Режущее пустословие

Уютно звенят бокалы, наполненные терпким вином, расплываясь янтарными отблесками на запотевшем стекле, и приглушённо доносятся из динамиков, расставленных в углах комнаты, томные переливы старенькой французской музыки, — а мягкий свет свечей создаёт в полумраке столь желанное ощущение спокойствия, совсем позабытое за чередой бесконечных гастролей и съёмок. Успокаивающее тепло после напряжённой переписки и попыток выдавить из себя отстранённость расплывается внутри: Оля ставит свой любимый плейлист, где нет новомодного и порой бессмысленного речитатива, и есть все те композиторы, которых уважает всей душой. Всплывают в памяти знакомые и любимые ноты, перенося в далёкие времена, когда хотелось отдаваться творчеству без остатка, забывая про всё остальное, и когда можно было не думать о том, что за тобой — семья, которую нельзя подвести ни в коем случае, и ради которой придётся давить в себе всё то, что так остро отзывается внутри и напоминает о себе при каждой удобной возможности. Лелеять уют и оберегать от надвигающихся штормов и перемен, а свои душевные порывы похоронить под спудом семейных ценностей — похоронить, чтобы они больше никогда не напоминали о себе. Все её мысли принадлежат другому человеку. Покорно склонив голову и позволяя себя ласкать тихим шёпотом и заботливыми прикосновениями, Оля с удовольствием принимает нежные поцелуи в шею и в ответ пытается проявлять как можно больше заботы, впитывая кожей давно уже заученные и узнаваемые до мельчайших нюансов запахи: нотки дорогого одеколона перемешиваются с привычным домашним уютом, — и с трудом выдавливает из себя подобие улыбки, стараясь хоть немного соответствовать происходящему и казаться самой собой — той самой добропорядочной женой и примерной матерью, коей привыкла видеть себя в зеркале и какой все её знают — просто дурдом на выезде, когда приходится носить все маски в дурном настроении против воли. Кончиками пальцев она машинально оглаживает запястье мужа, смутно ощущая нечто далёкое от действительности — что-то вымученное и сделанное исключительно «для галочки», и тут же спешит исправить содеянное — нежно сжимая руку в своей и податливо подаваясь вперед, чтобы коснуться сухими губами щеки, — благодарит за приятный вечер и невнятно ловит на себе понимающий взгляд: он знает, что с ней происходит, но старается не лезть в душу с распросами и понимает, что сегодня происходит что-то неладное. Ближе к полуночи, уложив сонного сына в кровать и заботливо поправив одеяло, накинутое сверху — чтобы не замёрз ночью, — по-матерински поцеловав в макушку и выйдя из детской, Оля крадучись возвращается на кухню, где всё так же, как и час назад, — тепло мерцают свечи и раздаются тихие звуки музыки — той, что не режет слух и настраивает на умиротворённый лад, — и с тяжёлым сердцем усаживается за стол рядом с местом мужа, который, полностью погрузившись в свои мысли, сосредоточенно заканчивает мыть посуду и протирает оставшиеся крышки со столешницы, изредка поглядывая в её сторону и сразу же пряча глаза — вместе они прожили немало, и Гоша видит, что она и впрямь не в себе, не с ним; что-то явно беспокоит, но лезть в душу напролом он совсем не хочет, и лишь старается уделить как можно больше внимания, всячески отвлекая от тяжёлых мыслей. Взять в руки телефон и без всякой надежды проверить входящие сообщения кажется первостепенной задачей — навязчивая идея, от которой просто не получается избавиться; руки сами собой тянутся к заветному источнику успокоения, пальцы быстро касаются экрана, заходя в мессенджер, и нет никакой возможности противостоять этой дикой тяге перечитать несколько раз входящий текст, после чего напечатать Лене ответ: «А ты послушай внимательно. Там — весь мой голос для тебя». Отправляет, угрюмо вздыхая, и откладывает телефон в сторону, стараясь на нём больше не зацикливаться. — Может, сделаем какой-нибудь лёгкий салат? Самое то после плотного ужина, — переводит тему Оля, мастерски делая вид, что совершенно ничего не происходит; вкладывает в голос столько непринуждённости, на сколько хватает её актёрского мастерства, и слышит утвердительное мычание от мужа. Накинув на плечи объёмный кардиган, шаркающей походкой она подходит к холодильнику. Едва слышно стучит дверца — Оля вглядывается в разномастные продукты на полках и, выудив оттуда пару сочных огурцов, вынимает спелые мясистые помидоры и пучок зелени; тщательно промывает их под холодной водой, стараясь хоть как-то утихомирить кипящие в голове размышления. — Ты обещала, что сегодняшний вечер будет только для нас двоих, — тяжело вздыхает Гоша, наблюдая за её суетливыми движениями, и тихо спрашивает: — но ты вся какая-то взвинченная, точно всё в порядке? Может, сделать чай с мятой? — Нет-нет, не нужно, не бери в голову, — отвечает быстро, натягивая для него слабую улыбку, а руки продолжают по привычке машинально крошить овощи для салата, но всё как-то нервно, чересчур торопливо и неаккуратно, с силой сжимая нож, отчего костяшки пальцев начинают белеть. — Просто мне сейчас сложно переключиться. Но я постараюсь, обещаю. Очнувшись, наконец, от наваждения, Оля усмехается своим сумбурным мыслям и замедляет движения; но, как назло, острый нож соскальзывает с помидора и болезненно режет подушечку указательного пальца. Сквозь оцепенение прорывается резкий приступ боли — и она вздрагивает, отдёргивая руку и сразу же подставляя её под струю ледяной воды, которую включает машинально. Порез не слишком глубокий, но крови вытекает довольно много и, наблюдая, как алая жидкость, размываясь, стекает по раковине, Оля невольно задумывается о том, что и в её отношениях с Леной сейчас — примерно то же самое: из них утекает жизнь — и остаётся лишь режущая зависимость. Привычным движением перекрывает воду и, нашаривая рулон одноразовых полотенец, отрывает одно и старательно вытирает руки, чтобы остановить кровь, — только та не собирается останавливаться. Замечая её замешательство и явно уловив, что происходит что-то неладное с состоянием, Гоша подхватывает валяющееся на столе кухонное полотенце и тут же тянется к ней, чтобы помочь, — но в этот момент на телефон приходит уведомление. Экран вспыхивает — и становится отчётливо видна фраза на предпросмотре сообщения. Всплывающие слова на дисплее мобильного читают одновременно про себя: «Давай начистоту: что это было? Просвети меня, будь добра, а то я чувствую себя полной идиоткой». Муж замирает на полпути, переводя взгляд с экрана на карие глаза и обратно. Ледяные осколки невысказанных вопросов так и висят в пропитанном ароматом кокосового воска воздухе. — Только не говори, что это Темникова виновата в твоём херовом настроении, — Гоша старается говорить спокойно, но в голосе всё равно сквозят недовольство и горечь. Серябкина же молчит, и, застыв в ступоре, лишь виновато пожимает плечами и бессознательно прикрывает экран ладонью, словно пытаясь оградить хоть кого-нибудь от этого грязного «секрета»; вот только открещиваться, врать и юлить сейчас — совершенно бесполезно. Раскаиваться — поздно; отрицать — бессмысленно; избегать ответа — уже не получится. Кровоточащий палец саднит нестерпимо, но она совершенно не чувствует этого, — перед глазами настойчиво стоит лишь его уставшее лицо, с которого мгновенно сползает дружелюбие, а в глазах плещется неприкрытая обида. Оля отворачивается от прямого взгляда, не в силах вынести его, и опускает взор на наспех накрошенный салат. — Не то, чтобы совсем она, но из-за этой записи у меня действительно голова кругом, пойми, — язык заплетается, когда она быстро произносит фразу, пытаясь как можно более убедительно доказать — скорее, даже самой себе, нежели мужу, — что всё это не имеет никакого значения и в этом нет ни малейшего намёка на что-то личное. Совесть грызёт изнутри с утроенной силой, заставляя мучительно сомневаться в правильности происходящего и вновь и вновь анализировать свои поступки, — как будто, что-то ещё можно изменить, а не просто бессмысленно топтаться на одном месте, повторяя одну и ту же ошибку из раза в раз. Какая фальшь. Какой стыд. Какой позор. Равнодушно кивнув, Гоша вновь принимается за уборку, стараясь не выказывать ни малейшего интереса к происходящему — натянутая атмосфера сгущается, и Оля невольно вздыхает, разглядывая озябшие от холодной воды руки и стекающие по пальцам алые капли, окрашивающие белое полотенце. Стараясь замять неудобную паузу, берёт со стола горсть разноцветных конфет и, нащупав нужную, кладёт её в рот. Ощутив вязкую приторную сладость на языке, машинально распаковывает следующую и на автомате суёт её мужу в рот. Не отрываясь, вглядывается в его лицо — такое привычное и родное — и, коря себя за недомолвки, с нежностью заправляет за ухо выбившуюся прядь волос, легонько поглаживая шею. — Я просто не понимаю, Оль, как ты могла снова на это пойти, ведь я же вижу — тебе плохо от всего этого, и мне, знаешь ли, тоже не очень-то весело на тебя разбитую смотреть, — прожевав, поджимает он губы и нежно обхватывает её ладонь, разглядывая порез и продолжающую сочиться кровь. В ушах стоит звон. В глазах напротив — немые вопросы. Откашлявшись, и вперив взгляд в его потяжелевшее от нескрываемого недовольства лицо, Оля с силой тащит его на себя, намереваясь обнять, но он отшатывается; и руки бессильно повисают в воздухе. — Музыка ведь превыше всего. Песня действительно хорошая, да и сработаться с ней вполне реально, уже так много лет прошло с тех пор. — Ладно, о чём вы там переписываетесь, если не секрет? — между делом небрежно роняет он, выдержав паузу. Тщетно пытаясь придумать что-то внятное, что прозвучало бы хоть сколько-нибудь убедительно, с трудом подавляя растущую внутри панику и вперившись невидящим взглядом в тусклый свет лампочки, Серябкина вдруг отчётливо понимает, что увязла по уши в самой ужасной лжи. Ощущение такое омерзительное, словно она в грязных ладонях держит обличительный компромат — документальные доказательства факта измены, подписанные её дрожащей рукой и скреплённые печатью страстного поцелуя с Темниковой, переходящего в большее. — В основном по рабочим моментам; так — ерунда всякая. Правда потом мы немного повздорили, но это не так важно, — глухо отзывается, не решаясь поднять на него глаза, чтобы не встретиться взглядом, и порывисто направляется к аптечке за пластырем — сейчас ей меньше всего на свете хочется устраивать очередной допрос с пристрастием, ведь Оля и без того чувствует себя так, словно её вывернули наизнанку, а потом втоптали в грязь. — Зачем тогда вообще было с ней связываться, если ты знала, что ничего хорошего из этого не выйдет? — стараясь не повышать голос, спрашивает Гоша и, скрестив руки на груди, хмуро наблюдает за её мечущимися движениями; не отрываясь, провожает взглядом, как вынимает из аптечки перекись водорода и ватные диски, затем — судорожно начинает обрабатывать палец; у него нет даже малейшего желания вмешиваться и предлагать свою помощь. Выуживая из коробки спасительный пластырь, Оля резко отрывает его от общей массы и наклеивает на порез, всё так же старательно избегая смотреть в сторону мужа — виновата, и, кажется, от этого клейма уже никогда не избавиться; не заслуживает она его доброты и понимания, что демонстрирует ежеминутно, щадя её чувства и предоставляя возможность выпутаться самой из этого клубка обмана. — Ты же знаешь, как для меня важен этот трек, — отмахивается небрежно, будто и впрямь дело только в работе и ничего более, и невинно хлопает ресницами в надежде убедить себя в этом в первую очередь. — Ох, зря ты всё это затеяла… Ну да ладно, что теперь об этом говорить, — добавляет он уже тише, практически шепчет, и притягивает её для объятий за плечи, прижимая к себе. — Давай я тебе помогу с салатом, а то сейчас вообще без пальцев останешься. Виновато потупив взгляд, Оля с безмерной благодарностью выдыхает и, повинуясь его прикосновениям, подаётся вперёд, бережно обнимая в ответ; прижимается всем телом, вдыхая в себя этот столь знакомый и всегда успокаивающий аромат, — и, обхватив его за плечи, изо всех сил пытается унять невольную дрожь, то и дело пробегающую по телу. Серябкина невольно жмурится, стараясь запомнить каждую деталь этого момента; так невыносимо хочется, чтобы именно сейчас время замедлило свой бег, а всё плохое, как по волшебству, вдруг осталось позади. Привычно тёплое тело согревает, но до конца растопить лёд недосказанности не получается; руки отвечают бережным объятием — мягким и обнадёживающим. Утыкаясь лбом в его плечо, она вслушивается в биение сердца — ровное и спокойное, без тревожных сбоев и внезапных ускорений, в отличие от её собственного, — и теснее прижимается к нему. Удивительно всё же получается — так просто взять и вычеркнуть из своей жизни столь ценную частичку много-много лет назад, и при этом продолжать искренне верить в то, что любишь кого-то другого; раз за разом убеждая себя, что так будет лучше для всех, в конечном итоге обманывая лишь саму себя. До невозможности хочется уехать к Темниковой — прямо сейчас, в эту самую минуту завести машину и умчать из дома подальше; услышать её смех; дотронуться до неё и уткнуться в изгиб шеи, вдыхая и растворяясь в давно забытом запахе — тянет непреодолимо. — У нас же всё будет хорошо, да? — шепчет дрожащим голосом, ощущая в себе такую непривычную слабость, что ей делается тошно. — Скажи, что будет. Ожидая ответа, прижимается щекой к щеке и поддаётся ближе, оглаживая спину ладонями — вкладывая всю себя в каждое прикосновение, чтобы он почувствовал — как важен для неё. Рассыпавшиеся по плечам пряди неприятно щекочут кожу и лезут в глаза, но вместо того, чтобы отстраниться, лишь крепче вцепляется в шершавую ткань чужой рубашки, с силой сминая её в кулаках. Но он продолжает молчать: лишь сильнее стискивая её в объятиях, ничего не говорит, и этот удручающий факт заставляет Олю похолодеть изнутри и, покачнувшись, упереться спиной в прохладную столешницу. — Всё обязательно наладится. Только пообещай, что больше не будешь так расстраиваться из-за всякой ерунды и перестанешь изводить себя, — отзывается он как будто на автомате и ласково гладит по спине. Вздрогнув всем телом от услышанного, Оля задевает локтём стоящую на краю тарелку с ещё не до конца приготовленным салатом и запоздало замечает, как от внезапного толчка та теряет устойчивость, неестественно кренится в сторону и летит вниз. Посуда разлетается вдребезги — с жалобным звоном осыпаются осколки на кафельный пол, и вперемешку с ними брызжет во все стороны сок от раздавленных помидоров и расплывается лужица масла. Серябкина медленно переводит взгляд с побледневшего мужа, опустившего голову, на осколки, вперемешку со свежими овощами, и с трудом сглатывает — в горле першит и образуется ком, который никак не получается протолкнуть. Глубокая тарелка разбивается совершенно случайно. Вместе с ней разбиваются и тщательно выстроенные планы на счастливую семейную жизнь; погребённое под толстым слоем лжи и недомолвок хрупкое счастье; и, кажется, остатки былого доверия к ней, рассыпавшегося тысячами мелких кусочков, которые, если неосторожно на них наступить, с лёгкостью вонзятся в босую ногу, причиняя резкую боль, заглушить которую просто невозможно, пока не вытащишь их все до единого — значит окончательно покончить со всем, что связывало её с прошлыми отношениями. Но прежде чем навести порядок, Оля импульсивно тянется к телефону, проигнорировав растерянный взгляд мужа, и пальцем скользит по экрану в поисках её имени, словно только так и можно найти ответ, что поможет склеить разбитое.

***

Дни летят один за другим — кажется, будто всё это произошло только вчера — и память до сих пор подсовывает навязчивые картинки, которые ничем не вытравить, не заменить и не забыть. Сегодняшнее утро начинается шумно и как-то сумбурно, — будто ураган, пронёсшийся накануне над городом, натворил дел и теперь всё вокруг кувырком: суетливые стилисты и визажисты снуют из угла в угол, с озабоченным видом поправляя одежду, макияж и причёски. Со всех сторон доносится непрекращающаяся болтовня, щелчки фотоаппарата, смех и громкие окрики — в просторной студии царит творческая атмосфера. Несколько часов напряженной работы, смена образов на фотосессии для обложки сингла и промо-материалов, связанных с выпуском трека, обсуждение деталей, и в какой-то момент — долгожданный перерыв, когда Оля наконец-то получает возможность передохнуть и перевести дух в относительном одиночестве, переступая порог тесной гримёрки. Закрыв за собой дверь и привалившись к ней спиной, она с облегчением выдыхает и скользит взглядом по комнате: небольшое помещение, залитое мягким светом, выглядит весьма уютно — приятные оттенки и мягкие текстуры, а всё вокруг организовано настолько гармонично, что невольно начинаешь чувствовать умиротворение. Приподняв подбородок и выпрямив плечи, Оля старательно пытается казаться самой себе более уверенной и собранной, только отражение в зеркале нагло выдаёт всё нутро — в карих глазах плещется усталость и неподдельная тоска, а припухшие губы задумчиво поджаты. Но нельзя не признать — в свои годы она всё ещё выглядит более, чем сногсшибательно: точёные скулы, чувственные губы и безупречно ровный тон кожи, разве что возраст чуть выдают предательские морщинки вокруг глаз, но видно их только при близком рассмотрении, и они придают лишь дополнительный шарм. Отыскав в сумочке пинцет и подтянув к себе стул, Оля, невольно хмурясь, максимально приближается к зеркалу и садится напротив, сосредоточенно выискивая волоски, предательски выбивающиеся из общей линии бровей — перфекционизм порой выходил ей боком и заставлял страдать из-за пустяков. Подобные процедуры она ненавидела больше всего на свете и потому доверяла их исключительно проверенным косметологам. Только вот сегодня — от нечего делать — захотелось уединиться и собственноручно заняться облагораживанием своего лица, чтобы занять руки, не сойти с ума от нескольких часов на ногах и от очень плохой вести, которую ещё предстоит обсудить с Темниковой. В какой-то момент до слуха доносятся приглушённые шаги, но Серябкина, по привычке прикусив кончик языка, не обращает на него ни малейшего внимания, с головой погрузившись в собственное занятие. — Бесполезное занятие, не понимаю твоей мании к совершенству, — звучит вкрадчивый голос сзади, и Оля, вдруг дёрнувшись от неожиданности, роняет злополучный пинцет на столик и тут же поднимает взгляд, встречаясь в отражении с кошачьим прищуром серо-голубых глаз Лены, которая с полным стаканчиком кофе опирается плечом о дверной косяк и с интересом наблюдает за происходящим, продолжая: — и так ведь прекрасно выглядишь. — Да, я знаю, — в ответ хмыкает с улыбкой и старается изобразить как можно больше непринуждённости, словно Темникова только что не напугала её до полусмерти своим появлением. Лена довольно ухмыляется её реакции, приподнимая уголки губ и немигающе оценивающе глядя прямо на неё. Выглядит она безупречно: облачённая в строгий, но элегантный чёрный костюм, который идеально сидит по фигуре и подчёркивает талию; сквозь застёгнутый пиджак проглядывает белоснежная рубашка, перекликающаяся оттенком с безупречно выглаженными чёрными брюками, а на ногах — стильные лоферы, начищенные до блеска. Небрежно распущенные по плечам тёмные волосы элегантно оттеняют фарфоровую бледность кожи — и в очередной раз Оля отмечает про себя, что года над ней совсем не властны, и возраст ей даже к лицу: со временем она становится только лучше. По крайней мере, внешне так точно. Кажется, Серябкина только и делает в последнее время, что глупо пялится на неё, не в силах отвести изучающий взгляд. Привычным движением отпив кофе из стаканчика, Лена бесцеремонно входит в комнату и, прикрыв дверь, оставляет их наедине — а Оле, как всегда, остаётся лишь задаваться вопросом: как ей это удаётся, одним лишь взглядом до сих пор вызывать в ней целый спектр противоречивых эмоций? — Мне бы твою самооценку, — с наигранной завистью в голосе протягивает Темникова, подходя ближе. — А ты комплексуешь, что ли? — чтобы не прыснуть со смеху, Оля прикрывает рот ладонью и усмехается, с интересом наблюдая за тем, как моментально выгибаются идеально вычерченные брови, и ощущает давно забытое чувство — словно вновь ей всего лишь двадцать один год и сейчас она напротив той самой Лены, которой безмерно восхищалась и которую так безумно любила. — Честно сказать? Рядом с тобой — да, — на секунду губы растягиваются в кривой ухмылке — и, слегка склонив голову набок, Лена пристально всматривается в её отражение, остановившись прямо за спиной и медленно поглаживая большим пальцем край стаканчика. Делает ещё один глоток и, не нарушая зрительного контакта, ставит кофе на столик, после чего кладёт руки Оле на плечи, мягко отводя длинные волосы назад и открывая вид на шею. Но дальше не заходит. — Какая глупость. — От её касания по всей груди и шее распространяются тёплые мурашки, и Оля с натугой сглатывает вязкую слюну, садясь ровнее. За столь короткое время их отношения, казалось, претерпели все возможные стадии: от безудержной страсти до ненависти и от всепоглощающей нежности до презрения — всё настолько изменчиво и непредсказуемо, что Серябкина уже давно перестала пытаться что-либо понимать и просто доверилась течению, полагаясь на волю случая. Пожалуй, с той самой переписки их общение как-то надломилось — стало более напряжённым и неестественным: Оля всячески избегала зрительного контакта, а при необходимости как можно скорее сводила разговор к обсуждению рабочих моментов, сводя к минимуму всяческое взаимодействие — обе больше ни словом не обмолвилась о том, что произошло в номере отеля, намеренно избегая упоминания этой щекотливой темы. Попытки Лены заговорить и как-то прояснить ситуацию наталкивались на глухую стену вымученного безразличия, и она, обессилев, отступала, прекрасно понимая, что заставлять нет никакого смысла — всё равно ничего не выйдет, ведь Оля, казалось, переходить грань дозволенного более не намерена. Поначалу это задевало и злило, но со временем Лена привыкла к такому отношению и попросту перестала обращать на это внимание, принимая как должное. И даже если, по воле случая, им удавалось ненадолго сблизиться и неплохо провести время вместе, — после обязательно происходил какой-то катаклизм, из-за которого приходилось вновь отдаляться и смотреть друг на друга исподлобья. Нет ничего постояннее их непостоянства. Задумавшись, Оля машинально тянется к банке с ватными палочками, вертя её в руках. Игнорирует всё на свете и не замечает, как в комнате вдруг воцаряется полная тишина, нарушаемая разговорами за дверью. — Повернись. Спокойный и уверенный голос вырывает из омута самокопания и заставляет в очередной раз вздрогнуть от неожиданности, а сердце тревожно ёкает где-то в грудной клетке. — Что? — щурится, не понимая и откладывая бедную, но не пострадавшую от её рук банку на столик. — Повернись ко мне на стуле, говорю же тебе. Сейчас наведу тебе красоту, — хмыкает Лена, подхватывает с поверхности стола упавший пинцет и берёт ватный диск, подзывая к себе жестом, как маленькую и своевольную девочку. Оля послушно оборачивается на стуле и лишь после этого понимает, что в силу разницы роста теперь вынуждена смотреть снизу вверх на самодовольное лицо, которое что-то замышляет — как будто если сейчас приступит, то оставит её совсем без бровей. А Лена всегда была выше её, во всех смыслах этого слова, и это изрядно заводило — чего греха таить, Серябкина всю жизнь тянулась к тем, кто смелее и увереннее её самой; к тем, кто был в чём-то лучше, талантливее и превосходил абсолютно во всём; чтобы равняться на них и тем самым становиться лучше самой. Рядом с такими личностями всегда хотелось находиться и учиться, учиться, учиться — перенимая опыт, перенимая силу, перенимая уверенность в себе. Темникова привыкла добиваться своего, и никогда не отступала от намеченной цели; не боялась высказывать своё мнение вслух, отстаивать свою точку зрения и без стеснения идти напролом, невзирая ни на какие преграды. Серябкина же, в свою очередь, хоть и обладала отнюдь не меньшим талантом, от природы была более мягкой, уступчивой и предпочитала во всём искать компромисс, уходя от острых углов и сглаживая возможные конфликты; как казалось ранее — не имела того нужного жёсткого стержня внутри. Подчиниться такой сильной личности, как Лена, было — одно удовольствие. Но не теперь — теперь все изменилось до неузнаваемости и Серябкина стала в разы увереннее в себе. Перестала быть наивной влюбленной девушкой, видящей в объекте воздыхания лишь хорошее и закрывающей глаза на недостатки. — Только не дёргайся, как до этого, а то ненароком можно глаз выколоть, — когда Оля закатывает на это глаза, Лена с лёгким нажимом на плечи слегка поворачивает стул так, как удобно ей, и подносит к лицу пинцет, после чего, наклонившись ближе, берёт её за подбородок указательным и большим пальцами, слегка поворачивая голову вбок. Податливо запрокинув голову, Оля старается не двигаться, лишь изредка тихонько шипя от неприятных ощущений, и не сводит глаз с её лица, с интересом разглядывая: заострённые скулы, слегка вздернутый нос, пухлые губы, которые она столь отчаянно хотела сейчас поцеловать, — всё это давно уже запечатлено в памяти, как самое дорогое сокровище, которое так сильно боится потерять навсегда и одновременно с тем — боится вновь сблизиться. Лена прищуривается — всё для того, чтобы максимально точно и осторожно выхватить выбивающийся из общей линии волосок и не задеть нежную кожу, — после начинает сосредоточенно и аккуратно выщипывать их один за другим, то и дело отстраняясь, чтобы взглянуть на результат издалека. Движения у неё чёткие и уверенные. Внимательность, точность. Кажется, будто Темникова вообще всё на свете умеет делать идеально; и, невольно залюбовавшись плавными и уверенными движениями, Оля отвлекается от гнетущих мыслей. Непроизвольно прикрывая глаза и откинувшись на спинку стула, в расслабленном состоянии она подставляет своё лицо, целиком и полностью доверяется чужим умелым рукам, с удовольствием ощущая прикосновения тонких прохладных пальцев, водящих подушечками по коже лба, отчего по телу рассыпается лёгкая приятная дрожь. Всё так и пышет теплотой — как и давным-давно, когда они вместе в выходные ночами напролёт валялись на диване дома, болтали о всякой ерунде и смеялись над глупыми шутками, не думая о том, что завтра — нужно будет с утра пораньше ехать на съёмки, а потом и вовсе лететь на другой конец света на концерты. Предательски трясутся колени, голова кружится, а дыхание сбивается, когда Оля ощущает горячее дыхание настолько близко и напрягается от беспричинного волнения. Как давно она позволяла Лене так себя касаться — даже сложно вспомнить. Мимолётный контакт вызывает такую бурю эмоций, что хочется просто раствориться в них, после — раствориться в её словах, а потом раствориться и в умелых руках — и так по кругу, раз за разом. Не в силах больше противиться её близости и осознав, что в данный момент уйти от этой навязчивой нежности совершенно невозможно, да и незачем — Оля послушно расслабляется в её руках, позволяя им делать всё, что заблагорассудится. Всё замирает: нет никого, кроме них двоих, — и не существует ничего более важного, чем этот короткий и такой хрупкий момент. Напоминая себе о том, что так происходит всегда: чем слаще миг, тем беспощаднее расплата — ведь Лене суждено появиться на горизонте только ненадолго, после чего так же внезапно исчезнуть, оставив после себя лишь ноющую тоску и невыносимую пустоту, — хочется прервать это приятное мгновение и поскорее заполнить тишину разговором. — Знаешь, когда ты так близко, совсем не получается сосредоточиться, — первой нарушает молчание Оля, тихо выдыхая и податливо склоняя голову — до такой степени, что случайно соприкасается макушкой с её плечом. — Давай уже заканчивай со мной, а то совсем вся изверчусь тут. — Уже всё, можешь не вертеться, — с довольной ухмылкой отстраняется Лена, кладя пинцет на место, и оглядывает своё творение — всё вышло как нельзя лучше: ни одного лишнего волоска, брови ровные и чёткие — как всегда идеально — а потому и взгляд сейчас кажется более открытым и уверенным. — Подожди, подправлю тебе макияж. Заглядывая с хитринкой в глаза, Оля невольно растягивает губы в лёгкой улыбке. Да и как тут не улыбнуться — ведь сейчас переполняет такая эйфория от её прикосновений, что не может передать свои чувства словами — как будто все заслонки рухнули и всё то, что раньше тщательно запиралось в самой дальней комнате души, теперь плещется с такой силой, что вот-вот разорвёт изнутри. Чтобы хоть как-то успокоить мечущееся сердце, Серябкина утомлённо выдыхает: — Знаешь, я тут подумала… — словно невзначай роняет фразу, потягиваясь в кресле, — нужно с тобой кое-что важное обсудить, пока мы не заняты, и ты ещё не успела улизнуть куда-нибудь, — нарочито бодро выпаливает с самым невинным видом и впивается взглядом в бирюзовые глаза, пытаясь поймать на лице хоть какой-то намек на эмоции. Темникова приподнимает брови, демонстрируя неподдельное удивление, ведь обычно Оля предпочитает откладывать важные разговоры на потом, но уж никак не во время работы. Если, разумеется, это не какие-то рабочие моменты. — Так, что стряслось? — Но, — после внезапного ступора решает зайти немного издалека, — могу предложить тебе на выбор две новости. Какую хочешь услышать первой: хорошую или плохую? — Давай начнём с плохой, чтобы потом хоть как-то скрасить впечатление, — задумчиво произносит Лена, обводя карандашом контур её губ и слегка подправляя неровности. Соглашаясь с её выбором, Оля делает глубокий вдох, стараясь набраться смелости перед оглашением не самой приятной информации, которая свалилась на голову так неожиданно, и говорит: — По поводу лицензии на сэмпл, — с тяжким вздохом начинает рассказывать, наконец собираясь с духом сказать то, что так долго пришлось оттягивать: — Я сама только сегодня утром узнала об этом и долго обдумывала дальнейшие действия, не было времени с тобой обсудить… — В смысле? — Темникова останавливает действие и вскидывает брови, устремляя взгляд прямо в её зрачки и всем своим видом призывая продолжать и не томить неопределённостью. — Что-то не так с документами? Вроде же всё проверили тысячу раз. — Тут такое дело… В общем, выяснилось, что помимо дочери, которая дала добро на использование, правообладателем является ещё и внук певицы, живущий в Америке, и этот хрен с горы против того, чтобы мы использовали отрывок для нашей песни, — выдаёт почти на одном дыхании, ощущая, как внутри всё сжимается в предчувствии вспышки гнева и негодования от Лены. Переждав несколько секунд, исподлобья осторожно наблюдает за реакцией, — но на лице Темниковой не отражается ровным счётом ничего; непроницаемое спокойствие и сосредоточенность — всё, что можно увидеть в данный момент, будто её совершенно не трогает грядущее фиаско. — И что? — невозмутимо пожимает плечами Лена. — Деньги ему нужны? Значит, заплатим. — Не всё так просто, как кажется, — с грустью улыбается Серябкина, разглядывая на руках свои длинные ногти. — Что ты имеешь в виду? — выжидающе замирает Темникова. Всё может оказаться сложнее, чем представлялось на первый взгляд: с одной стороны — долгие переговоры, потраченное время и деньги, и никаких гарантий на положительный результат; с другой — возможность вновь сблизиться и найти общий язык в решении возникшей проблемы. — Этот тип связывался с моим менеджером — тот ещё фрукт, вынес мозг всем окончательно. Понимаешь, он не то, чтобы настроен на сотрудничество. Как бы это помягче сказать… — слегка запинаясь, она продолжает: — Ему не очень нравится идея использовать музыку его бабушки в поп-проекте — говорит, это осквернение памяти. — Вот, значит, как, — нахмурив брови, выдаёт Лена и аккуратно поправляет линию её скулы румянами, внимательно изучая лицо и стараясь ничего не пропустить, затем, нарисовав едва заметную тень по линии челюсти, сжимает губы в тонкую линию, с любопытством наблюдая за реакцией напротив, — так это просто его личное мнение и ничего больше? Нужно попробовать с ним поговорить, выйти на какой-то компромисс. Аккуратно нанося тонким слоем блеск на губы, Темникова по-прежнему не сводит взгляда с её глаз: изучает, лелеет, очерчивает линию губ, щурится, и в них тонет всё та же затаённая нежность. Хочется, чтобы такая неподдельная откровенность и хрупкая беззащитность, в которой её видит только она, сохранились здесь навсегда и впредь не покидали этот взгляд, потому что в моменты, когда та оттаивает, Оле хочется верить — всё ещё возможно, а вместе они способны свернуть горы. — Нет, мне кажется, что лучше сменить аранжировку — это будет гораздо дешевле и быстрее. Если мы не договоримся, то придётся переделывать всё, когда будет уже слишком поздно… На носу съёмки клипа, которые могут сорваться, потом нужно будет всё заново пересводить, а времени-то в обрез, — призывает Оля, и в голосе звучит отчаяние, ведь все сроки, действительно, давным-давно уже перенесены, и дальше откладывать просто нет никакой возможности. — Сдаваться на милость какого-то глупого мужика без боя — это не наш метод. Чего ты сегодня такая покладистая? — Как же тогда быть? Мы уже связались с его менеджерами, чтобы договориться, но они отмораживаются и не выходят на связь. Разве что выкинуть кучу денег на ветер, а смысл? — с грустной иронией переспрашивает Оля. — Да в жопу этих менеджеров, — отмахивается Лена с каким-то странным блеском в глазах и ухмыляется уголками губ, выдавая что-то назревающее в её голове, и приподнимает указательный палец вверх, словно осенило: — Не переживай, у меня есть связи. — Связи в морге? — ядовито цедит сквозь зубы Оля, забирая из её пальцев блеск для губ. — Что? — выгибает бровь, силясь не закатить глаза на «невероятную» шутку, и, аккуратно поправляя на ресницах тушь, продолжает: — У меня есть хорошие знакомые юристы, которые специализируются на подобных делах. Если не захочет по-хорошему, будем решать вопрос по-плохому, — лукаво сужая глаза, изрекает она и заговорщически прикладывает палец к губам. — Какие юристы, Лен? Да нам потом отмываться не перемыться от этого дерьма, — удручённо констатирует факт Серябкина. — Сроки уже согласованы и горят, рекламная кампания спланирована. А я не хочу, чтобы наш примирительный фит превратился в очередной скандал — да ещё и замешанный на деньгах и судах. Представляешь, что пресса из этого сделает? Да нам костей не оберёшься, — запинается на словах Оля, понижая тембр и слегка наклоняясь вперёд. — Не нервничай ты так, сначала это будет как средство давления — чтобы придурок зашевелился побыстрее и шёл на уступки. — Мне это не нравится, — вымученно хрипит в ответ и опускает разочарованный взгляд, ощущая, как неприятная дрожь пробегает по телу от этой надвигающейся бури под названием «юридические разборки»; в голове сразу же вырисовываются заголовки жёлтой прессы и тошнотворная волна обсуждений, из которых она больше всего на свете не хочет, чтобы их вымыло на берег. — А что тебе вообще в этой жизни нравится, Серябкина? — слышится смешок, и Лена поглаживает большим пальцем линию её подбородка, заставляя посмотреть в глаза и наткнуться на печальный взгляд. Оля пересиливает себя, чтобы не выдать обуревающие её чувства и не выдохнуть хрипло сокровенное «ты, дура, нравишься до сих пор», вмиг перечёркивающее все выстроенные с таким трудом заграждения, поэтому остаётся лишь с силой прикусить язык. Оля понимает, что дальше спорить бесполезно — да и попросту не имеет ни малейшего смысла, ведь убедить Темникову в её правоте всё равно не получится — у этой женщины на всё всегда найдётся собственное мнение, в правильности которого её не разуверит никто и никогда. Вздохнув, она решает на этом поставить точку — и внезапно щёки обдаёт тепло, когда мягкая кисточка едва касается кожи, оставляя непринуждённый штрих. — Так что не раздражай меня своей неуверенностью, я задержусь в Москве и мы всё решим, — не даёт возможности вставить и слова, заявляет Лена как факт, словно только её мнение имеет значение. — В таком случае, зачем задерживаться здесь? Если я такая плохая, почему не можешь просто улететь к своей семье, чтобы я больше не мозолила тебе глаза? — язвительно замечает, ощущая на себе испепеляющий взгляд. Но Лена продолжает, не особо обращая внимание на колкости: — Боишься остаться одна? — подлавливает и ехидно усмехается, не спуская изучающего взгляда с карих омутов напротив. — Начинаешь бесить, — сдержанно отмечает Оля, — но под её слоем выдержки что-то ломается, и приходится делать над собой усилие, чтобы голос оставался ровным. — Тогда придётся потерпеть моё общество ещё какое-то время. А теперь, чтобы хоть как-то разбавить этот негатив, расскажи хорошую новость. — Лена убирает всё ненужное в косметичку, пристраиваясь рядом и облокачиваясь о столик, а затем внимательно переспрашивает, вперившись пытливым взглядом: — Что ещё случилось? — Мне тут предложили сотрудничество с одним очень крутым клипмейкером. Он просто загорелся нашей песней и готов снять что-то нереальное, — выдаёт почти на одном дыхании, затаив дыхание и стараясь не обращать внимание на по-прежнему изучающий её взгляд бирюзовых глаз. — Но у него очень плотный график, так что нужно будет подстраиваться. Еле уговорила его на ближайшие даты, правда из-за проблемы с лицензией всё сорвалось, — добавляет с сожалением, перехватывая вмиг изменившийся взор. Насмешливая гримаса — и нагло читаемая между тем злость, отчего у Оли по коже пробегают мурашки, будто это она сделала что-то не так. Не по правилам. — Значит, придётся как-то договариваться, подстраиваться, выкручиваться — в конце концов, это же в наших интересах, — небрежно пожимает плечами Лена, и по тону становится понятно — совершенно не разделяет вселенской трагедии, устроенной Серябкиной, и вообще не видит никакой проблемы. Темникова поднимает стаканчик и спокойно допивает остывший кофе — на первый взгляд, как будто совершенно не представляет себе, что произойдёт потом, если вдруг сорвётся сделка — придётся не только переделывать песню, но ещё и переснимать клип. Сколько всего нужно будет переделывать, чтобы ухватиться за эту уходящую возможность — в голове цифры умножаются и путаются. — Получается, с авторскими правами полная неразбериха, а съёмки придётся перенести на неопределённый срок… Без паники, я уже всё придумала. Просто нужно немного времени. Оценивающе скользя взглядом вдоль её лица, Лена задерживается на пухлых губах — совсем немного — и, приподняв подбородок кончиками пальцев, аккуратно очерчивает линию челюсти. Увлёкшись, неосознанно проводит подушечками пальцев по её носу — в районе выступающей горбинки, то и дело останавливая на ней глаза. Серябкина осторожно тянется вперёд и нежно перехватывает чужое запястье, с силой сжимая на нём пальцы, чтобы отвести руку: от тепла прикосновения вдруг становится как-то спокойно и хорошо на душе — хочется верить, что всё в итоге сложится, как надо; что они выпутаются из этого клубка интриг и выйдут победителями, несмотря ни на что. Складывающийся в голове план дальнейших действий, хоть и только приблизительный, внушает надежду на успех. — Верю. Не отпуская её запястье, Оля чувствует под кожей бешеный пульс и заворожено ловит каждый жест: то, как она неторопливо поправляет выбившуюся из причёски прядь; как насмешливо приподнимает уголок губ, стараясь скрыть под нарочитой ухмылкой невольно вырывающиеся наружу чувства; как высвобождает свою руку и берёт её ладонь в свою, нежно поглаживая большим пальцем, словно боясь сломать или причинить хотя бы малейшую боль. Теперь, когда всё внимание целиком и полностью сосредоточено на ней — и только на ней одной — становится заметно, как суетливо оглядывается в нерешительности по сторонам, с каким трепетом вглядывается в родные черты, стараясь отыскать там что-то до боли знакомое. Под пристальным взором дыхание начинает сбиваться, и тепло вдруг переходит в жар: всё внутри как будто закипает, и течёт по венам бешеной лавой от желанной близости. — Знаешь, а мне это платье совершенно не нравится, — изучающе и как будто с нетерпением пробежавшись оценивающим взглядом по телу, Лена, чуть погодя, говорит это с улыбкой и, слегка наклонившись вперёд, добавляет полушёпотом прямо на ухо: — Всю съёмку только и думала о том, как бы его с тебя поскорее снять. — И не мечтай, — прикусывая внутреннюю сторону щеки и отчётливо ощущая её обжигающее дыхание на своей шее, произносит в ответ нарочито спокойно — скрыть этот факт не удаётся, Олю выдаёт с потрохами собственный голос, который предательски срывается и в итоге звучит сдавленно; стараясь не смотреть в глаза, по тону понимает — она знает, слышит и видит всё; видит её насквозь и в открытую наслаждается произведённым эффектом. Глаза в глаза. Между ними — огненная нить страстного желания, оборвать которую первой не решается никто. Серябкине нестерпимо хотелось бы сбросить с плеч все тяготы и просто дать волю чувствам. Опять хочется любить, как в юности. Удушающе нетерпеливо, сбивчиво и самозабвенно. Происходящее кажется нелепым, пошлым и в чём-то даже смешным — они же обе давно не юные девушки, чтобы вот так бесстыдно лапать друг друга прямо посреди рабочего дня, но желание пересиливает остатки здравого смысла. Губы сами собой растягиваются в полуулыбке, и, подавшись чуть вперёд, чтобы с силой схватить Лену за лацканы дорогого пиджака, яростно тянет на себя, сокращая расстояние между ними практически до нуля, а затем резким движением принимается расстёгивать пуговицы одну за другой, не сводя горящего взгляда с её лица. Пальцы немного дрожат, и получается не сразу — но, наплевав на неловкость и пренебрегая всеми приличиями, она безжалостно избавляет от ненавистного предмета одежды, чуть ли не срывая его с плеч от спешки, но лишь распахивает полы пиджака, всем видом показывая: «моя взяла». Сдавленный вздох вырывается из груди, и Оля ловит губами её учащённое дыхание, когда тёплой ладонью скользит по рубашке с разгорячённых плеч до бёдер, натыкаясь на узкий ремень и ощупывая пряжку. Намеренно тянет время, давая насладиться близостью, дразнящим предвкушением и той властью, которой так умело пользуется, не заходя дальше. Пальцы слегка подрагивают от возбуждения, когда Оля, нащупав тонкий кончик кожи, вытаскивает его из-под небольшого язычка и слегка расслабляет крепкий захват, стараясь двигаться как можно более медленно и не делать резких движений. Плавные движения завораживают своей дерзкой неторопливостью — Лена ловит её затуманенный взгляд и демонстративно облизывает губы, ладонью задевая край её платья и немного задирая его, чтобы оголить бедра. Резкий настойчивый стук, раздавшийся внезапно, заставляет обеих вздрогнуть и моментально выпрямиться, слушая, как за дверью быстро и взволнованно тараторят: — Оля, Лена, ну вы где там? Вас уже вся съёмочная группа заждалась! Пора начинать! Момент обрывается — и они практически отскакивают друг от друга, отрезвляясь. На смену нахлынувшей страсти приходит растерянность, и, не зная, куда деть руки, Оля суетливо принимается поправлять сбившуюся причёску, натягивая глуповатую улыбку, в то время как Лена, ухмыльнувшись, застёгивает пуговицы обратно и поправляет пиджак на плечах так, словно ничего и не было, принимая свой привычный спокойный образ. Выдают её, впрочем, лишь блестящие глаза: немного расширенные от нахлынувшего возбуждения и суетливо бегающие по гримёрке, очевидно говорящие о том, что она явно преуменьшает значимость прерванного момента. Оля в последний раз оглядывает себя в зеркале, проверяя макияж и приглаживая одежду, идёт в сторону выхода и тянется к двери, давая понять, чтобы она поторопилась: а после разворачивается в пол-оборота и окидывает мимолетным взглядом. — Вечером ты свободна? После съёмок, — будто невзначай бросает Лена, подходя к двери и останавливаясь рядом, ощущая острую необходимость что-то сказать перед тем как уйти на площадку. — Может, ко мне тогда заедешь? Услышав вопрос, Серябкина немного удивляется, но после всё же с видимым усилием берёт себя в руки и натянуто, но с лёгкой улыбкой отвечает: — Не знаю, надо будет посмотреть по обстоятельствам. Напишу позже. Лишь поймав короткий многозначительный взгляд, она понимает, что Лена не оставляет ей выбора — приглашение, от которого, как всегда, просто не в силах отказаться. Темникова понимающе кивает и слегка приобнимает её за плечи, подталкивая вперёд, чтобы вместе выйти из гримёрки и приступить к работе. На площадке Оля остаётся наедине со своими сумбурными мыслями и неконтролируемым желанием примчаться к ней в тот же вечер — вопреки всем разумным доводам.