Ну, погнали

      Всё произошло невероятно быстро, на самом деле. Я даже не успел до конца понять, что это было. Как за несколько недель Дом перестал быть гудящим, поющим, хрипящим, танцующим и скрипящим местом. Просто взял и прекратил. Серый Дом, такой мутный и блёклый снаружи, уже внутри стал для меня непонятным многогранником с двумя точками опоры.       Теперь Дом со своими песнями, криками, рисунками, объявлениями и своей необыкновенной душой, впитал в себя свою внешность. Теперь он тихий и скромный, он еле слышно стонал от трещин и задыхался от пыли. Ещё чуть и – я был уверен – он начнет выжимать соки из тех, кто не ушёл.       Причём выжимать он будет не от злости покинутости, а от своей шипастой любви. Такой нездоровой и неполноценной любви. Он будет съедать тех, кто не ушёл, умоляя остаться, побыть ещё немного. Но это только затопило бы домовцев, изъяло у них их красочные души.       В какой-то момент, я даже ощутил странное желание встать и побежать из Дома, не дожидаясь отца и брата. Правда, я так по-детски и наивно хотел просто сбежать, что я не сразу вернулся в реальность, где привязан к коляске. Мне казалось, что где-то между лопаток мне прорезали две ложбинки, через которые должны будут вырасти крылья.       Такие… Такие красные от крови, белые лишь в некоторых местах. Пушистые и нежные, они бы унесли меня отсюда. Из этой серой и тесной коробки, которая в любовных объятьях сжимала в ней находившихся. Но каких-либо отростков и более явных намёков я не заметил. Только спина побаливала первые дни, да и всё.       Сфинкс уехал из Дома со своим водителем, перекинувшись с моим отцом номерами. Сфинкс, бледный и тощий, кое-как отмытый моим отцом, значительно освободил место для размышлений. Я будто начал вспоминать о чём-то интересном. О чём-то что молчит всегда и везде, но тайно помогает. Просто так. За то, что ты держишь это рядом.       Я очень долго ездил по дрожащему штукатуркой Дому. Я уже понял или, по крайней мере, смирился, что Дом – он живой. У него свой организм. Свои привычки. Свой характер. А его жители – это так, кучка обездоленных и нелюбимых детей, которая вцепилась в Дом и слилась с ним, чтобы в конце быть загнанными в Наружность самой Наружностью.       Но я почему-то подумал, что не все так кончают. Лишь малая часть “бродяжек” уходит в Наружность. Другие накладывают на себя руки, неспособные принять другой уклад жизни, а другие – они остаются в Доме. Они не умирают, не убивают и не самоубиваются. И не уходят. Они просто оставляют своё тело в Доме, а душа уходит.       Куда уходит? А я не знаю. (Может, в цирк, куда им всем и место).       И так, отец говорит, что мы уезжаем из Дома. И тут я понимаю – это конец. Отъезд из Дома звучит как пытка, хотя я был уверен, что нисколько не поддался этой глупой мании с возведением культа Дому. Я был уверен, что это не коснётся меня, что я буду счастливейшим человеком в мире, когда уеду из Дома.       Но сейчас я чувствовал, что у меня просто забирают душу. Но она не отправляется вместе с другими, теми, кто оставил своё тело здесь, на алтарь, посвященный Дому. Болезненное осознание действительности прокручивает нож где-то в руках – единственное, чем я могу работать. И засыпает всеми настойками, сушеными ягодами, травами, чесноком с песнями и легендами, с рисунками и штукатуркой у губ Слепого.       Я лишь продолжаю слушать отца.       А он говорит, что у него квартирка на двух человек в маленьком городке неподалеку и я могу жить в ней, сколько захочу. Но я уже тогда знал – я съеду при первой же возможности. Сразу, как появятся какие-то нормальные деньги. Другое дело, что деньги эти надо зарабатывать.       И поступил в художественный вуз. Пару раз чуть не бросил его, уверенный в том, что здесь меня ничему не научат, потрепал нервы учителям, одногруппникам, но всё же закончил. Этот выпуск был не такой мрачный. От него веяло предстоящей тяжкой работой. Работа, работа, работа и только работа.       И вот, взяв в руки кисть за приличное количество отцовских денег, я рисую. После нескольких линий меня словно рвёт на куски. Я очень долго пытаюсь разглядеть, но вижу четкие силуэты Дома и странные тени, в которых прячутся звери. Они пугают.       Я откладываю картину и пробую ещё раз. Ещё и ещё, ещё и ещё. Бессонные ночи, изъеденные в кровь пальцы, измазанные руки и обезумевшие глаза. Все картины серые, все картины странные, все картины неестественно знакомые и понятные. И все они тянут за собой строительный хлам, который был Серым Домом.       Я отложил ровно с десяток картин и кивая, отъехал от мольберта. Я не прикасался к нему уже около недели. И в этом промежутке времени, я решил написать тебе. Я честно не помню, откуда знаю этот проклятый адрес. Я ни с кем не виделся из тех, кто был в Доме. Я даже не уверен, что я кого-то знаю. А вдруг все они – просто моя галлюцинация?       Мне невероятно страшно и тошно, картины режут глаз, а деньги часть себя не заработают. И я чувствую такое унижение каждый раз, когда сажусь и в течение месяца пытаюсь дописать картину, от которой невероятно сильно пахнет штукатуркой. Целый месяц! Сама по себе картина могла занять меньше половины этого времени, но боже, я не могу.       Это пытка. Пытка воспоминаниями, пытка вопросами. Они возникают сами и въедаются в кожу едкой гадостью, которую готовил кудлатый мальчик с тонной одежды на себе. И я не знаю почему, но я более чем уверен – ты его знаешь. И я не буду просить тебя рассказать о нём. Чувствую, ты этого не оценишь.       На прошлой неделе, когда я отправлял тебе письмо с вопросом, на картине появились крылья. Огромные. Они перекрыли большую часть работы. И я более чем уверен, что это ты. Я не уверен даже. Я знаю.       И меня это безумно сильно мучает.              Курильщик дописывает сообщение номер двадцать три. Вообще, их намного больше, просто некоторые письма электронные и удаляются почти сразу. Потом он берёт обои, заматывает всё письмо и обклеивает скотчем. На обоях он пишет лимонным соком адрес. Он, честно, даже не в состоянии сказать, что это за адрес и написать его нормальными чернилами. А когда он отправлял письма электронной почтой, адрес уже был написан и после отправки Курильщик его забывал. И так каждый раз. Но Эрик искренне убеждён, часто адрес он пишет один и тот же.       Потом Эрик рисует орешки, проделывает дырочку, суёт туда верёвку, делает петлю и подвешивает у балкона. Находит миску с салом, раскидывает рядом. И ждёт, содрогаясь от ужаса происходящего. Вскоре прилетает белая ворона с красными глазами. Курильщик не уверен, это одна и та же, или нет.       И что будет, если её убить?       Он не хочет этого делать, каждый раз надеясь, что это сделают дворовые мальчишки, потешаясь над птицей. Но они её боятся. И Эрик тоже боится. Ведь он сам видел, как эти же дети закидали светловолосого мускулистого зэка камнями насмерть. И сейчас полиция искренне считает, что он пропал без вести.       Но Эрик знает. Иногда он всё же знает больше, чем нужно.       Через сорок два дня и двадцать три часа на балкон что-то падает. Разбуженный отец мычит сквозь сон, а его сын уже вылезает из кровати. Он всё же научился ползать.       С балкона он достаёт бумажку, всю в крови (что неудивительно, на самом деле). Он садится и замечает, что она больше, чем нужно. К слову, обычно незнакомец отвечал ему односложно. Он ставил многоточие, просто точку или какую-то каракулю. Последняя становилась идеей для новой картины.       На самой бумаге никакого адреса или рисунка. Такое письмо легко перехватить и “прочитать” на весь двор, но опять же, ворону-альбиноса боятся. А что насчёт “письма”? А там, на бумажке написано:       «Когда-нибудь, Дом возьмёт своё», – Эрик мгновенно начал задыхаться, а бумажка просто скукожилась, как пластик над огнём.       Отхаркнуть кровь не составило труда. А поверить, что незнакомый упомянул Дом – это было сложно. Курильщик как-то инстинктивно сжал ногу и… Почувствовал это. А под ухо Эрику нашептали, что да, Дом берёт своё и он возьмёт это полностью.       — Хорошая переписка вышла, дельная. Ты готов, крестник? — раздался голос одного его знакомого безрукого парня, который пропал ровно двадцать три месяца назад, что идентично номеру письма.