забытая и никому не нужная, без надежды на то, что хоть кто-то вспомнит о ней и захочет починить; что она просто старая заезженная пластинка, которую уже давно никто не слушает, и только отдельные особо сентиментальные личности иногда достают её из шкафа, чтобы на пару минут предаться воспоминаниям. А Оля слишком правильная, слишком честная, слишком открытая — Лена никогда уже не сможет себя починить, чтобы измениться, а подстраиваться под неё — невыносимо тяжело. Темникова попросту её не достойна. — И что дальше? Будем трахаться до потери пульса, закончим с записью трека, а потом опять разбежимся, как вшивые кошки? — в голосе ироничное презрение — Оля, за время отсутствия в её жизни, стала другой, более уверенной, и теперь на ней уже не прокатят старые трюки так легко, как раньше — и в каком-то смысле это даже заводит: не всё так просто, нужно немного помучиться, давить на те самые точки посильнее и подольше, чтобы добиться желаемого результата. В такие моменты Лене хочется её просто задушить, но вместо этого лишь сжимает крепче в своих объятиях и прижимается губами к плечу, вдыхая такой знакомый запах. Молчать, молчать, молчать — самое простое, что она может сейчас сделать. Ничего не отвечать, просто продолжать покрывать нежными поцелуями и гладить, в надежде, что всё пройдёт само. Так не будет очередной ссоры, не будет горьких упрёков, не будет слёз и истерик. Всё это лучше оставить на потом. А пока что — нужно просто успокоить, приласкать и дать понять, что Оля ей нужна, — потому что, если сейчас попробует во всём этом разобраться, просто окончательно съедет с катушек. — А ты хочешь разбежаться? — игриво шепчет в ответ ей на ухо, дразня и нагло пользуясь молчанием, запускает руку под тонкий халат и легонько поглаживает бедро. Задать встречный вопрос, перевести тему, делая вид, что совсем не понимает, к чему клонит Серябкина — к её непостоянству и полной мразотности, — чтобы не говорить о собственных ранящих желаниях — в этом вся Темникова. Дрожь вдруг прошивает тело — и от прикосновений, и от её слов; от воспоминаний и — главным образом — от понимания того, что всё это рано или поздно закончится. И даже скорее рано, чем поздно — ведь всё хорошее с Темниковой заканчивается одинаково быстро, словно кто-то намеренно ставит таймер, отсчитывая секунды счастья. Изогнувшись всем телом, Оля перехватывает и сбрасывает ладонь со своего бедра, отворачиваясь лицом к стене — Лене даже не обидно: давно уж выработала иммунитет на подобные выходки; всё по привычке — ничего нового. Так близко друг к другу, но вместе с тем настолько далеко — разве можно так жить? У неё уже все внутренности выгорели дотла и превратились в высушенный гербарий из обрывков лжи, приправленных тонким слоем из дешёвого цинизма — ничего святого. Темникова вновь мысленно возвращается к песне — ведь она, как ни крути, получилась хорошей: выстраданной и настоящей, до тошноты честной — наверное, именно поэтому ей так сильно и понравилось. Вывернуть душу наизнанку, оголить все раны и показать миру, как сильно страдала — Лена на такое не способна, да и попросту не хочет. А Серябкина ничего не боится, и ей это даётся как-то легко и непринуждённо — наверное, просто потому что ей совершенно плевать на чужое отрицательное мнение. Музыка и сонграйтерство — её жизнь. Раньше Темникову это ужасно раздражало: как можно быть такой открытой и беззащитной перед толпой, но теперь она даже восхищается — и одновременно завидует, но лишь отчасти. Потому что сама уже давно не способна на искренность — разучилась или просто перестала хотеть; чересчур комфортно стало жить во лжи и не замечать, что происходит вокруг. — Сейчас единственное, чего хочу — пойти перекусить, — вдруг нарушает тишину, и Лена с хитрым прищуром в ответ выдыхает, оставляя невинный лёгкий поцелуй за ухом: — Соглашусь только в том случае, если ты будешь на десерт. Серябкина показушно закатывает глаза и цокает, но всё же поворачивается к ней и проводит подушечками пальцев по скулам, внимательно рассматривая чёткие заострённые черты лица. Сейчас холодное лицо выражает что-то похожее на нежность; и хочется верить в то, что всё это не просто игра, а настоящее чувство привязанности — не блядская разрушающая зависимость. Поддаться в данный момент слабости хочется до невозможности. Вдох — выдох; Оля наклоняется ближе и, не в силах больше сопротивляться, накрывает её губы своими, практически невесомо и медленно целуя, вкладывая всю накопившуюся боль. Языком очерчивает линию зубов, слегка прикусывает губу — и Лена отвечает до одури жадно, впиваясь в неё с такой грубостью, словно пытается навсегда стереть из памяти всё, что было между ними, раствориться в неистовом поцелуе и тем самым забыть про обиды, недомолвки и ложь, осевшие в сознании плотным налётом пепла. Прошлое взывает к себе из тёмных уголков памяти — тянет скрюченными пальцами, предлагая вместо обещанного счастья лишь горький привкус разочарования, а Темникова, то ли назло, то ли в попытке сбежать, в очередной раз поддаётся импульсу, забывая про всё на свете и лишь глубже погружаясь в омут прикосновений. С каждым выдохом тяжесть в груди нарастает, и накатывает страх, что она вот-вот задохнётся, захлебнувшись тоской по несбывшемуся будущему, но, назло самой себе, вновь ожесточённо ищет близости — с тем человеком, с которым эту близость найти уже не представляется возможным. Обе заложницы друг друга — не могут ни быть вместе, ни расстаться окончательно. Дурманящий поцелуй разрывается. Медленно — до рези в глазах медленно — пальцы тянутся к завязкам и дёргают быстро; касание живота — едва ощутимое, — и в животе всё сводит тягучим спазмом. Мягкий халат спадает с плеч, медленно скользя по спине, обнажая загорелую кожу и заставляя забыть обо всём на свете. Ладони очерчивают острые ключицы, скользят по оголённым плечам, вдоль рёбер и ниже — грубо и требовательно, — заставляя Олю слегка запрокинуть голову назад с тихим вздохом. Видно — ей щекотно, но такие решительные действия опаляют внутренним жаром. Лена не может отказать себе в лёгком щипке за бок, усмехаясь и наслаждаясь мгновенной реакцией — та красиво и податливо выгибается в спине, а лицо окрашивается лёгким румянцем. Привычный порядок действий вызубрен до мельчайших деталей, и всё опять происходит будто само собой: Оля даже не пытается противиться, а просто позволяет, чтобы происходило дальше. С ней постоянно ведёт себя как собственница: спускаясь по разгорячённой коже спины поцелуями-укусами ниже, проводит руками по выпирающим лопаткам, пересчитает пальцами позвонки и неуместно трепетно гладит растрепавшиеся русые волосы. Приоткрытый рот, частое дыхание, участившийся пульс под пальцами. Совсем рядом, так близко-близко. — Ты же знаешь, что я всё равно всегда буду твоей, — едва слышно хрипло шепчет Лена куда-то между лопаток и, большим пальцем гладя выступающие тазовые косточки, повторяет увереннее и больше для себя: — Твоей. Шумное дыхание и неожиданно искренние слова обжигают спину — так по-странному нежно, что всё начинает гореть и плавиться, а протяжный стон слетает с припухших от продолжительных поцелуев губ — от отсутствия её вечной наигранности у Серябкиной внутри всё переворачивается — это заметно даже невооружённым взглядом, ведь знает как облупленную. Сквозь полуприкрытые веки она с наслаждением наблюдает за тем, как податливо выгибается тело Оли в ответ на каждое касание, как дрожат от сгустившегося напряжения оголённые плечи, а тонкие пальцы цепляются за ткань простыни. Невесомые поцелуи, рассыпающиеся по коже дорожкой мурашек, теперь поднимаются выше, обжигая жаром каждый сантиметр, пока губы не задерживаются на шее. Череда прикосновений — то настойчивых и грубых, то робких и нежных, — и от каждого бросает то в нестерпимый жар, то в пронизывающий холод. Дальше тянуть просто не хватает выдержки. Становится невозможно терпеть это мучительное томление — со сдавленным стоном, уже не в силах сдерживаться, Серябкина резко разворачивается на кровати, позволяя ненужному халату небрежно соскользнуть на пол, и, приподнимаясь, седлает чужие бёдра, изнывая от нетерпения и обвивая руками за шею. Получается это сделать стремительно и немного нелепо — она теряет равновесие, перекидывая ногу через бёдра, но Лена тут же её придерживает, с силой сжимая изящную талию, чтобы не свалилась. Всё, что происходит, — какое-то сумасшествие, но безумно желанное. Объятия становятся крепче, тело — ближе, и не остаётся ничего другого, кроме как обнять подрагивающие плечи. Оля давится очередным рваным вздохом, что-то неразборчиво бормочет, стараясь унять дрожь в коленях — и, придвинувшись вплотную, произносит сбивчиво ей в самые губы, обхватывая ладонями пылающее лицо и очерчивая большими пальцами линию скул: — Хочу тебя. Сил нет, как хочу, — язык заплетается, мысли путаются от накрывающего возбуждения, а слова сливаются во что-то совершенно глупо бессвязное. Жар вспыхивает в венах, и Оля опускает голову на её плечо; в ушах пульсирует кровь, заглушая все звуки вокруг. С кошачьим прищуром, от которого внизу живота предательски всё сводит от предвкушения большего, Лена смотрит снизу вверх в затуманенные карие глаза — и толкает бедром, давая понять, что хочет тоже. До зубовного скрежета, до потери пульса, до головокружения. Грубо сжимая ягодицы, она нагло приподнимает Олю над собой, направляя движения; и мгновенно ощущает чужую влагу на своей коже. Задыхаясь от нетерпения, Оля резко подаётся навстречу, толкаясь бедрами сверху-вниз и выгибаясь в пояснице от приятного трения. Всё становится зыбким и податливым, только кожа горит огнём, отзываясь сладостной дрожью на каждое прикосновение. Новый толчок навстречу — и хнычущий стон срывается с её губ — Лена упивается каждым, не разрывая зрительный контакт, и окончательно дуреет с того, как быстро намокает собственное бедро, соприкасающееся с её промежностью. А губы шепчут слова, совсем позабытые за годы разлуки — такие нежные и искренние, что в них почему-то с лёгкостью верится. Ритм сбивается, становясь всё более рваным, а в глазах напротив плещется дикое неутолимое желание. Закусив губу, чтобы хоть немного сдержаться, Оля начинает оттягивать ткань бесформенной футболки, обнажая ключицы, но её прерывают новым поцелуем. Серябкина отвечает с не меньшей жадностью, зарываясь пальцами в тёмные волосы, слегка оттягивая и сжимая их на затылке, сильнее прижимает к себе — как в последний раз. Игнорируя все внутренние протесты, Лена одним резким движением переворачивает её — прижимает к простыни и, усмехнувшись, нависает сверху, оглаживая внутреннюю сторону бедра и проводя выше, пока не надавливает большим пальцем на набухший клитор слегка и убирает руку, отчего Оля выгибается дугой, издавая протяжный стон, переходящий в недовольное мычание, и пальцами судорожно цепляется за ткань свободной футболки, желая поскорее стянуть. Приятно контролировать ситуацию целиком и осознавать собственную власть над ней — власть, с которой давно пора покончить, но, кажется, без неё жить не представляет возможности. Распаляясь всё сильнее, Оля приподнимается, пытаясь перехватить инициативу в свои руки, но её тут же перехватывают — Лена с силой прижимает, намертво фиксируя запястья над головой, и, с хитрым прищуром глядя в глаза, оттягивает зубами её нижнюю губу, заставляя ёрзать под собой и чуть ли не хныкать от нескрываемого нетерпения. От понимания того, что ничего не изменить. — Блядство, ты сумасшедшая, — вымученно стонет Серябкина, и совсем ослабшее и податливое тело дрожит под напором и последующего смешка. Не сводя с неё затуманенного взгляда, Лена отстраняется, поднимаясь с кровати и оседая на пол — оказывается прямо между её разведённых ног. Измученная полуулыбка трогает уголки губ и гулко отдаётся во всём теле; подхватывая её за стройные ноги, притягивает ближе к себе, к самому краю кровати, и удобно устраивает одну на своём плече. Теперь Серябкина возвышается над ней, но даже так Лена глядит более властно, хоть и снизу вверх, разглядывая нелепо раскинутое на кровати разгорячённое тело и глупое удивлённое выражение лица, слегка прикрытое спутанными русыми волосами; не упускает момента, чтобы испепелить тяжёлым надменным взглядом — тем самым, от которого у Оли начинает уже неприятно ныть в животе от желания скорее получить оргазм и покалывать в кончиках пальцев, — а потом опускается к животу, оставляя мокрую дорожку поцелуев до груди, намереваясь продолжить начатое с новой силой. Укусив за сосок и насладившись тягучим стоном в ответ, Темникова задерживается на этом месте подольше, водя зубами и языком по нежной коже вокруг, прикусывая и тут же зализывая. Взгляды встречаются, когда Лена чуть приподнимается и видит в карих глазах мольбу — отступать поздно и, наклонившись, продолжает дразнить и изводить чересчур затянувшейся прелюдией — наслаждается её мучениями, не спеша продолжать и наблюдая за каждой реакцией. Серябкина, с ума сойти, какая красивая в этот момент — разгорячённая, немного взъерошенная, с припухшими и покрасневшими от поцелуев губами, блестящими от сладострастия глазами и полуоткрытым ртом. Специально давая возможность насладиться моментом и помучиться одновременно, Лена бессовестно неторопливо касается губами ложбинки между ключиц, изводит дорожкой влажных поцелуев, щедро осыпая их лёгкими укусами, мягкими касаниями языка; ощущает, как Оля извивается и стонет, желая большего — но она испытывает терпение, продолжая медленно и верно доводить до грани. Проводит языком по подбородку, и Серябкина, томно выдыхая, прикрывает глаза, позволяя себя касаться, целовать и трогать — всё, что угодно, лишь бы это не кончалось так быстро; не спеша и с особым удовольствием выводит языком причудливые линии от груди до пупка, а после опускается ниже, где уже до бесстыдного влажно и горячо. — Не играй с едой, — вперемешку с глухими стонами из её груди вырывается приглушённое неразборчивое бормотание. Лена, тихо посмеиваясь, поцелуями-укусами рисует на внутренней коже бедра что-то неведомое — но очень желанное. До невозможного нравится так — выматывать её то нежностью, то грубостью, доводить до безумия и сходить с ума самой, упиваясь чужой доверчивостью; и неважно, что потом будет тошно; но сейчас — сейчас, как никогда хорошо. Полностью предоставив себя под власть другого человека, открывая каждую частичку своего тела, Оля зарывается пальцами в рассыпавшиеся по плечам тёмные волосы, наматывает на кулак и дёргает на себя, ужасно желая притянуть наконец ближе и прекратить изощрённую пытку — от этого низ живота тянет невыносимо сладко. В её взгляде — смесь похоти и невинности, прекрасное слияние нетерпеливости и блаженной покорности. — Молчи и наслаждайся, десерт. Игра воображения, не более, но на вкус Оля — сладкая как мёд и мягкая, подобно шёлку. — Попробуй меня заткнуть. Серябкина мечется, извивается, задыхается и давится хриплыми стонами, не в силах себя контролировать — каждый нерв на пределе, каждая клеточка тела — в немом восторге, и она вздрагивает всем телом, когда Темникова, не заставляя долго ждать, неожиданно проводит по самому клитору кончиком языка, после — обхватывает губами и посасывает. Так хорошо, что невыносимо; до слёз и помутнения в глазах — что просто не хватает сил оттягивать желанный оргазм. Происходит всё так долго и в то же время так стремительно, что окончательно сносит голову и сводит всё тело — и, с каждой секундой ускоряя темп, Темникова уже не слушает тихие мольбы — делает так, как надо ей, старательно вылизывая каждый миллиметр. Покалывание растекается по всему телу, заставляя сладко зажмуриться и то разжать, то снова сжать пряди подрагивающими пальцами сильнее, направляя её движения. Бёдра подаются ближе — настойчиво, требуя большего — за что удостаиваются в ответ укусом за чувствительную кожу и более уверенным напором. Сбитое дыхание вновь переходит в жалобные всхлипы, и стройная нога, закинутая на её плечо, начинает мелко дрожать. Извиваясь в умелых руках всем телом, умоляя не останавливаться ни на секунду и в то же время прекратить из-за чрезмерно сильной стимуляции, Оля кончает громко и несдержанно, называя её по имени — то самое имя слетает с губ множество раз, а в обычной жизни произносится крайне редко, ведь его очень сильно хочется забыть, как страшный сон. Произносит его то прерывисто и возбуждённо, то надрывно и сбивчиво — шепчет снова и снова, не в силах остановиться. Бесконечно долго. От разрядки её всю трясёт — долго, сильно, с надрывом. Сильные руки сжимают её трясущиеся бёдра, удерживая в таком положении — не дают упасть обратно на простынь, продолжая дразнить и терзать, и только спустя некоторое время Лена отстраняется, позволяя утомившемуся телу бесцеремонно и обессиленно повалиться обратно на подушки, нежась в мыслях: «как же всё-таки хорошо, когда она вот такая — совершенно беззащитная и безгранично моя» и осыпая ноги нежными поцелуями, звучно небрежно чмокает в колено и ждёт, когда ей вернётся дыхание, любуясь — совершенно не в силах отвести взор от её разметавшихся волос и покрасневшего лица со слипшимися от слёз ресницами. Лена неспешно поднимается, облизывая влажные губы, и устраивается рядом, осторожно вытирая тыльной стороной ладони слёзы с чужих щёк и сцеловывая новые; отчаянно-нежным жестом отводит упавшую на прикрытые глаза и прилипшую ко лбу пряди, затем — утыкается носом в макушку, вдыхая смешавшийся запах геля для душа и пота, и с невероятной нежностью водит подушечками по румяной щеке, боясь спугнуть хрупкий момент. Истинная привязанность. Истинное восхищение, когда с удовольствием наматывает на палец пряди и невесомо целует красные от переизбытка чувств веки, что дрожат в унисон учащённому дыханию; но в то же время чувствует терпкую вину, что довела её до такого состояния — всё как всегда, в общем: шаг вперёд, два назад, а в итоге топчутся на месте, разрывая сердце на части — к финалу они приходят либо с дикой болью, либо в состоянии блаженного покоя; третьего, увы, не дано. В голове — беспорядочный поток мыслей, когда она заворожённо любуется Олей и ловит себя на странном желании — собрать все солёные слёзы, каждую до единой, чтобы они больше никогда не омрачали это прекрасное лицо; чтобы больше не было места для грусти и разочарования; чтобы все её печали Темникова смогла забрать себе, как самое дорогое сокровище, не боясь испачкаться в этой грязи и принимая с уважением каждую, страдая от них сама; чтобы Серябкина вообще забыла, что такое душевная боль, и помнила только сладость момента — могла плакать лишь от удовольствия. Хочется забрать её всю себе и больше никому не показывать: испепелить взглядом, зацеловать до умопомрачения, захлебнуться в её любви и заботе — до смерти. Хочется слышать искренний смех, видеть её настоящую улыбку — не на камеру и не для толпы. Но сама же вечно портит всё — из раза в раз твердит колкости; из раза в раз втыкает нож в спину — по-другому, к сожалению, не умеет. Сейчас Оля похожа на открытую книгу — читай и наслаждайся, а Темникова читать действительно любит, особенно её — зачитанную до дыр книгу, которую Лена знает так, что от зубов отскакивает, в которой помнит каждую строчку, каждую запятую, каждую букву, выучила каждую неровность на обложке и запах каждой страницы; и вроде бы давно пора её отложить, а не предаваться воспоминаниям, и почитать что-нибудь новенькое, с захватывающим сюжетом и необычной концовкой — но нет же, опять тянется к ней с маниакальным упорством, будто боится, что кто-нибудь другой посмеет до неё дотронуться, а то и вовсе — заберёт себе навсегда. Под пальцами гладкая кожа, с едва ощутимыми шероховатостями, напоминает дорогую старинную бумагу — к такой и прикоснуться боязно; то же самое испытывает Лена, вновь и вновь разглядывая черты лица, что, кажется, давно выучила наизусть — и лишь бы только случайно не порвать, не испортить и не заляпать грязными пальцами. Кажется, начитана от корки до корки и выучена вдоль и поперёк, но нет: с каждым новым знаком, с новой встречей и новым прикосновением — открывается что-то совершенно новое — Темникова не устаёт удивляться и восхищаться одновременно. Всё та же манера говорить — немного сбивчиво, но уверенно; так же смеётся над её глупыми шутками — иногда громко и немного истерично, иногда тихо, и все же заразительно; но в то же время она настолько разная — каждый раз раскрывается какая-то новая грань характера, словно и не было всех этих долгих лет разлуки. Все книжки-однодневки, которые сейчас в тренде, пылятся на полках, так и не дождавшись, когда их откроют, а к Серябкиной тянуться вошло в привычку, ведь с ней столько пережито — всё это тянется из далёкого прошлого — с нелепо-глупого, но такого милого знакомства и до настоящего, паршивого времени. Как с ней эти неинтересные книжки на раз вообще могут сравниться — Темникова не понимает. Ненасытность доходит до абсурда — вроде бы у них уже и так было всё поровну поделено — от любви до боли — а всё равно хочется ещё и ещё; будто выпивает все соки до последней капли, выжимая до конца, но так и не может остановиться, пока окончательно не выдохнется. Взгляд серо-голубых глаз блуждает по её лицу — изучает, лелеет — очерчивает линию губ, щурится, и в них тонет всё та же затаённая нежность; что-то невысказанное и с трудом сдерживаемое прорывается сквозь многолетнюю толщу лжи, но тут же отступает, вновь уходя в глухую тень. Губы задерживаются прямо на пульсе, на лихорадочно бьющейся сонной артерии, и от этого Оля издаёт полустон-полувздох, не поднимая веки, ищет её ладонь, чтобы переплести пальцы и сильно-сильно сжать. Всё тело потяжелело, и разомлевший мозг вяло перебирает картинки прошлого, что, подобно заезженной плёнке, крутятся в сознании: бесконечные гастроли, бессонные ночи, признания, нежность, объятия и слёзы. — Хоть в чём-то твой язык хорош, — сдавленно и с трудом вымучивает из себя Серябкина, и это не кажется ни пошлостью, ни попыткой польстить, даже звучит без намёка на подвох; говорит и слегка изгибается — так настойчиво; вся горит от прикосновений и наконец устало приоткрывает глаза. — Не растеряла навыки, на удивление. Темникова приподнимается на локте и, непонимающе выгнув бровь, разглядывает её, натягивая приторно-сладкую улыбку, пропитанную фальшью, и ожидает, что же скажет дальше. — Даже очень хорош, — тянет слова почти с наслаждением, и заканчивает фразу быстрее, будто от этого напрямую зависит её дальнейшее существование: — пока не открываешь рот и не треплешь им излюбленное враньё. Вновь намекает на её патологическую лживость и натыкается на испепеляющий взгляд сверху, полный плохо скрываемого гнева. Лена бы сейчас и рада сказать что-то действительно искреннее и настоящее — вывернуть душу, наконец, наизнанку — но не выходит; к горлу моментально подкатывает тошнотворный комок вперемешку с желчью, который так и рвётся наружу от прожигающих насквозь карих глаз, в которых так и читается надпись: «ты блядская врушка, Темникова, лжёшь всем настолько самозабвенно, что я уже сомневаюсь в твоей адекватности». Только фальшь въелась в неё настолько глубоко, что, кажется, уже невозможно отмыть её ничем — ни слезами, ни искренностью, ни даже любовью. Внутренний зверь просыпается — на мгновение даёт о себе знать и снова с яростью вопит — закипает ненависть и злость; всё перемешивается — Лена злится, злится до чёртиков и находится на грани: стоит только протянуть руку, и можно смело отправляться в бездну, из которой никогда уже не вернуться. Желание сдавить, ударить, ранить — преобладает. Искры ярости — жгуче-красные — вспыхивают в бирюзовых глазах и затухают лишь тогда, когда ладони мёртвой хваткой сжимают шею так сильно, что Оля вздрагивает от неожиданности, начинает задыхаться и хрипеть от удушья, царапая ногтями и цепляясь за грубые руки, — вдруг Лена, чувствуя под пальцами бешеный ритм пульса, ощущает невыносимую тяжесть на своей шее — словно кто-то накинул и затянул удавку на её горле из изъедающего самобичевания и вечной вины, которая с каждой секундой сжимается всё сильнее и сильнее, не давая сделать и глотка свежего воздуха. Темникова, по всей видимости, и впрямь больная на голову — не иначе, ведь её действия иррациональны, пропитаны ядом и порождают хаос в чужих, и без того измученных сомнениями, душах. Срываясь без какого-то повода, наносит изощрённые увечья — набрасывается с тем же остервенением, что и раньше. Срывается, делая адски больно, а страдают от этого другие — признаться честно, её разрывает на части не меньше, но позднее, после осознания свершившегося. Лена не привыкла это афишировать, предпочитая топить боль глубоко внутри себя, уходя в работу с головой, пока уснувшие жгучий гнев и горькая обида не поднимутся вновь, испепеляя всё вокруг. С трудом сглатывает вязкую слюну, обдирающую горло и пищевод — давится и долго пытается прийти в себя, — Лена неохотно, но резко размыкает пальцы, в ужасе от собственных действий отшатываясь и отползая к изголовью. Вспыльчивость порой одерживает над ней верх, и гнев застилает глаза пеленой; ей так и не удалось научиться контролировать себя — спонтанные вспышки злости всегда оказываются сильнее её самой. С расширенными от испуга и укоризны глазами, Серябкина то заваливается на бок, держась за горло, то подрывается и садится, согнувшись пополам, надрывно и хрипло кашляет, жадно хватая ртом воздух; всё нутро скручивает чувством вины за насилие, за то, что вновь перешла черту — и винить в данном случае некого, кроме себя. Виновата — нижайшим образом виновата, и ведь это далеко не в первый раз. — Блять, прости, прости меня, — мечется рядом, не зная, что делать и как помочь, и только лишь хаотично гладит по спине, и от каждого касания хочется отдёрнуться самой — настолько мерзко становится, стоит представить себя со стороны — мерзко и противно, что она такая. Желая загладить вину, прозносит, запинаясь и стараясь подобрать нужные слова, ведь совершенно не умеет нормально извиняться; ей в принципе тяжело признавать свою вину, не то, чтобы говорить об этом вслух: — Не понимаю, что на меня нашло, я не хотела этого, чёрт возьми… Разумеется, снова нагло врёт — как же без этого; конечно же, хотела, просто не сумела сдержаться. Сказать правду не хватило духу, поэтому просто глупо извиняется, ведь именно так проще. Всхлипывая, Оля колотит её по спине — бьёт не со всей силы, но царапает ногтями, а Лена даже не пытается сопротивляться — лишь наблюдает, как медленно возвращается к ней способность дышать и дышать ровно, без хрипов; как проходит краснота с шеи и становится более-менее нормального цвета; как дрожащие пальцы ослабляют хватку, руки повисают вдоль тела, но Серябкина, не в силах что-либо из себя выдавить, продолжает сверлить отсутствующим взглядом. Смотреть ей в глаза — изматывающе и невыносимо. Руки дрожат так сильно, что не получается даже толком разглядеть свои собственные пальцы — тошнотворно трясутся, перебирая край белоснежной простыни; хочется вырвать их с корнем к чертям собачьим, предварительно переломав кости, отрезать и сжечь, чтобы больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не смогли никого коснуться. Всё тело накрывает волной дикой паники — и она ничего не может с этим поделать. Лена — заклятый друг, самый лучший враг; человек, с которым можно пройти через огонь и воду, не почувствовав ни капли сожаления, но при этом — та самая личность, которая способна воткнуть нож в спину, и сделает это с особым цинизмом. Тот, с кем можно разделить все горести и печали, зная, что в ответ получишь искреннюю поддержку, но при этом — этот же человек способен разворошить абсолютно все старые раны, посыпая их солью и растирая с особым удовольствием; тот самый спутник жизни, с которым можно строить кирпичик за кирпичиком замки, мечтая о счастливом будущем, и с тем же самым человеком в одночасье эти замки разрушатся, обратившись в пыль — стоит лишь случиться одной маленькой ссоре, а то и просто — банальной случайности. Темникова теперь больше разрушает, чем даёт. Всё отравлено, искалечено. Серябкина же всхлипывает и продолжает молчать — лишь бы она что-то в итоге сказала: прокричала, обматерила, ударила, — всё, что угодно, чтобы хоть как-то разрядить сложившуюся атмосферу, ведь так недолго и до умопомешательства дойти. Не имеет значения, что происходит здесь и сейчас — как они вымученно пытаются склеить то, что давно разбилось на тысячи осколков и безвозвратно потеряло свой первозданный вид. Важно придумывать сказки — в сотый раз переписывая заезженную до дыр историю, как будут вместе когда-нибудь счастливы и умрут в один день, — чтобы хоть как-то заглушить дикую боль в груди, чтобы не провалиться в пучину отчаяния и не завыть от понимания того, что так и не получилось отпустить. Погрузиться в лицемерные представления — переключить внимание от душевной боли, пережить острые моменты и замаскировать глубокие раны. Остаётся только одно — тешить свои чувства и дурачить других людей, из кожи вон лезть, за потоком отчаянного режущего пустословия замыливая и без того размытую картину развороченных судеб, разорванных на части — так, что срастить уже не представляется возможным.