Rust

В тюрьме Цзиньчжоу было откровенно скучно. Нет, конечно, игра на нервах охранников слегка скрашивала эту серость, пусть потом иногда приходилось проверять на себе тяжесть военных ботинок (“Эй, неужели это и есть хваленое гостеприимство Цзиньчжоу?”) Хотя Шрам не жаловался - какое-никакое, а все же это веселье, чуть разбавляющее его пребывание здесь. Все равно до сигнала Фроловой сбегать было нельзя. Но по настоящему Шрам оживал, лишь когда улавливал в коридоре тихую, знакомую поступь. Ровер навещал его трижды - и Шрам прожил три вечности в ожидании каждой встречи. Он бы мог считать дни, но сложно вести счет времени, когда в камерах для резонаторов нет даже окон. Тем волнительнее было ожидание, сможет ли он снова увидеть эти мягкие черты лица, за которыми скрывались сила и стальная решимость. Шрам действительно не понимал, как внешнее может так сильно не соответствовать внутреннему - но оттого интерес только сильнее разгорался в нем, вытесняя все прочие мысли из головы. (Когда Ровер стал ему сниться - он подумал, что таки дошел до ручки в этом богом забытом месте). Скиталец приходил спонтанно, без какого-либо подобия графика. Он садился на стул напротив и каждый раз поначалу молчал, долго вглядываясь в фигуру заключенного. Шрам не пытался разговорить его - в первый раз уже облажался, пытаясь вывести на эмоции (“На что ты так внимательно смотришь, Ровер? Неужели я настолько красив?”) Парень встал и ушел после этих слов, оставляя раздражающую пустоту не только в камере, но и где-то в районе легких, вынуждая давиться спертым воздухом. Разочарование противно скребло по ребрам когтями. Во второй раз Шрам благоразумно молчал, лишь ненавязчиво рассматривал гостя в ответ. В такой тишине они провели почти час. Под конец она даже стала уютной - пока Ровер не открыл рот и не начал задавать бессмысленные вопросы о целях Фракцидус и прочей ерунде. Шрам отвечал, рассказывая столько, сколько мог себе позволить, но все внимание сосредоточил на янтарных радужках. Есть поговорка, что глаза - зеркало души. И сейчас эти зеркала были затуманены, покрыты слоем пыли и мутных разводов, словно их обладатель находился не здесь, а где-то глубоко в собственных мыслях, сосредоточенный на чем-то другом - не на Шраме. Ревность тисками сжимала сердце, превращая его язык в острое, капающее ядом оружие. (“Посмотри на меня, Ровер.”) Уйдя в свои мысли, Шрам не заметил, как на долю секунды потерял контроль над эмоциями. Зато заметил кое-кто другой - и внимательно разглядывал морщинку меж светлых бровей и закушенный уголок нижней губы. Ровер внимательно разглядывал его - и Шрам замер, пораженный осознанием. Он ведь только что прокололся, облажался в начатой им же партии, но ничуть не был этим расстроен - ведь золотой взгляд снова стал ясным, и оттого возникло желание раскрыть перед Ровером еще пару карт и посмотреть на реакцию. (Открывать все было слишком рано, но Шраму почему-то казалось, что однажды он сделает это - добровольно и радостно). Но стоило игривому флирту просочиться в тон голоса - и Ровер снова встал и ушел, не оглядываясь на застывшую у решетки фигуру. Шрам сжимал прутья ладонями, жалея, что наручники глушат силы. Сломать их все равно бы не вышло, и мужчина вернулся к койке, укладываясь лицом вверх и рассматривая потолок. В мозгу возникла интересная догадка. Кажется, его приручали и дрессировали, словно собаку. (Кажется, он был вовсе не против, если Ровер начнет приходить почаще). Третьего раза пришлось ждать дольше обычного. А может и нет - просто разлука стала невыносимее, чем до этого. Шрам пытался смириться, даже попробовал меньше бесить охрану (надолго его не хватило, конечно же). Но тоска ощущалась настолько сильно, что звук знакомых шагов он сначала принял за сон. А потому не успел скрыть радость во взгляде, увидев долгожданного гостя. Ровер замер, выглядя до странного нерешительно и слегка сжимая пальцами рукава черной куртки. Шрам решил, что такая реакция нравится ему больше, чем холодное безразличие. - Ты знал про мою связь с Черными Берегами? - наконец спросил парень после молчания длиной в половину часа. Шрам задумался над ответом. Конечно, с точки зрения целей Фракцидуса - ему бы недосказать, извратить правду, мешая ее пополам в ложью и оттого делая неразделимой с ней. С другой… От Ровера пахло морем, цветочной пыльцой и совсем немного - свободой. Значит, встретился с той Хранительницей. - Кажется, ты встретился с той Хранительницей, - рот Шрама следовал за его мыслями впервые за долгие годы. Он мог бы соврать - но не хотел лгать Роверу, ведь от его появления обруч, сжимавший сердце, наконец-то ослабил хватку. - Да, я знал. Как и многое из твоего прошлого, Ровер, что не помнишь ни ты, ни окружающие тебя назойливые мошки. Вот и все, Шрам. Карты выложены на стол рубашками вверх, но это заведомо плохая игра - ведь эмоции обнажены и выставлены напоказ, ведь мимику он даже не начинал контролировать. Интересно, какое выражение застыло на его лице, раз Ровер молчит, не отрывая шокированного взгляда? Что же он видит такого, в чем Шрам, возможно, не решается (боится) признаться даже себе? Ровер долго думает, затем шагает в решетке и просит: - Подойди. Его камера оказалась шириной в жалкие пару шагов. Они стоят почти что вплотную, разделяемые решеткой и парой десятков сантиметров. Ровер молчит, и Шрам тоже не решается нарушить этот хрупкий миг чего-то, похожего на доверие. Ладонь Ровера оказалась удивительно мягкой, будто мозоли и раны от битв волшебным образом обходили его, не оставляя следов. Он касался ожога на правой части лица, согревал щеку лёгким касанием. Шрам подумал, что, наверное, все ещё спит. - Я позволю тебе рассказать мне больше, - тихо сказал Ровер, глядя глаза в глаза. - Если ты будешь со мной честен. Сердце Шрама ненадолго остановилось, а потом реанимировало само себя мощным ударом о ребра. Он рвано выдохнул и кивнул: - Если позволишь. Дрожь, прошивающая его тело, ощущалась невероятно сладким предвкушением.