Режущее пустословие

До начала сотрудничества жизнь текла неспешно, дни сменяли друг друга ровным строем, и всё в её мире было размерено и упорядочено: на полке — любимые книги, на вешалке — любимые вещи, в ванной — любимый гель для душа; рядом — любящий муж и прелестная дочка. Сложилась, наконец, как хрупкий пазл, на который ушло слишком много времени и душевных сил — в её жизни всё хорошо: известность даёт возможность ни в чём не нуждаться, семья дарит тепло и уют, а рутина — ощущение стабильности. Холодный ум, казалось бы, должен ликовать в предвкушении безоблачной старости, но что-то изредка ноет внутри, тревожит сон и заставляет срываться на близких людей, — и имя этому «что-то» — Оля. Из-за неё механизм отлаженной жизни давал сбой, и тихие минуты уединения всё чаще стали омрачаться невыносимым дискомфортом; как будто посреди безмятежного пруда вдруг образовалась воронка, затягивающая в свои глубины остатки былого спокойствия. Всё прекрасно, и с этим бессмысленно спорить — у неё есть абсолютно всё, о чём простые люди только могут мечтать, и даже — на первый взгляд — душевное равновесие. Вроде бы всё то, чего ей так долго хотелось, пришло; жизнь сложилась как нельзя лучше, а сама она достигла высот в карьере и построила крепкую семью, но изредка нахлынывающая тоска, как ей кажется, временно перечёркивает все достижения, сводя их на нет и заставляя вновь чувствовать себя потерянной и одинокой. Разве это не счастье — просыпаться каждое утро в тёплой постели, зная, что тебя любят и ждут; разве это не мечта — заниматься любимым делом и получать за это хорошие деньги; разве это не предел желаний — сидеть в кресле и читать вдохновляющую и успокаивающую книгу, не думая ни о чём плохом? По правде говоря, Лена почти убедила себя в этом: в том, что всё хорошо, и по-другому быть просто не может; в том, что ей уже давно не нужна Серябкина; в том, что прошлое осталось далеко-далеко позади и больше не имеет никакого значения. Но теперь, когда она столкнулась с Олей лицом к лицу, тоска липким туманом нависает над ней — душит вечерами, когда остаётся одна в номере отеля, и не даёт спать ночами, шепча на ухо давно забытые слова и заставляя вновь и вновь проживать те моменты, когда обе были счастливы. Лицемерно заявляя, что в данный момент совершенно довольна жизнью, Темникова, тем не менее, с упорством снова перелистывает в памяти счастливые воспоминания — и ведь знает, что это может плохо, просто отвратительно кончиться, но ничего не может с собой поделать. С возрастом, разумеется, она стала более спокойной и рассудительной, нашла в себе силы прекратить изводить окружающих вечными капризами, ранить грубыми словами и научилась держать себя в руках, но одна — всего лишь одна — единственная мысль никак не даёт покоя. В такие моменты особенно одолевает навязчивое желание вцепиться зубами в безмятежность, которая убаюкивает и усыпляет её бдительность, так и норовя вцепиться покрепче в нажитое с таким трудом — удержать любой ценой, уберечь от всяческих посягательств и разрушающих факторов, но оно, почему-то, не приносит и толики удовлетворения. Становится тоскливо. Отвернув обложку и стараясь сосредоточиться на тексте, Лена водит пальцем по строчкам, но взгляд скользит бессмысленно, не вникая в суть, — буквы то пляшут, то расплываются в бесформенную массу, — а мысли вихрем носятся в голове, перебивая одна другую. Все попытки почитать хоть что-то сегодня обречены на провал. Память, вместо того, чтобы поглощать новые образы, раз за разом выплёвывает на поверхность одно и тот же: карие глаза напротив, в которых застывает невысказанная мольба, и пересохшие манящие губы, что хрипло выдыхают в порыве страсти возбуждающие фразы. Всё ещё свежи воспоминания вчерашнего вечера: неуместно настойчиво в голову лезут мысли о том, как страстно извивалось под её руками это непокорное тело и как сладко выгибалась спина, когда она, не сдерживаясь, впивалась зубами в нежную кожу, и как Оля жадно ловила ртом воздух. На щеках предательски вспыхивает румянец, заставляя задыхаться от желания — от навязчивого желания вновь оказаться рядом; коснуться её ладоней, почувствовать тепло её дыхания и увидеть в глазах если и не любовь, то хотя бы толику тепла. Затем — назойливо всплывает в памяти чужое испуганное лицо с тёмными от недосыпа кругами под глазами и багровым отпечатком её пальцев на тонкой шее. Разочарованный вздох срывается с губ. Уснуть никак не получается; сосредоточиться на чтении — тем более. Остаётся лишь одно — терзать себя бессонницей и, скрепя сердце, продолжать себя убеждать, что в жизни действительно всё так прекрасно, как она думает. Метания из стороны в сторону не дают ни единого шанса погрузиться в благодатные объятья сна, поэтому, полежав так ещё минут десять, Лена раздражённо захлопывает книгу и чуть ли не швыряет её на столик, после чего устало трёт переносицу и потирает веки — в глазах болезненно пульсирует. Как ни крути, усыпить совесть ей так и не удаётся — в голову лезут только нелепые мысли и отрывочные фразы, и чем больше Лена пытается выбросить их из головы, тем навязчивее те становятся. Тягостное раздумье прерывается назойливым рингтоном — на дисплее высвечивается любимый номер, и ей вдруг становится стыдно за свое малодушие. Облизнув пересохшие губы и сбросив остатки сонливости, тянется к телефону — ответить на звонок, а потом проверить сообщения и заодно убить время. Достаточно лишь одного лёгкого касания к экрану, чтобы дочь затараторила, радуясь, что Лена наконец-то свободна и может с ней поболтать, и максимально подробно рассказать, как прошёл день — чем несказанно порадовать уставшее сердце. — Привет, мамуль! Папа тоже передаёт привет, — доносится звонкий, радостный голос из динамика. — Кстати, почему раньше не отвечала? — Солнышко, прости, я совсем замоталась и не слышала звонок, прости меня, пожалуйста, — оправдывается Лена, застигнутая врасплох виной, по тону ощущая, что дочь на неё совсем не в обиде. Уголки губ невольно растягиваются в улыбке. — Ничего, я понимаю, ты же работаешь. Как там у тебя дела? — в ответ по-деловому хмыкает в трубку. После пары ласковых слов и бесконечной нежности в голосе она вновь будто бы просыпается и приходит в себя. Дочь что-то весело щебечет о прошедшем дне, увлечённо пересказывает какой-то интересный фильм, посмотренный с подругами, и с ходу выкладывает очередную сотню вопросов, требуя подробного рассказа о том, как прошёл её день на студии и не устала ли она на работе. После тёплого разговора всё встаёт на свои места и в сознание возвращается ясность. — Так, ну что, пора мне тебя отпускать, а то ты совсем спать не ляжешь, — убеждает с притворной строгостью, но голос выдаёт ласковую улыбку. Объятия нежные на расстоянии и воздушный поцелуй дочери согревают душу. — Сладких снов, зайка. Люблю тебя. — И я тебя очень-очень сильно! Спокойной ночи, — быстро выпаливает Саша, и в трубке тут же раздаются короткие гудки. Улыбка не сходит с лица — от звонка становится тепло и спокойно. Весь накопившийся за день негатив моментально испаряется, и не остаётся ничего, кроме трепетного и нежного чувства — безусловной любви к своей девочке. Щемящая тоска развеивается — по крайней мере, на время — ведь с такими мыслями как-то легче и проще дышать: вспоминать о том, что есть ради кого жить дальше, ради кого стараться стать лучше и для кого есть смысл двигаться вперёд. Невольно прижимая телефон к груди, Лена закрывает глаза — так явственно слыша в голове смех дочери и представляя её лучистые глаза. Интерес всё же пересиливает: лениво скользя пальцами по сенсорной панели, Лена пролистывает новости в социальных сетях, разглядывая чужие лица на фотографиях и пытаясь хоть как-то сосредоточиться на потоке информации, но ничего не выходит — каждая прочитанная строчка начинает раздражать. Ощущение внутренней гармонии для неё оказывается кратковременным — всего на несколько минут удаётся отвлечься от тягостных мыслей и насладиться спокойствием, чтобы потом, с удвоенной силой, столкнуться с суровой реальностью. В телефоне, надоедливо напоминающем о своём присутствии — всё та же незакрытая вкладка мессенджера и чат с Олей, которая, как ни странно, всё-таки написала ей сегодня: сообщила о времени записи трека и больше ни словом не обмолвилась. Ни намёка на вчерашнюю и сегодняшнюю нежность, ни искорки той страсти, что вспыхнула между ними, опалив и заставив на миг забыть обо всём — о работе, о семье, о прошлом и будущем, — осталось лишь строгое напоминание о том, что они лишь коллеги и вместе делают общее дело, а личная жизнь, как говорится, остаётся за кадром. Забыла или это было сделано намеренно — чтобы не давать ей повода возомнить лишнего, поставив точку в их отношениях, как в очередном скучном рабочем проекте? Но если Темникова и надеялась, что та проявит хоть какую-то инициативу и напишет что-то в ответ, то её ожидания, как всегда, не оправдались. Пальцы нервно замирают над сенсорной клавиатурой в их короткой переписке — Лена перебирает в голове всевозможные варианты, чтобы найти вменяемый повод написать ей, но так и не придумывает, как начать этот разговор — ведь, по сути, всё случившееся между ними совершенно не вписывается ни в какие рамки и перечёркивает все договорённости. Но ей просто необходимо высказаться — написать хоть что-то, пусть даже глупость или какую-нибудь гадость, но нужно дать выход накопившемуся напряжению. Роется в чате в поисках хоть какого-то подходящего повода, чтобы, наконец, написать и, скорее всего, покаяться во всём; но подходящих слов на ум не приходит — ни одного вразумительного и стоящего, — и тогда в голову приходит идея: сбросить ей ссылку на какое-нибудь дурацкое видео с собачками в надежде, что та улыбнётся хотя бы краешком губ, и, возможно, на секунду забудет о вчерашнем происшествии, но этот план тут же с треском проваливается. Какая же, всё-таки, глупость — надеяться на то, что ей удастся просто так отделаться. Судорожно набирая по гладкой поверхности экрана одно слово за другим, каждое из которых кажется в данный момент совершенно бессмысленным, Лена моментально стирает сообщение, набрасывая новое и такое же дурацкое. Комкает в голове то, что хочет изложить, но никак не получается: это ведь не должно её заботить — Темникова прекрасно представляет наперёд их отношения в будущем — ни тепла, ни света; лишь обжигающий холод отторжения, а это нужно прекратить, чтобы хоть как-то себя спасти. Тем не менее — в голову упорно лезут лишь сухие рабочие фразы, которые совсем неуместны в их столь щекотливой ситуации — вроде «не забудь выслать финальную версию текста» или «скинь свои реквизиты для оплаты», и ничего более; не говорить же, в самом деле, что безумно скучает и совсем не может уснуть, потому что перед глазами всё ещё стоит её прекрасное лицо. Набрасывает в заметках какую-то несусветицу — бред воспалённого мозга — и тут же удаляет, устав от бессмысленной возни: абсолютно всё выглядит слишком глупо и как-то по-детски, будто она пытается заигрывать, привлекая внимание. Абсолютно глупо, ведь уже давным-давно переросла этот возраст. Пальцы трясутся от нервного перенапряжения, когда с десятой попытки таки выдавливает: «Зачем ты это сделала?» — звучит, конечно, слишком пассивно-агрессивно, но как есть — это всё, что Лена способна сейчас из себя выжать и нажать на заветную кнопку отправки сообщения, после отложив телефон. Ждать, замирая и почти не дыша, приходится томительно долго — не просто от нетерпения, а от страха, будто вот-вот произойдёт что-то ужасное и непоправимое. Хочется чем-то себя занять — начать, например, вязать носки, красить ногти, перечитывать любимую книгу залпом, выпить снотворного и проспать так до скончания веков — что угодно, лишь бы скоротать время, ведь каждая прожитая минута кажется сейчас невыносимо длинной и мучительной. Ей вдруг кажется, что эта переписка, — как и вся её жизнь — сплошная трагикомедия: грустно и смешно одновременно, словно Темникова является главной героиней пьесы, которую написал гений, безумный в своём таланте, но при этом — издевательски злорадный по отношению к своим творениям, с упрямством сталкивающий своих героев лбами и не дающий им ни малейшего шанса на светлое будущее. Бессвязные обрывки из их столь странной и болезненной коммуникации, наполненной сарказмом и саднящей злобой, почему-то вызывают дикий приступ неконтролируемого раздражения; норовят сжаться комом в горле и вырваться наружу кучей задевающих сообщений, подобно извержению вулкана, сметая на своём пути всё живое и сокрушая даже самые устойчивые преграды. «А что именно тебя так взволновало?» — всплывает внезапно на дисплее глупый вопрос, который не даёт ничего, кроме новой волны негодования; начинает казаться, что Оле в принципе плевать на её чувства — или просто очень нравится думать и видеть, наслаждаясь, как Темникова из-за неё страдает. С тяжёлым вздохом Лена берёт в руки телефон — перечитывает сообщение вновь и вновь, то и дело натыкаясь взглядом на свои предательски трясущиеся пальцы; откладывает гаджет обратно и отворачивается к стене — всё это безумно тупо и больше похоже на фарс: переписываться ночью с бывшей, вместо того, чтобы уснуть и завтра с новыми силами приступить к работе. Но что-то заставляет её вступать в эту бессмысленную переписку — гордость и уязвлённое самолюбие не позволяют ей просто так отступить, а упрямое желание вывести Серябкину на эмоции заставляет вновь открыть переписку, чтобы написать ответ: «Не стоило так поступать. Ни тебе, ни мне. А сейчас я просто хочу понять: зачем тебе это было нужно?». Ответ не заставляет долго ждать: в динамике раздаётся короткий звук уведомления, и экран телефона вспыхивает снова, выхватывая из полумрака комнаты сообщение: «Не знаю. Нашло что-то». Такой бесхитростный, до смешного простой ответ выводит из себя — как можно настолько наплевательски относиться к тому, что между ними происходит? Неужели ей совсем не понятно, что так нельзя — терзать души, а потом просто отмахиваться, словно это был пустяк, ничего не значащий. Негодование лишь усиливается — вот и всё, что Оля смогла придумать в ответ, — невинная отговорка, звучащая не как оправдание, а как констатация свершившегося факта; и становится понятно, что пытаться добиться какой-либо искренности в дальнейшем общении просто бессмысленно, но остановиться уже невозможно. Лена так долго и упорно пыталась разгадать этот ребус под названием «странные отношения с Серябкиной», что в итоге всё пришло к тому, с чего и начиналось — к извечному тупику. Хочется огрызнуться, показать всю свою язвительность и колкость — как умеет только она; выдать что-нибудь похлеще — такое, чтобы засело на подкорке и долго не давало покоя. Краткость ответа — безусловно, сестра таланта, но в данном случае эта лаконичность вопиет об откровенном неуважении — по крайней мере, Лене хотелось бы так думать. Казалось бы, логично: чем меньше времени Оля уделила на написание этой фразы, тем меньше она вообще придаёт этому значения и переживает обо всём произошедшем. Сарказм прорывается наружу: «Гениальный ответ», — клавиша «отправить» не успевает погаснуть, как Лена уже корит себя за язвительность, — вот только с каждой секундой всё теряет свой смысл, и фраза становится только плоским набором слов, когда в голове мечется тысяча более важных и нужных. Ироничная колкость едва успевает долететь до адресата, как тут же высвечивается очередное дурацкое сообщение от Серябкиной: «А ты хотела услышать что-то более поэтичное? Сейчас пойду к Есенину за вдохновением, жди». Нарочитая легкомысленность, как и всегда, выводит из себя — всё будто специально складывается именно так, чтобы сильнее позлить. Как она вообще может быть такой равнодушной — вытворять такие вещи, а потом вот так пренебрежительно отмахиваться, словно ничего и не было вовсе. Невыносимо. Тем не менее, на оскорбление Лена не срывается, а всего лишь язвительно отмечает: «Мне бы хоть что-то вразумительное от тебя услышать». Снова молчание — тягучее и выматывающее — как будто ей назло тянут время, прежде чем ответить. Глаза не отрываются от телефона; взор так и норовит выхватить долгожданный ответ — нетерпеливо барабаня пальцами по одеялу, Лена начинает нервно всматриваться в тусклое свечение экрана, на котором одно за другим появляются новые уведомления — и все не от неё. За последние сутки она провела в мессенджере едва ли не больше времени, чем в постели, а ведь всего несколько дней назад её вполне устраивало отсутствие какой-либо активности в личной жизни — так сильно Серябкина влияет на неё: за считанные часы переворачивает мир с ног на голову. Вроде бы, всё осталось прежним, и ничто не изменилось, но внутри — будто взорвалась бомба, и всё мироздание рассыпалось на жалкие осколки, сложить которые воедино больше не представляется возможным. «Погоди, сейчас придумаю что-нибудь покрасивее», — вырывает из омута раздумий новое сообщение. Привычная тактика — оттянуть момент, и, в итоге, ничего толком Лене не объяснить, затягивая эту и без того патологическую агонию, заставляя вновь и вновь возвращаться к этой проклятой теме. Не дать ответа, а лишь создать иллюзию откровенности; создать видимость конструктивного диалога, а потом — раствориться в закате, послав напоследок воздушный поцелуй с усмешкой, будто ничего и не было вовсе. Высказаться в открытую и откровенно признаться в своих чувствах Темникова, наверное, разучилась уже давным-давно, — и Оля, прекрасно зная об этом, бессовестно играет на чувствах, в очередной раз окуная её в переполняющие эмоции с головой. Резко выдыхая и едва сдерживая рвущийся наружу смех, Лена проводит рукой по лицу: сейчас и правда становится смешно от этого нелепого разговора — так и представляется себе, как Серябкина сейчас сидит где-нибудь в тишине, сосредоточенно морщит лоб и ломает голову над тем, что бы ей такого ответить, чтобы и перед ней не упасть в грязь лицом, и сказать что-то иронично-далёкое от поднятой темы. Решив не утруждать её долгим ожиданием, Лена почти моментально отвечает: «Зачем?» Её настойчивость уже переходит все границы приличия — ведь Темникова сама от неё ушла давным-давно, значит нечего и возвращаться, перечёркивая всё сказанное когда-то и все принятые решения; нужно иметь хоть немного самоуважения и не унижаться до подобного. Тем более, замужней женщине, которой уже давно пора остепениться и оставить, наконец, все эти глупые подростковые замашки в прошлом, — остепениться и уйти с головой в семью, перестав маячить в её жизни, так бессовестно и настойчиво отравляя душу терзающими сомнениями. Сосредоточиться на тех, кто рядом, и перестать ковыряться в прошлом, воскрешая давно похороненные чувства — давно пора проснуться, стряхнуть с себя морок грёз, открыть глаза и увидеть правду: уже не вернуть прошлое, никогда и ни при каких обстоятельствах. Напрочь забыть то короткое безумие, что вдруг вспыхнуло между ними, и впредь избегать даже малейших намёков на флирт. «Ну, ты же ждёшь от меня каких-то объяснений», — вспыхивает дисплей, и невыносимо хочется просто разбить мобильник, чтобы не видеть ни красивого лица Серябкиной на аватарке, ни её выводящих из себя слов. Разумеется, никаких объяснений дальше она не пишет. С каждой новой фразой раздражение растёт в геометрической прогрессии — настолько хочется впечатать голову этой гениальной женщины в стену, что Темникова начинает с усилием сжимать телефон в руке, боясь сломать его от нервного напряжения, а губы непроизвольно складываются в тонкую злую линию. Стоит признать честно, Оля очень хороша в том, чтобы портить ей настроение своей недосказанностью. Назойливо звонит телефон — и Лена торопливо отправляет его в беззвучный режим ненадолго: сейчас просто не готова ни с кем разговаривать — даже с самым близким человеком; нужно хотя бы немного переварить сложившуюся ситуацию и успокоиться, чтобы потом уже не наговорить лишнего и вновь не наломать дров, усугубив и без того сложное положение. Всё так и вертится перед глазами давнее хреновое утро: рассвет в заляпанном краской окне, в котором копошатся силуэты; растрёпанные волосы, спутавшиеся на подушке, и ласковый шёпот в самое ухо, от которого в животе сладко сводит. Грохот далёких трамваев, резкий запах кофе, нежные объятия, уходящие на второй план из-за бессовестной брани в виде затянувшейся ссоры и последующей пощёчины. Всё это до смешного напоминало дешёвую мелодраму, в которой всё слишком гиперболизировано и не имеет ничего общего с реальной жизнью — пошло и до тошноты слащаво. Того глядишь, в дверь влетит кудрявый мужик и начнёт доказывать, что она, оказывается, всю жизнь любила только его. Не хочется, чтобы это был Дима. Но реальность такова, что уже сложно распознать, где в этом во всём то, что она считает действительно важным, а что стоит просто без всяких сожалений отмести. Ненавистное сообщение так и висит нагло вверху экрана, напоминая о том, что от Оли она никогда в жизни не сможет отделаться. Не отцепится — всегда будет маячить где-то поблизости, а потом, в самый неожиданный момент, вновь вторгнется в её личное пространство, переворачивая всё вверх дном и заставляя заново переосмысливать свою «счастливую» жизнь. Голос разума услужливо напоминает, что в злобном тоне переписываться не имеет смысла, и необходимо как можно скорее прекратить переписку — впрочем, голос совести всегда просыпается слишком поздно. С досадой Лена несколько раз набирает и стирает слова, с трудом заставляет себя написать более сдержанно и серьёзно, боясь перегнуть палку — ведь и правда совсем не знает, чего ждать от неё: «Ты хоть понимаешь, что натворила? Что МЫ натворили?» Тут же следом выскакивает новое сообщение: «Конечно. Не думаю, что поцелуй тянет на уголовное преступление». «Не тянет. Но и в рамки дружеского жеста как-то не вписывается», — отправляет злосчастный ответ — сдержанный и аккуратный, стараясь не переходить на личности и сохранять хоть какое-то подобие приличия. «Да и подругами мы тоже давно перестали быть», — добавляет после, словно в очередной раз выстреливая в спину, ведь знает, как сильно та ценит их связь, пусть даже и столь нелепую. С непостижимой обречённостью и надрывной тоской цепляясь за упущенное прошлое, обе тянут друг друга на дно и, в то же время, отчаянно барахтаются, не желая тонуть в этой трясине окончательно. Мучительное ожидание — когда Лена отсчитывает каждую секунду до тех пор, пока на экране, наконец, не появится отметка о прочтении сообщения, — и лишь после с облегчением выдыхает. Но Оля не спешит больше ничего писать, как будто специально выматывая до предела, заставляя нервничать и сходить с ума от ожидания. Окончательно отчаявшись дождаться хоть какого-то внятного ответа, Темникова тяжело вздыхает и переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку — так легче немного абстрагироваться от мыслей и ощутить хоть какое-то подобие комфорта. Кровать приятно пружинит, и тело расслабляется, но, к сожалению, это не приносит облегчения; скорее, становится только хуже, потому что стоит отвлечься от навязчивых размышлений, как тут же начинает назойливо свербить в голове одна и та же чужая просьба, прокручиваясь на повторе: «поцелуй меня», и перед глазами вновь всплывает лицо Серябкиной, такое родное и до боли знакомое. Чем сильнее попытки забыть, тем отчетливее образы всплывают в памяти, словно насмехаясь над её тщетными потугами; и тогда, не выдержав, чтобы хоть немного заглушить нарастающую тревогу и перебить приторный привкус волнения, Лена машинально запускает музыкальное приложение, перебирая в плейлисте то один трек, то другой — в итоге так и не остановившись ни на чём, — и с яростью кладёт телефон на кровать дисплеем вниз, думая о том, что необходимо как-то занять руки, иначе от безделья мысли окончательно поглотят и сожрут с потрохами, навязав всякую чушь. Первым делом на глаза попадается большой чемодан, в котором вещи лежат почти идеально — всё разложено по цветам и заботливо свёрнуто в аккуратные рулетики. Томительное ожидание заставляет подскочить с постели и начать бесцельно слоняться по номеру — мерить шагами пространство из угла в угол; цепляться взглядом за предметы и бессмысленно переставлять их с места на место; трогать сувениры, купленные наспех для дочери, — всё не приносит должного облегчения: чем отчаяннее Лена пытается ухватиться за что-то осязаемое и почувствовать реальность, тем стремительнее ускользает она из-под ног, оставляя лишь липкое чувство беспомощности и растущую внутри грусть. Утомлённо вздыхая и устремляя взгляд в серую пелену дождя за окном, Лена неохотно нашаривает пальцами телефон, чтобы наскоро написать: «Ты там жива вообще?» Словно намеренно выдержав выматывающую паузу, Оля всё же отвечает: «Да что-то я в подвешенном состоянии», и Лена невольно закатывает глаза, поражаясь тому, насколько же она может быть нелепой в своих попытках казаться загадочной. «Главное, чтобы не буквально», — набирает в ответ и тут же отправляет, не успев передумать. Хочется вырвать их истерзанные отношения с корнем — раз и навсегда — чтобы и следа от них не осталось; взять в руки ластик, старательно стереть эту ужасную страницу своей жизни и начать всё заново, но, увы, это не представляется возможным — ни здесь, ни сейчас. Никогда. Практически сразу же, с раздражающим писком, приходит сообщение: с той же дурацкой — Лена уверена — язвительной интонацией: «Завещание я уже составила. Вдруг именно ты меня на тот свет отправишь — верёвку с мылом заранее приготовлю». Её глумливые слова хоть и отдают издёвкой, но совершенно не смешат — только с неимоверной силой бередят совесть. Зато становится ясно, что Серябкина не только жива, но и всё ещё готова вести этот бесполезный разговор. «Уже не смешно с твоего чёрного юмора», — одёргивает шутливо настроенную Олю и откидывается на спинку кресла, чувствуя, как в тело постепенно вливается апатия — Лена устала. Устала от их идиотского общения, которое больше напоминает перетягивание каната — обе тянут в разные стороны, из последних сил стараясь пересилить и затащить друг друга на свою сторону, но в итоге падают без сил, так и не добившись желаемого. Когда и физическая усталость наконец тягуче-липкии мёдом разливается по венам, то хочется одного — скорее распрощаться со всеми планами и заснуть, — всё-таки, организм не железный и тоже имеет свойство отключаться, а на завтра дел невпроворот и нужно сберечь силы. Радости такое окончание дня, конечно, не приносит — как всегда что-то пошло не так: вроде бы и цели достигли, трек практически готов, а удовлетворения это почему-то не приносит. «Давай созвонимся? Поговорим об этом», — выдавливает из себя Темникова как можно мягче, пытаясь проявить хоть толику чуткости, чтобы окончательно не перессориться, хотя и понимает, что лучше бы и вовсе не писать больше ничего; вот только чёртово упрямство не даёт ей покоя. Настолько выбита из колеи, что в данный момент просто совершенно не понимает, что ей надо и как поступить. Практически мгновенно на дисплее вспыхивает новое сообщение: «Сейчас совсем не могу разговаривать». Невольно залюбовавшись игрой света на хрустальных подвесках люстры, будто надеясь отыскать там ответы на свои многочисленные вопросы, она лениво трёт переносицу и машинально стирает сухими пальцами отпечаток, оставленный на экране; в очередной раз ловит себя на ощущении тотальной беспомощности — словно связана по рукам и ногам и не может самостоятельно распоряжаться ни своим временем, ни своими желаниями. «У тебя что, голосовой трафик на этот день закончился, или ты притворяешься?» — рождает на кончиках пальцев едкий ответ, но тут же, скривившись, удаляет его из поля ввода, заменяя на более мягкое и отправляя: «Но переписываться время есть?» «Серьезно, я занята. У меня и без тебя голова сейчас забита всякой ерундой», — мгновенно прилетает в ответ, а Лена с трудом сглатывает вязкую слюну — что-то едкое и гадкое скребёт по горлу, — и упрямо устремляет взгляд в потолок, чувствуя, как в лёгких катастрофически не хватает кислорода. Сон как рукой сняло. Пересчитав про себя до десяти и стараясь держать себя в руках, Темникова всё-таки не выдерживает и криво усмехается, сдерживая рвущийся наружу хохот — до чего же забавно и глупо всё это выглядит со стороны: они вновь играют в свою излюбленную игру — «кто кого перетерпит, перемолчит и уколет побольнее» — как маленькие дети, честное слово. В их весьма непростых отношениях, как ни крути, всегда присутствовала доля драматизма — как в плохом кино — со всеми вытекающими последствиями, и обе отыгрывали одинаково плохо; отчего-то, иначе и быть не могло — как будто на роду написано всю жизнь собачиться и приносить друг другу страдания после расставания — или просто всё это наглая самодеятельность? Очертания губ вытягиваются в едва заметной ухмылке, подчёркивая изящную линию скул и придавая лицу хищное выражение. Нежность в сочетании со стервозностью — довольно забавное сочетание — как шипы на нежном бутоне розы. Дрожащие пальцы вновь взлетают над сенсорным дисплеем, и по инерции тело отклоняется назад, принимая более удобное положение. «Бред, конечно, но я соскучилась по твоему голосу», — быстро печатает Лена, наплевав в эту секунду абсолютно на всё — и на гордость, и на приличия, и даже на банальную осторожность, ведь сказать подобное — равносильно выстрелу себе в колено, а что будет дальше — страшно даже представить. Сообщение висит немым укором, как признание в собственной слабости, — и если бы Серябкина была сейчас рядом, то непременно одарила её фирменным тяжёлым взглядом, предназначенным специально для неё, и посмеялась над этими словами. Ответом, конечно, Оля не радует — призрачная надежда на понимание безжалостно растворяется в гнетущем полумраке. Медленно сглатывая скопившуюся слюну, она удивлённо хмыкает на сообщение, всё-таки пришедшее в ответ через несколько минут — в нём нет и намёка на грубость или пренебрежение: «И что ты предлагаешь? Мне спеть тебе колыбельную перед сном, как ребёнку?» — а всего лишь лёгкая ирония и доля игривости. Как же ей удаётся так легко переключаться — Лена уже теряется в догадках, чего от неё можно ожидать в следующий момент, то подлизывается, то снова отталкивает — невыносимо бесит эта непредсказуемость, заставляющая постоянно балансировать на тонкой грани. Подсознательно испытывая к собеседнику нежные чувства, она то и дело вставляет колкие фразы, подчёркивая своё превосходство, а потом, будто опомнившись, вновь накидывает петлю сладости и лести — всё это выглядит отвратительно и одновременно так желанно. Усмехнувшись — теперь понимает, что их общение и впредь будет проходить исключительно посредством сухих и бездушных сообщений в телефоне, — решает выждать какое-то время, за которым пройдёт шторм, и вновь принимается строчить следующее: «Заманчивое предложение. Уже представляю, как ты поёшь мне «баю-баюшки-баю» своим фирменным хрипловатым голосом». Тянется томительное ожидание — и чем дольше ей не отвечают, тем сильнее разгорается любопытство, подстрекаемое растущим раздражением. Ещё одно оповещение приходит через минуту. Сердце замирает на мгновение. «Могу предложить альтернативу. Включи „Перепутала“». Звучит столь нелепо, что всерьёз воспринимать это просто невозможно. Тяжело вздохнув, Лена пишет одно простое и короткое слово: «Зачем?» «А ты послушай внимательно. Там — весь мой голос для тебя». Стоит ли продолжать эту игру — риторический вопрос, на который она и сама прекрасно знает ответ. Понимая, что дальнейшая дискуссия не принесёт ровным счётом ничего, кроме разочарования, Темникова хмуро сжимает губы в тонкую линию и с досадой откладывает телефон, извергающий несносный звук, на край прикроватной тумбочки, чтобы не поддаваться соблазну ответить что-нибудь в резком тоне. Избегая прямого столкновения с тягостными воспоминаниями, всеми силами старается не позволить воле завладеть над разумом и утянуть за собой в пучину неконтролируемых эмоций — тех, что заглушала на протяжении последних лет, и вот, снова и снова, словно старого верного пса на поводке, её тянет туда. Произошедшее не даёт покоя; она пытается отвлечься, переключая каналы на телевизоре, но ничто не привлекает внимания — лишь мелькают кадры со скучными лицами телеведущих, на которых натянуты неестественные улыбки — и после долгих и мучительных поисков всё же останавливается на каком-то старом фильме, где герой, похожий на неё чем-то, безуспешно пытается наладить свою жизнь. Всё будто бы зеркалит. Ладонь тянется к телефону сама собой — Лена невольно открывает надоевший мессенджер и заходит в чат, вновь пробегая глазами по этим коротким и бессмысленным фразам; больше не в силах сдерживаться, набирает последнее: «Давай начистоту: что это было? Просвети меня, будь добра, а то я чувствую себя полной идиоткой». Её встречает непреклонное молчание. Навязчивость, граничащая с какой-то болезненной одержимостью, проступает меж строк — и в этой настойчивости не столько желание сблизиться, сколько упрямое стремление настоять на своём и вытащить из Серябкиной правду любой ценой. В преднамеренной отстранённости, как в хорошо написанной трагедии, проглядывают чёткие контуры финала — предрешённого и неизбежного. После этого сообщения наступает тишина, которую никто не спешит нарушать — на экране высвечивается «просмотрено», которое так и не сменяется на желанное «печатает»; телефон не издаёт ни единого звука, и кажется, что вообще всё вокруг временно замирает. В номере — привычно тихо и темно — нарушает этот покой только шум дождя за окном да время от времени надоедливо всплывающие сообщения в мессенджерах — все не от Оли. Темникова буквально сходит с ума от этой игры «в молчанку» — на каждую секунду кажется, что грудную клетку вот-вот разорвёт надвое от её игнорирования. Насколько приятно ей — настолько же нестерпимо мучительно Лене, но открыто показать свою зависимость от этого общения — значило бы выдать слабость и показать, что до сих пор всё не безразлично. Тело начинает тонуть в ленивой неге, но мозг, подобно маленькому моторчику, продолжает бесперебойно работать, лихорадочно перебирая в памяти всё то, что ещё предстоит сделать в ближайшее время: доработать аранжировку, продумать обложку для сингла, записать вокал, придумать концепцию клипа — ведь в любом случае нужно выжать максимум из этой ситуации, чтобы надолго запомниться слушателям и ещё раз напомнить о себе. Сонно зевая и прикрывая рот ладонью, Темникова находит в себе силы приподняться на локте и, потянувшись к тумбочке, выключить ночник и быстро проверить заведённые будильники. Глаза начинают устало слипаться, и ей с трудом удаётся сфокусировать взгляд на мерцающем экране — всё расплывается в какую-то невразумительную кашу из светящихся пикселей — тело нестерпимо клонит в сон, но сознание остаётся всё таким же беспокойным. Утопая в объятиях вязкой полудрёмы и ощущая, как веки, свинцовой тяжестью наваливаясь на глаза, медленно смыкаются, Лена судорожно хватается за последнюю мысль — напрочь забить на это всё и просто отнестись к ситуации, как к очередному кратковременному эпизоду своей бурной жизни, ни на секунду не позволяя себе забыть, что между ними — ничего не было и быть не может; что отношения должны оставаться сугубо профессиональными; никаких встреч за пределами студии, никаких ночных разговоров и никаких, чёрт возьми, поцелуев «на прощание». Необходимо всё это прекратить как можно скорее — так будет лучше для всех — и сосредоточиться на создании очередного хита, а после — двигаться дальше и, возможно, даже впредь избегать сотрудничества с Серябкиной, чтобы не искушать судьбу и не давать волю чувствам, от которых позднее остаётся лишь тянущая тоска и ноющая боль в груди. Досада, досада, всепоглощающая досада. Ведь, что же теперь ещё остаётся делать, кроме как просто с достоинством пережить внезапно вспыхнувшее помешательство? Не срываться на крик, не выть в подушку от отчаяния, не умолять одуматься, не звать обратно и ни в коем случае не просить о милости; а лишь упрямо твердить себе то, что слышала сотни раз — всё проходит, пройдёт и это. Приблизительно так обычно рассуждают в подобных обстоятельствах экзальтированные дурочки, вечно строящие из себя тургеневских барышень с надломленной судьбой. Но у самой Лены отчего-то такое настроение — на всё махнуть рукой и притвориться беззаботной и равнодушной, чтобы ничто — абсолютно ничто — не смогло её больше огорчить. А справится ли она с маской, скрывающей истинные чувства — покажет время.