one day our paths will cross again

— А полегче можно? — Прости, — он извиняется. Действительно извиняется. Для Маркуса это не что-то запредельное, как для Люцифера, и хотя услышать подобное от него можно было не часто, всё-таки можно было. Но вот сейчас это вообще будто не уместно. Они на прохладном матрасе отеля, в окна дует летний ветер и слегка колеблет пламя зажжённых свечей на подоконнике. Не подумайте, они уже были здесь. Им реально дали номер для пар. Здесь, в Чикаго, на заре двадцать первого века. Промелькнувшую нежность или, даже скорее, внимательность в голубых глазах можно было увидеть тоже не часто. Поэтому Люцифер даже пропустил смешок и приподнялся на локте, а Маркус, все ещё не понимая, в чем дело, и вовсе отодвигается от него, а пальцы нервно сминают стянутую футболку. — Ты лучше любой девушки, — вдруг говорит Люцифер и тактично двигается ближе, чтобы разрядить обстановку. — Спасибо? До Маркуса даже не доходит, что этот придурок просто шутит и творит всякие кокетливые вещи, что иногда граничат с безумством. Люцифер хотел завести его, а в итоге получит вместо страсти короткий прилив нежности и чувств, потому что Каин действительно думал, что сделал ему больно. И пусть они уже столько всего пробовали, это не меняло бережного отношения Маркуса к телу Люцифера. Чего не скажешь о собственном. Их больная обречённая любовь выливалась в лелеяние чужого пореза одновременно с уничижением своей же сущности. И это, несомненно, грустно, но... Но в самом начале всегда все хорошо, ведь с тобой восходящее солнце и надежда, что все будет так, как нужно, ведь все в наших руках. Раз за разом Каин проживал новые столетия и чувствовал этот подъем все реже, ведь даже к вещам, которые происходят раз в сто лет, можно привыкнуть, если жить хотя бы лет пятьсот. Поэтому Люцифер выбрал Америку, чтобы встретить новый век здесь. Восход солнца, океан, крики чаек, запах свободы и новая жизнь — и в душе, и в паспорте. Это настолько трогательный жест со стороны дьявола, что нельзя не улыбнуться. Они целуются поначалу жадно, смачно, с кровью, будто бы это их последняя встреча, хотя в их случае это точно не так. Они оба бессмертны. Они переживут все, и иное не должно иметь значения. Солнце уже окрашивает горизонт нежно-розовым, когда Люциферу становится все труднее сдерживать стоны от поцелуев и касаний. Словно олицетворяя весь свой жизненный цикл, они начинают с бешеной страстью, почти не могут дышать, а потом сбавляют темп, начинают наслаждаться процессом без погони за результатом, дышат более глубоко, смотрят в глаза, о чем-то вспоминают, говорят о прошлом, картинки которого неожиданно вспыхивают перед глазами от особых касаний к разным частям тела. Это не просто секс, это маленькая жизнь, это — олицетворение всего их пути. Люцифер усмехается с этой метафоры и заканчивает мысль тем, что, раз так, их секс, подобно жизням, не будет иметь конца. Маркус растягивает его долго, потому что под рукой ничего нет. Удивительно, что Люцифер не скупил заранее все сексшопы Америки, и даже презервативы были привезены Каином. Чисто ради сувенира, честное слово! — И долго ты хранил их? — на выдохе спрашивает Люцифер, когда внутри него оказываются два пальца, и приходится окончательно упасть спиной на подушки и смять простынь. Маркус смотрит внимательно. Так внимательно и пристально, что Люцифер, как ему кажется, на секунду даже немного краснеет от стыда, словно бы ловит его мысли: "Мы не были в Америке сто лет, и первое, что мы решили сделать здесь — потрахаться в этом дорогущем отеле? Сама статуя свободы смотрит на нас из Нью-Йорка и не может нарадоваться!" — Не знал, когда удастся встретиться снова, — в моменте пожимает Маркус плечами и наклоняется, чтобы оставить невесомый поцелуй на щеке. Шаг за шагом он все ближе к смерти, к личному пепелищу, но даже в этом пепелище его будет ждать он. Всегда. Для таких, как они, просто нет иных мест. И все равно Чикаго сводит их с ума, будто они подростки, которых наконец отпустили на ночёвку одних. — Думал, ты устал, — снова хриплым голосом повторяет Люцифер второй раз за ночь и сглатывает. Каин даёт ему время снова смириться с участью нижней позиции. Это даже забавно, если не гротескно. Но Каин уже и не совсем человек, так что, как кажется Люциферу, это не так страшно. Он ведь весь — сплошное нарушение привычного уклада, правил, мыслей, он — воплощение хаоса, алкоголя, бессонных ночей за роялем в клубе, совокупность свободы, взбалмашности, остроумия, бунта и вместе с тем интеллекта, героизма, харизмы и обаятельности. Дьявол должен быть обаятельным, так ведь? Маркус смотрит в эти темные глаза, что немного полыхают алым, и улыбается. Так незаметно и устало, но искренне. Ему не нужен никакой другой мир, если такой дьявол будет принадлежать одному ему. А он уже — во всех позах и красках. — Ну, и сколько у тебя было женщин, пока я погибал в Мексике? — в ответ только болезненное шипение, когда головка члена проникает полностью, без остановок и перерывов, с жаром и такой родной теснотой мышц. Ещё бы, только Каин мог себе позволить иметь самого Люцифера. — Смена темы? Ревнуешь? — пытается он ответить ему усмешкой. Маркус даже специально заглядывает за оголенное плечо и нежно, в противовес ранним действиям, проводит по влажным после душа волосам. — Просто интересно. — По-твоему я считаю? — Тогда и я не буду, — его вновь хватают за плечи, а затем чуть сжимают шею, создавая лёгкий эффект удушья. Господи, этот британец тот ещё фетишист, с каждым столетием ему угождать все сложнее. Но не умрет же? Одни плюсы. Люциферу не хватает воздуха на новую фразу, ведь его вышибает новым толчком, и он может только вопросительно метать искры в его глаза. — Не буду считать время до окончания ночи, — поясняет Маркус, и Люцифер готов поклясться, что в его голубоватых омутах лёгкие смешинки, а слегка опухшие губы приоткрыты от напряжения. — Мне подходит. Тело Люцифера быстро восстанавливается. Ещё один плюс быть в отношениях с королем ада. Маркус, лишенный окончательно сна после холодного душа вместе, наблюдает за рассветом между высотками и замечает первые парящие вертолеты. До сих пор не может поверить, что он в Америке, там, где этнически его родина, хотя это вряд ли подтвердит священное писание. Зато он это чувствует. Здесь, в шумных мегаполисах, светящихся ярких рекламных афишах, кричащей музыки, соленого бриза, он, бессмертный и проклятый, мог легко затеряться и забыть обо всем. Начать заново. Опять. Но каждый раз, каждый рассвет и каждое лето не такое, как прежние. Будут и другие, но таких уже не будет. Никогда. Маркус переводит глаза на спящего на плече Люцифера и накидывает ему на бедра белую простынь. Он не привык о кому-то заботиться, тем более о дьяволе, которому искренняя забота была чужда с момента падения в озеро, где он сгорел, будучи небесным ангелом. Но у Каина была вечность, чтобы научиться и ещё столько же впереди. Пока он спит, Маркус рассуждает, есть ли у него, Люцифера, место, страна, город, который он мог бы считать домом на Земле. Люцифер везде и нигде одновременно. Он между мирами и в то же время не живёт ни в одном из них. Он говорит на всех языках, но выбрал основным британский, почему? Маркус делает себе заметку в голове, чтобы спросить. Касается шеи и плеча, на которых начинают алеть пятна, им же оставленные. По-любому днём Люцифер потащит его шататься по городу, а ночью они завалятся в какой-нибудь бар. — Чего ты больше всего желаешь? Только что-то менее банальное, чем просто смерть! Они сидят у озера Мичиган, у самой воды, и Люцифер спрашивает об этом так неожиданно, что Маркус даже вздрагивает. Если эту его лёгкую дрожь, которую способен уловить только Люцифер, вообще так можно назвать. Он запрокидывает голову и смотрит в голубые глаза, пока Маркус с лёгкой усмешкой наблюдает, как темные пряди падают Люциферу на лицо. Этот наглец устроился между его коленями и даже не хочет нормально повернуться. — Чтобы ты перестал уничтожать свои волосы, — быстро и без осознания выдает Маркус и также неосознанно начинает накручивать прядь его волос на палец. И вот тут Люцифер принимает нормальное положение и садится лицом к нему, к Каину. К тому, кто сейчас сказал, что его натуральные волосы красивы. — Я серьезно, перестань заниматься ерундой, — он пытается подбодрить его, бросает камешек в воду и смотрит вновь на внезапно посерьезневшего Люцифера. Он ведь действительно ненавидел себя. До сих пор. Даже Каин смог как-то смириться с тем, из-за чего его прокляли, а ведь он убил человека, а Люцифер... Когда-то Самаэль был одним из высших архангелов, приближенный бога. Как и любые ангелы, он играл на арфе, летал из одного конца рая в другой, воздавал хвалу создателю... После падения он изменился. Некогда каштановые кудри он выкрасил в черный — а может это было последствие бесконечного горения в лаве, Маркус, если честно, до сих пор не решался узнать точно — и пытался придать волосам прямую форму любым доступным по тем временам способом. Некогда чистый непорочный Самаэль был уничтожен. И сейчас перед Каином сидел мужчина, которому за тридцать, с привлекательной внешностью, в дорогом классическом костюме, лёгкой щетиной, идеальной прической и парфюмом, но... Он ведь знал, что — кто — прячется за этой маской. — Перестань это делать, — шершавая ладонь касается бледной щеки, и их глаза встречаются. В карих омутах читается вопрос и желание вновь все обратить в шутку, чтобы избежать неловкости, но Каин договаривает: — Перестань так ненавидеть себя. Он все ещё будто сожалеет за прошлое, но знает, что не получит прощения уже никогда. Казалось бы, прошло столько времени, но облегчение никак не наступает. Люцифер пытался переделать себя, перекроить, сломать, уничтожить и подарить всем фальшивую версию обаятельного идиота. Только Маркусу не нужно было это, ему нужен был тот с кем он заключил сделку. Люцифер от его слов, будто от шокового удара, вздрагивает, глаза отводит, но по-прежнему сидит неподвижно. — Ты просишь меня, — наконец говорит он надрывным голосом, — меня, — акцент на каждой букве — перестать себя ненавидеть? Думаешь, это вообще возможно, когда все, что я чувствовал с тех самых пор, — он не уточняет, и Каин прекрасно понимает, с каких именно, — по отношению к себе – одна сплошная ненависть? — Я люблю тебя настоящего, — не слишком воодушевляюще, но искреннее и без пафоса молвит Каин. — У тебя нет выбора, — удручённо намекает на сделку Люцифер, — в этом я не переплюну отца. Он заложил так, чтобы отныне никто не мог полюбить меня. — Выбор есть всегда. Может, я выбрал стать первым грешником только чтобы быть единственным, кто любит тебя. Настоящего. Они несут какую-то нечусветную фантастическую и любовную чушь, но отчего-то обоим становится легче. По-настоящему, так, как и должно быть. И Каин дальше гладит его по волосам.