Вкус малины на твоих губах

Жаркий июльский полдень встретил Пак Чимина раскалённым асфальтом, облаком пыли и скрипом старого автобуса, который высадил его у кривого указателя «Малиновка — 2 км», а потом, кашлянув чёрным дымом, уехал по извилистой дороге. В руках у Чимина был чемодан с книгами по медицине, аккуратно сложенной белой рубашкой и слабой надеждой пережить два месяца практики без нервного срыва. Он поправил ремешок рюкзака, вдохнул запах свежескошенной травы и бодро зашагал по грунтовой дороге. Шаг, ещё шаг — и нога поехала по свежему навозу, как по льду. Чимин взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но его солнцезащитные очки полетели в лужу, а сам он чуть не впечатался лицом в чемодан. Кроссовки стали коричневыми, платок, которым он хотел вытереть руки, улетел в грязь, а Чимин только выдохнул: — Ну, спасибо, деревня. Отличное начало. Добравшись до деревни, он спросил у местных ребятишек точный адрес, записанный на бумажке. Пацаны направили его к Чонгуку — местному доктору из амбулатории. Чимин дошёл до старого дома с покосившейся верандой, где на крыльце сидел парень с татуировкой зайца на предплечье, широко улыбался и держал яблоко в руках. Чимин чуть устало произнёс: — Здравствуйте! Меня к вам отправили. Я Чимин. Парень лениво жевал, орудуя ножом, и окинул Чимина взглядом: — Ты тот практикант из города? Живи у меня, но полы уж мой, с Петькой не спорь и мой самогон в шкафу не трогай. — Петька — это кто? — спросил Чимин, ставя чемодан на скрипучую веранду и потирая шею, ноющую от долгой дороги. — Скоро познакомишься, — хмыкнул Чонгук, отрезая себе ещё кусок яблока. — Заходи, городской, устраивайся. На следующее утро Чимин понял, кто такой Петька. Красный петух с гребнем набекрень выдал под окном такой крик, что Чимин подскочил на кровати, как ошпаренный, уронил подушку на пол и чуть не врезался лбом в низкий потолок. Одеяло запуталось в ногах, сердце колотилось, а он простонал: — Это что за будильник?! — Петька, местный царь утра, — крикнул Чонгук с крыльца, жуя яблоко. — Орет, пока ты спишь, так что привыкай. Это деревня, Чимин.

***

Первый рабочий день начался в амбулатории — обшарпанном здании с облупленной краской и табличкой «Приём с 8 до 15, если доктор трезвый». Чонгук вручил Чимину стетоскоп, коробку пластырей и потрёпанную тетрадь: — Слушай внимательно, городской. Тут главное — не дёргаться. Бабки будут совать огурцы, мужики — самогон, пацаны — порезы. Кивай, улыбайся и не спорь, даже если попросят корову полечить. — А если что-то серьёзное? — спросил Чимин, нервно поправляя стетоскоп на шее. — Серьёзное тут — это если поросёнок сбежит у бабы Нюры. Расслабься, я рядом, — хмыкнул Чонгук, хлопнув его по плечу так, что Чимин чуть не уронил тетрадь. Первой ввалилась тётка Люба в цветастом платке. Она плюхнулась на стул, едва не сломав его, и заголосила: — Сердце колотится, доктор, помираю, спасай! Чимин, вспотев, приставил стетоскоп к её груди, но услышал только странное бурчание. Чонгук шепнул: — Спроси, что ела. — Эм… что вы ели вчера? — выдавил Чимин, стараясь не дышать слишком громко. — Пироги с горохом, пять штук, с маслом и луком! — гордо выпалила Люба, хлопнув себя по колену. — Это не сердце, это газы, — хохотнул Чонгук, скрестив руки. — Дай ей ромашковый чай и отпусти, пока тут всё не провоняла. Чимин, краснея до ушей, протянул ей пакетик чая, а Люба сунула ему банку соленых огурцов: — Это тебе, доктор, для здоровья! Пока Чимин оттирал руки от рассола, Чонгук закурил на крыльце и начал вводить в курс дела: — Люба — сплетница, знает, кто с кем спит и сколько самогона у деда Ивана в погребе. Дед Иван — самогонщик, если кашляет — опять свою бурду глушил. Братья Ким — местные хулиганы, но безобидные: Намджун строит из себя бандита, Сокджин в кафе варит дрянь, Тэхён, мой парень, вечно что-то поджигает или рисует углём. Художник, блин. А ещё есть Юнги — крутит музыку в клубе по субботам, ходит с шваброй, чтобы толпу гонять. Симпатичный, но ворчливый, как Петька, увидишь — не перепутай. Следом влетел пацанёнок с порезанным пальцем, размахивая рукой: — Док, спасай, кровь хлещет! Помираю! Чимин, чуть не уронив стетоскоп, заклеил ему палец, а тот сунул кусок чёрного хлеба с пылью: — Это тебе, городской! Спасибо, спас! В клуб сходи, Юнги там жжёт, девки визжат! Будет весело! — и умчался, оставив за собой облако пыли и запах потных ног. Чимин посмотрел на хлеб, потом на Чонгука, который только пожал плечами: — Говорил же, привыкай. Это ещё цветочки.

***

Тем временем в другом конце Малиновки Мин Юнги просыпался в своём старом доме с покосившейся верандой и скрипучим полом. Ночные дискотеки затягивались до рассвета, а крики Петьки, доносящиеся от Чонгука, превращали сон в борьбу за выживание. Юнги спал на продавленном диване под выцветшим пледом, обнимая колонку, если она сломалась накануне и требовала ремонта. Утро начиналось с того, что он, сонно щурясь, вставал, наступал на пустую бутылку из-под самогона, которая катилась по полу с громким «бряк», и ругался: — Чтоб тебя, опять забыл убрать… Кто вообще придумал этот самогон? О, точно, я. Он шаркал на кухню — маленькую комнатушку с облупленным столом, ржавой газовой плитой и банкой растворимого кофе, которую он выиграл у тракториста Витьки в споре «кто дальше плюнет». Кофе заваривал в мятой жестяной кружке — той самой, которую потом таскал с собой в клуб. Пока вода кипела, Юнги смотрел в окно, где местные куры рылись в пыли, и бормотал: — Живут же птицы… без забот, без дискотек, без Петьки этого проклятого. Завтрак был простым: кусок чёрного хлеба, который он макал в самогон (ну а что, витамины же!), или остатки картошки от Сокджина, который притащил её с криком: «Это тебе для вдохновения, Юнги, крути музыку лучше!». Иногда он просто выходил к малиннику за домом, срывал горсть спелых ягод, жевал их, вытирая сок о потёртую футболку, и думал: — Надо бы сарай починить… да ладно, завтра разберусь. Днём Юнги превращался в мастера на все руки. Его главная забота — клуб, обшарпанное здание с мигающей гирляндой и колонками, которые держались на скотче и его упрямстве. Он чинил оборудование: паял провода, ругаясь на Тэхёна, который на прошлой дискотеке пролил на пульт настойку, или лупил молотком по колонке, бормоча: — Работай, зараза, или в речку полетишь! Швабра — его верный спутник — стояла рядом, готовая к бою с пьяными трактористами или Люськой, если та опять начнёт ломать стулья в танцевальном угаре. К нему зашёл Хосок, худой, с ножницами в кармане старых джинсов, и весело предложил: — Юнги, братан, подравнять тебе чёлку? А то выглядишь, как леший после дождя. — Только если самогон поставишь, — буркнул Юнги, не отрываясь от проводов и тыкая отвёрткой в пульт. — Да у тебя и так полон погреб, самогонный барон! — хохотнул Хосок и ушёл, напевая «Калинку», пока Юнги кинул в него обрывок скотча с криком: — Вали, пока я тебе чёлку не поджёг! Ближе к обеду Юнги проверял свой «пульт» — старую стойку с кнопками, собранную из списанной радиолы и пары автомобильных аккумуляторов. Он крутил ручку громкости, слушал, как трещит динамик, и ворчал: — Ну, сойдёт, всё равно половина пьяные, не заметят, если что. Потом перебирал кассеты и диски — потёртые, с наклейками вроде «Мурка 1995» или «Дискотека 90-х», которые нашёл в сарае у деда Ивана. Среди них была и «Голубая луна» Бориса Моисеева — его тайная слабость. Он включал её, напевал хрипло: — Голубая луна всему виной, все в округе говорили… — и думал: Для сопляков в самый раз, пусть танцуют. Если оставалось время, Юнги шёл к малиннику — своему личному оазису. Кусты гнулись под тяжестью спелых ягод, багровых и сладких, пахнущих летом. Он срывал горсть, жевал, чувствуя, как сок стекает по пальцам, и смотрел на небо: — Может, бросить всё и уехать в город? Хотя… там малины нет, да и швабру мою не поймут.

***

Третий день в Малиновке начался с привычного концерта Петьки, который орал под окном так, будто хотел разбудить всю деревню разом. Чимин уже не подскакивал, а просто уткнулся лицом в подушку и простонал: — Да когда ты сдохнешь, пернатый дьявол… Я же не сплю уже третью ночь! Чонгук, сидя на крыльце с чаем, хмыкнул, когда Чимин выполз из комнаты с растрёпанными волосами, кругами под глазами и мятой футболкой: — Доброе утро, городской. Выглядишь, как после встречи с трактором. Сегодня в амбулатории весело будет, готовься к наплыву. — Весело? — Чимин зевнул, потирая шею и щурясь на солнце. — Это как вчера, когда пацанёнок мне хлеб с пылью сунул и сказал, что я его «от свиной бойни спас»? — Хуже, — ухмыльнулся Чонгук, отхлебывая из кружки. — Бабка Матрёна обещала зайти, а она — это стихийное бедствие с молоком и советами. К полудню в амбулаторию ввалилась бабка Матрёна — седая, сгорбленная, с лицом, будто вырезанным из коры старого дуба. В одной руке она держала бутылку мутного молока, от которой тянулся кислый запах, как от прокисшего творога, в другой — кочан капусты, небольшой, но плотный, только что с огорода. Она прошаркала к столу, грохнула бутылку так, что Чимин вздрогнул, а пыль с полок осыпалась, и заявила скрипучим голосом: — Доктор, укол мне нужен, спина трещит, как забор на ветру! Поди, радикулит мой опять проснулся, проклятый! Лето жаркое, а я как старуха древняя! Чимин, уже привыкший к местным странностям, кивнул, стараясь не смотреть на молоко слишком долго — ему показалось, что оно слегка шевелится: — А… это что? — он ткнул пальцем в бутылку, чувствуя, как желудок сжимается от одного вида. — Молоко от радикулита, пей, помогает! Свежак, утром надоила от своей Бурёнки! — бабка потрясла бутылкой, и внутри что-то булькнуло, как будто там плавала какая-то жизнь. — А это, — она подняла кочан, как трофей, — прикладывай лист к суставам, как я, и будешь как огурчик! Моя бабка так лечилась, и я лечусь, и ты лечись! Чонгук, сидя в углу с тетрадью, хохотнул: — Матрёна, ты опять молоко забыла в холодильник поставить, мутное же! Оно там уже само по себе шевелится, гляди, сбежит скоро! — Молчи, докторюга, сама знаю, как надо! — огрызнулась бабка, ткнув кочаном в его сторону, как копьём. — Это для здоровья, не то что ваши городские пилюли, от которых только живот пучит! Чимин, сдерживая смех и стараясь не дышать в сторону молока, достал шприц из ящика, наполнил его лекарством и сделал укол, пока бабка кряхтела и бормотала что-то про «молодёжь слабую». Она потёрла поясницу, встала, сунула Чимину кочан прямо в руки и прогундосила: — Бери, городской, тут без этого пропадёшь! И молоко пей, а то бледный, как мой поросёнок после зимы, одни кости торчат! — и ушаркала, оставив за собой запах пота, капусты и лёгкий шлейф деревенской мудрости. Чимин уставился на кочан, потом на бутылку, которую бабка забыла на столе, и простонал: — Это что, теперь у меня коллекция будет? Огурцы, хлеб, капуста… Чонгук, забери это молоко, я его боюсь! Чонгук, вытирая слёзы от смеха, кивнул на капусту: — Оставь на кухне, Петьке скормим, он такое любит. А молоко я вылью, не переживай, оно и правда, кажется, шевелится.

***

После обеда Чонгук решил показать Чимину «деревенский отдых» и потащил его на рыбалку к мутной речке за околицей. Жара стояла невыносимая, солнце пекло так, что кожа на шее Чимина уже покраснела, а комары жужжали, как рой мини-дронов, пикируя на всё, что движется. Чонгук уселся на берегу с удочкой, жуя травинку, и кивнул на воду: — Лови, городской, щас щуку вытащишь, зажарим с чесноком! В Малиновке это святое — рыба да самогон. Чимин, скептически глядя на старую удочку с ржавым крючком, вздохнул: — Если я что-то поймаю, это будет чудо. Я в Сеуле только суши ел, а не ловил. Он шагнул к воде, но тут же поскользнулся на мокрой траве, покрытой слизью от недавнего дождя. С громким «бульк» он плюхнулся в речку, зацепился ногой за корягу и вынырнул, кашляя и отплевываясь от тины, которая пахла болотом и чем-то дохлым. На лодыжке висела пиявка, присосавшаяся, как старый друг, решивший напомнить о себе, а в волосах торчал пучок мокрой травы, будто венок из водорослей. Вместо щуки он вытащил старый резиновый сапог, полный ила, который шлёпнулся на берег с чавкающим звуком, а из него вытекла мутная жижа. — Это что за трофей?! — завопил Чимин, тряся ногой, чтобы скинуть пиявку, которая держалась, словно чемпион по борьбе. Комары пикировали на него, как истребители, и он махал руками, пытаясь отбиться: — Чонгук, спасай, меня тут сожрут живьём! Чонгук, согнувшись от хохота, чуть не упал в воду сам: — Это тебе не рыба, это реликвия! Щас пиявку снимем, не ори, как девчонка, городской! Тут на берегу появился Юнги — невысокий, с растрёпанными волосами, в помятой футболке и с кружкой в руке. Люба проболталась ему, что «городской доктор в речке тонет», и он решил глянуть, прихватив горсть малины по дороге. Увидев Чимина — мокрого, с травой в волосах, пиявкой на ноге и сапогом в руках, — он замер, скрестив руки, и хмыкнул: — Симпатичный, но неуклюжий. Это и есть тот доктор из города? Добро пожаловать в Малиновку, герой! Как рыбалка? — Крикнул он парням и засмеялся. Чимин, краснея до кончиков ушей, вылез на берег, отряхивая траву с волос, и буркнул: — Я не тонул, я… рыбачил! Это просто неудачный заброс! — Ага, сапоги ловил, — ухмыльнулся Юнги, закидывая в рот малину и жуя с ленцой. — Ладно, бывай, городской, не утони только, ты нам ещё пригодишься! Чонгук щепкой отковырял пиявку, которая шлёпнулась в траву с обиженным видом, а Чимин, выжимая футболку, простонал: — Это не отдых, это испытание… Я весь мокрый, вонючий и с травой в голове! — Зато живой, — хохотнул Чонгук, хлопнув его по плечу. — Пошли домой, а то комары тебя до костей обглодают.

***

На следующий день Чимина вызвали к деду Ивану. Он пришёл к покосившемуся дому с грядками укропа, где дед сидел на лавке, красный, как спелый помидор, от жары и самогона. В одной руке — мутная бутылка с бурдой, пахнущей сливой и спиртом, в другой — ложка, которой он зачем-то стучал по колену, кашляя так, будто собирался выплюнуть лёгкие: — Помираю, доктор, спасай, горло жжёт, как в аду! Чувствую, конец мне пришёл! Чимин, вооружившись стетоскопом, послушал его и понял, что дед просто подавился своей настойкой, пытаясь «прочистить горло». Он налил воды из колодца в стакан, заставил деда выпить, но тот вдруг плеснул Чимину в лицо остатки самогона прямо из бутылки: — Для дезинфекции, сынок, чтоб не заразился моим кашлем! — и хлопнул по спине с такой силой, что Чимин чуть не улетел в грядки с укропом, а стетоскоп повис на шее, как удавка. — Спасибо, дед, я теперь продезинфицирован до костей, — прохрипел Чимин, вытирая лицо рукавом и морщась от резкого запаха, который щипал глаза. Тут скрипнула калитка, и вошёл Юнги, потирая руки и ухмыляясь: — Дед, самогон готов? Мне для… вдохновения надо, в клубе движ намечается. Он застал Чимина, мокрого от самогона, с красными глазами и растрёпанными волосами, и заржал, чуть не уронив кружку: — О, городской, ты уже в деле! Самогонный душ — это по-нашему! Держись, тут все такие, привыкай! — Это не дело, это кошмар! — огрызнулся Чимин, пытаясь оттереть лицо, пока самогон стекал по шее, липкий и едкий. Дед Иван подмигнул Юнги, протягивая бутылку: — Хороший парнишка, только слабый, самогон не пьёт! Возьми ему тоже, пусть учится жить по-нашему! Юнги взял бутылку, бросил через плечо: — Приходи в клуб, городской, там повеселее, чем с дедовым душем! — и ушёл, напевая что-то под нос, пока Чимин смотрел ему вслед, чувствуя странное тепло в груди — то ли от самогона, то ли от этой ухмылки.

***

Через пару дней Чимин зашёл в кафе «У Петровича» — старое здание с кривой вывеской, облупленной краской и запахом укропа, который перебивал всё живое. Сокджин, в фартуке и с половником в руках, варил «Летний сюрприз» — борщ с картошкой, кучей укропа и щедрой порцией самогона, который он плеснул прямо из бутылки с криком: «Для вкуса, чтоб душа пела!» Чимин сел за шаткий столик, надеясь на что-то съедобное, но Сокджин поставил перед ним миску с красной жижей, от которой пахло спиртом и зеленью: — Ешь, доктор, это «Летний сюрприз»! Бодрит лучше твоих таблеток, клянусь! Чимин понюхал, чуть не свалился со стула и отодвинул миску кончиками пальцев: — Это что, с самогоном и укропом? Это вообще еда или оружие массового поражения? — Секретный рецепт, семейный! — подмигнул Сокджин, потрясая половником, с которого капала вода прямо на пол. — Ешь, а то обижусь! В углу сидел Юнги, попивая из своей мятой кружки и наблюдая за Чимином с лёгкой ухмылкой. Тут дверь хлопнула, и влетел Хосок, худой, с ножницами в кармане, размахивая руками: — Сокджин, твоя каша вчера мне волосы склеила! Я её вместо геля использовал, и теперь бабка Матрёна думает, что я панковать начал! Соседи ржут, а я как дурак с прической, как у петуха! Чимин подавился чаем, который взял вместо супа, пролил половину на рубашку и закашлялся, пока Хосок щёлкал ножницами, как дирижёр оркестром. Сокджин рявкнул, потрясая половником: — Это не каша, это шедевр, не умеешь ценить, косорукий! Юнги, хохотнув, кивнул Чимину: — Беги, городской, пока не заставили жрать эту бурду. Я бы на твоём месте свалил ещё на входе, тут выживают только стойкие. Чимин, вытирая рубашку и кашляя, выскочил на улицу, чувствуя, как запах укропа и самогона преследует его до самого дома. Он рухнул на кровать у Чонгука, глядя в потолок, и пробормотал: — Это не практика, это выживание… Но Юнги прав, надо в клуб сходить.

***

На следующий день пацанёнок с пластырем снова напомнил: — В клуб сходи сегодня, Юнги там жжёт! Будет весело, не пожалеешь! Чимин решил рискнуть. Он переоделся в свою лучшую белую рубашку, причесался перед треснутым зеркалом в комнате Чонгука, поправив волосы пошёл на местную дискотеку. Клуб был обшарпанным зданием с мигающей гирляндой на потолке, колонками, склеенными скотчем, и запахом сена, пота и дешёвого одеколона, которым кто-то надушился не жалея. Пол дрожал от басов, стены гудели, а воздух был густым от жары и дыхания танцующих. Юнги стоял за стойкой с кнопками — невысокий, с растрёпанными волосами, в черной с надписью футболке и с взглядом «мне всё равно, но я тут главный». Он крутил громкость, попивая что-то из кружки, а рядом лежала швабра — верный спутник, готовый к бою. Чимин протиснулся ближе, чувствуя, как сердце стучит от гула музыки и любопытства. Чонгук и Тэхён вошли, держась за руки, и устроились в углу. Чонгук, слегка краснея, крикнул через толпу: — Юнги, поставь что-нибудь романтичное! Хочу с Тэхёном потанцевать! — Это тебе не свадьба, сопли утрите, — буркнул Юнги, но всё же порылся в ящике, достал кассету и включил «Голубую луну» Бориса Моисеева. Колонки затрещали, и голос Моисеева поплыл над залом, мягкий и завораживающий: — Голубая луна всему виной, все в округе говорили… Чимин, вдохновлённый мелодией, начал покачивать плечами и подпевать — тихо, почти шёпотом, но с чувством: — Голубая луна… Его голос вплетался в музыку, мягкий и чуть дрожащий, и Юнги невольно замер, бросив на него взгляд из-под чёлки: Симпатичный пацан этот городской и голосок ничего. Надо познакомиться поближе. Но тут две девицы в цветастых платьях с растрёпанными косами начали строить Чимину глазки, хихикая и подмигивая так, что он чуть не споткнулся от смущения. Он решил танцевать активнее, чтобы отвлечься, но в толпе наступил на ногу Люське — худой девахе в стоптанных кедах с красной помадой, размазанной до уха. — Ты мне каблук сломал, городской! — завопила она, хотя кеды были привязаны шнурками к ногам и сломать там было нечего. Её голос перекрыл музыку, и Чимин поднял руки, как сдающийся солдат: — Я не хотел, честно! Прости, я не специально! Но Люська уже кликнула братьев Ким. Намджун, с кепкой набекрень, и Сокджин, с половником в руках (откуда он его вообще взял?), окружили Чимина, наступая с трёх сторон: — Ты чё тут выёживаешься, доктор? — рявкнул Намджун, пнув чью-то бутылку, которая покатилась по полу с жалобным звоном. — Приехал тут, ноги ломать нашим девкам! — добавил Сокджин, потрясая половником, как оружием. — Я просто танцевал! — пискнул Чимин, отступая назад и чуть не споткнувшись о стул, чувствуя, как паника сжимает горло. Юнги, видя, что дело пахнет дракой, схватил швабру и махнул ею, как ниндзя, но задел гирлянду. Та сорвалась с потолка с треском и рухнула на тракториста Витьку, который завопил, размахивая руками: — Меня током бьёт! Спасите, я помираю! — Это просто лампочки, идиот! — рявкнул Юнги, но Витька уже катался по полу, пугая толпу, как ветряная мельница на ветру, а гирлянда мигала, как новогодняя ёлка в агонии. — Бежим, городской! — Юнги схватил Чимина за руку, его пальцы были тёплыми и чуть липкими от малины, которую он жевал перед этим. Они выскочили из клуба, оставив позади крики, треск колонок и резкий запах одеколона. На улице царила тишина, звёзды ярко сияли, а воздух был пропитан ароматом спелой малины и скошенной травы. Убедившись, что погони нет, они остановились на перекрёстке, чтобы отдышаться. — Фух, кажется, оторвались, — тяжело дыша, сказал диджей. — Похоже, да, — прошептал Чимин, упираясь руками в колени. Юнги решил проводить Чимина до дома Чонгука. Они шагали рядом, и Юнги засунул свободную руку в карман: — Ты вообще танцевать умеешь или только ноги людям ломаешь? — хмыкнул он, бросив на Чимина косой взгляд, в котором мелькнула искренняя насмешка. — Я старался! — возмутился Чимин, поправляя рубашку, которая уже была мятая и пропахла клубом. — А ты всегда с шваброй бегаешь, как рыцарь с мечом? — Привычка, — усмехнулся Юнги, пожав плечами. — Толпа пьяная, без неё никак. Ты откуда такой взялся, городской? Не похож на наших, слишком… чистенький. — Из Сеула, на практику сюда, — вздохнул Чимин, пнув камешек на дороге и глядя, как он катится в пыль. — Думал, будет тихо, а тут… дискотеки, швабры, Люська, Сокджин с половником. — Ха, тихо тут только ночью, и то если Петька спит, — хохотнул Юнги, остановившись у крыльца дома Чонгука.— Ладно, заходи в клуб ещё, поглядим, что ты за птица. Может, под «Голубую луну» ещё споёшь, голос у тебя ничего. Чимин кивнул, чувствуя, как ладонь всё ещё помнит тепло руки Юнги, и зашёл внутрь. Петька вдалеке прокукарекал, будто подытожил вечер, а Чимин рухнул на кровать, шепча: — Это безумие… но почему мне нравится?

***

Чимин стал захаживать в клуб чаще — что-то в этом хаосе тянуло его, как магнитом. На второй раз он пришёл в той же белой рубашке, уже с пятном от чая Сокджина, но всё ещё приличной. Клуб гудел: пол дрожал от музыки, толпа орала, Люська топталась у стены, а Чонгук с Тэхёном сидели в углу, шепчась и хихикая, как влюблённые школьники. Юнги стоял за стойкой, крутя громкость и попивая из кружки, швабра лежала под рукой. — Юнги, поставь что-то медленное! — крикнул Чонгук, обнимая Тэхёна за плечи и краснея до ушей. — Хочу с Тэхёном потанцевать, как в кино! — Это не ресторан, сопли утрите, — буркнул Юнги, но всё же включил «Медляк» Mr.Credo. Колонки затрещали, и мелодия заполнила зал: — Сегодня в белом танце кружимся, наверно мы с тобой подружимся… Чимин, вдохновлённый, начал танцевать, покачивая плечами и напевая под нос. Его голос вплетался в музыку, мягкий и чуть дрожащий, и Юнги невольно замер, глядя на него: Симпатичный, зараза, и поёт хорошо… Что он тут делает с таким лицом, ему бы на сцене выступать? Чимин поймал его взгляд, смутился и чуть не споткнулся, но продолжил, чувствуя, как мелодия уносит его куда-то далеко от Малиновки. Тут Тэхён, сидящий с Чонгуком, кинул в него бумажный стаканчик с остатками настойки: — Эй, сопли не разводи, танцуй нормально, как мужик! Чимин вздрогнул, чуть не упав, а Юнги поднял стаканчик и швырнул его обратно, попав Тэхёну прямо в лоб: — Сиди тихо, придурок, или ща шваброй прилетит, будешь с дыркой танцевать! Тэхён заржал, потирая лоб, а Чонгук шепнул ему: — Не зли его, он серьёзно, ты же знаешь! Чимин, хихикнув, закончил танец, чувствуя, как щёки горят от взгляда Юнги, который буркнул: — Неплохо, городской. Ещё раз так споёшь — девки вообще с ума сойдут.

***

На третий раз Чимин пришёл в клуб, когда одна из колонок загудела и замолчала с жалобным треском. Толпа заворчала, Люська топнула ногой, чуть не сломав каблук своих кед, а Юнги, ругаясь под нос, полез чинить: — Чтоб вас всех, опять провод отвалился! Тэхён, это ты вчера пульт ногой пнул, признавайся! — Не я, это Витька, он пьяный на колонку упал! — хохотнул Тэхён из угла, прячась за Чонгуком. Чимин, стоя рядом, решился: — Давай помогу? Я немного в этом разбираюсь, в универе чинил всякое. Юнги бросил на него скептический взгляд, прищурившись: — Серьёзно? Ладно, держи провода, только не урони, городской, а то спалим тут всё к чёрту. Чимин присел рядом, держа спутанные провода, которые пахли горелой изоляцией. Юнги ковырялся отвёрткой, бормоча: — Если опять замкнёт, я эту колонку в речку выкину, клянусь… Третью неделю ломается, зараза! Чимин, стараясь не дышать слишком громко, спросил: — А ты сам этот пульт собрал? Выглядит… необычно. — Ага, из радиолы деда Ивана и старого аккумулятора, — хмыкнул Юнги. — Работает же, не жалуются. Через полчаса колонка ожила с оглушительным треском, и музыка снова загудела. Юнги хлопнул Чимина по плечу, чуть сильнее, чем нужно: — Руки у тебя не кривые, молодец. Может, ещё и шваброй махать научишься, будешь моим помощником. — Лучше не надо, — хмыкнул Чимин, потирая плечо и улыбаясь. Они переглянулись, и в груди у Чимина что-то ёкнуло — тёплое, непривычное, как искра от проводов, которые он только что держал. Юнги отвернулся, буркнув: — Ладно, иди танцуй, пока опять что-нибудь не сломалось.

***

До этого Чимин стал свидетелем сцены в парикмахерской Хосока — обшарпанном домике со старым зеркалом, табуреткой и ржавым умывальником. Намджун ввалился, скрестив руки и выпятив грудь: — Сделай мне модную стрижку, как в городе! Чтоб девки падали штабелями! Хосок, напевая «Калинку», увлёкся и состриг ему полголовы, оставив кривой «ёжик» с лысиной сбоку, будто трактор прошёлся. — Это что за хрень?! — заорал Намджун, глядя в зеркало и хватаясь за голову обеими руками. — Я же теперь как лысый павлин! — Это тренд, ёжик нынче в моде! — выкрутился Хосок, пряча ножницы за спиной и пятясь к двери. Намджун погнался за ним с кулаками, но Хосок перепрыгнул через Петьку, который важно расхаживал у крыльца Чонгука, и скрылся в малиннике, оставив за собой облако пыли и перья от петуха. Юнги, глядя на это из окна клуба, ржал до слёз и крикнул Чимину, который проходил мимо: — Иди посмотри, Чимин! Намджун теперь как лысый павлин, а Хосок в малине прячется! Это Малиновка, брат! Чимин, хихикая, покачал головой: — Тут каждый день как в цирке…

***

Однажды вечером Юнги позвал Чимина, Чонгука и Тэхёна к себе домой — старому дому с покосившейся верандой и скрипучим полом. Внутри пахло деревом, малиной и чем-то терпким. На столе стояла бутыль самогона, мутного, с запахом сливы и спирта, который бил в нос, как удар. Юнги разлил его по граненым стаканам с отколотыми краями, гордо заявив: — Пейте, мужики, это мой фирменный, трижды перегнанный! Лучше деда Ивана, клянусь! Чонгук поднял стакан, ухмыляясь: — За Малиновку, чтоб не сгорела от Тэхёновых спичек! Тэхён, хихикая, чокнулся с ним: — За любовь, чтоб не угасла, как эта колонка! Чимин, глядя на мутную жидкость, сглотнул: — Это точно пить можно? Пахнет, как бензин… — Это жизнь, городской! — заржал Тэхён, опрокидывая свой стакан одним махом и тут же хватаясь за горло. — Ох, жжёт, зараза! Юнги хлопнул Чимина по плечу: — Пей, не бойся, не сдохнешь. У нас тут все на этом выросли. Чимин, зажмурившись, сделал глоток — самогон обжёг горло, как раскалённый уголь, и он закашлялся, чувствуя, как слёзы выступают на глазах: — Это что, бензин с сахаром?! Я сейчас сгорю изнутри! — Молодец, первый шаг сделан, — хмыкнул Юнги, опрокидывая свой стакан с лёгкостью, будто это была вода. Они пили, смеялись, травя байки. Чонгук рассказал, как дед Иван однажды заснул в курятнике с бутылкой, а Петька клюнул его в нос, решив, что это конкурент. Тэхён, уже захмелев, достал уголёк из кармана и начал рисовать усы на подушке Юнги, пока тот не заметил: — Ты чё творишь, придурок?! Это моя любимая подушка! — Теперь она с характером! — ржал Тэхён, уворачиваясь от подушки, которую Юнги швырнул в него. Чимин, чувствуя, как самогон ударяет в голову, хихикал, глядя на Юнги, который рассказывал, как Витька уснул под колонкой, а он включил «Мурку» на полную: — Он вскочил и орал, что трактор угнали! Полчаса потом искал его в малиннике! Все ржали до слёз, пили ещё, пока комната не начала кружиться. Жара стояла невыносимая, и Чимин, потея в футболке, стянул её через голову, оставшись в шортах: — У вас тут как в бане, я сейчас расплавлюсь! Юнги, хмыкнув, тоже скинул футболку, бросив её на пол: — Это тебе не в городе под кондиционером, привыкай, городской. Они пили дальше, пока Тэхён не вырубился на полу, обнимая подушку с усами, а Чонгук не утащил его в угол, бормоча: «Всё, хватит, поджигатель». Чимин с Юнги допили остатки, хохотали над чем-то невнятным, пока не рухнули на диван, даже не заметив, как обнялись переплетая ноги. Утро пришло с головной болью и криком Петьки, который орал, как сирена. Чимин проснулся первым, чувствуя, что что-то не так. Голова гудела, во рту был вкус самогона и малины, а тело было странно лёгким. Он открыл глаза и понял, что лежит под одним одеялом с Юнги — оба в одних трусах, футболки и шорты валялись где-то на полу, а ноги их переплелись в каком-то нелепом узле. Юнги спал, уткнувшись ему в плечо, тихо посапывая, и его тёплое дыхание щекотало кожу. Чимин замер, сердце заколотилось так, что чуть не выскочило из груди, и в голове пронеслось: О боже, что мы натворили?! У нас что, секс был?! Я ничего не помню! О нет, нет, нет! Он попытался вспомнить ночь, но в памяти были только самогон, смех и подушка с усами. Он осторожно приподнял одеяло, глянул на себя — трусы на месте, вроде ничего не болит, кроме головы, — но паника уже захватила его полностью. — Юнги… Юнги, просыпайся! — прошептал он, тряся его за плечо, чувствуя, как голос дрожит от ужаса. Юнги сонно приоткрыл глаза, моргнул, глядя на Чимина, и пробормотал: — Чё орёшь, городской? Ты храпишь, как трактор, дай поспать… — Мы в трусах! Под одним одеялом! Что произошло?! — выпалил Чимин, краснея до корней волос и отодвигаясь к краю дивана. Юнги сел, потирая виски, и оглядел себя, потом Чимина, потом комнату, где валялись бутылки, футболки и шорты. Он хмыкнул, сдерживая смех: — Успокойся, городской, ничего не было. Жарко было, напились, разделись и вырубились. Ты думаешь, я бы с тобой… вот так, что ли? — А вдруг было?! Я ничего не помню! — Чимин схватился за голову, чувствуя, как паника сменяется стыдом. — Да расслабься, — Юнги хлопнул его по плечу, ухмыляясь. — Если б что-то было, ты бы не орал, а улыбался. Лежи уж, раз проснулся, голова трещит, как колокол. Чимин рухнул обратно на диван, закрыв лицо руками, и простонал: — Это худшее утро в моей жизни… Юнги, всё ещё хихикая, лёг рядом, натянув одеяло: — Добро пожаловать в Малиновку, тут все утра такие.

***

Через неделю после того утра Юнги повел Чимина к малиннику бабки Матрёны, убеждая, что её малина слаще мёда. Ночь была жаркой, воздух густым от запаха спелых ягод и скошенной травы, а звёзды горели так ярко, что казалось, их можно сорвать, как малину. Чимин сидел на траве, всё ещё краснея при взгляде на Юнги, который сорвал горсть ягод, перекатил их в ладонях, разглядывая багровый сок на пальцах, и протянул ему: — Ешь, городской, попробуй настоящую малину, а не то, что у вас в гипермаркетах продают с нетратами. Чимин взял ягоду, закинул в рот и зажмурился от сладости, облизнув губы, где остался липкий сок: — Сладко… Это лучшее, что я тут пробовал, честно. Юнги смотрел на него, на эти губы, блестящие от сока, и в голове зазвучала строчка Лазарева: Сладкий вкус малины на твоих губах… Он наклонился ближе, чувствуя, как сердце стучит быстрее, и прошептал: — У тебя сок на губах остался. Чимин потянулся вытереть рукавом, но Юнги перехватил его руку, тёплую и чуть дрожащую, и поцеловал — мягко, но с такой силой, что у обоих перехватило дыхание. Губы были сладкими, липкими от малины, тёплыми от жары и чего-то большего, и Чимин замер, чувствуя, как мир вокруг растворяется в этом вкусе. — Это что было? — выдохнул он, когда Юнги отстранился, глядя куда-то в сторону, но щёки его предательски покраснели. — Вкус малины проверил, — буркнул Юнги, отводя взгляд, но голос дрожал, выдавая его. И тут начался хаос. Из кустов вылетели Тэхён и Чонгук, хлопая в ладоши и улюлюкая: — Юнги, да ты романтик! Швабру на цветы смени, Казанова! — ржал Тэхён, пихая Чонгука локтем. — Я же говорил, он не просто так «Голубую луну» ставит! — подхватил Чонгук, краснея до ушей. Хосок выскочил с ножницами, щёлкая ими в воздухе: — Чёлки подравнять для свадьбы? У вас теперь парный стиль должен быть, влюблённые! Сокджин притащил миску с «супом любви» — бурдой из картошки, укропа и самогона: — Ешьте, голубки, мой афродизиак! Всю ночь влюбляться будете, до утра не остановитесь! — он чуть не пролил суп на траву, потрясая половником. Намджун, с кривым «ёжиком» на голове, снимал всё на телефон, надрываясь от смеха: — Это в деревенский TikTok, миллиард лайков! Юнги теперь звезда, а Чимин — его муза! Люська прибежала с бутылкой настойки, разливая её по стаканам и проливая половину: — Без меня не целуйтесь, пейте сначала, а то опять ноги отдавите на танцах! Бабка Матрёна выскочила с веником, потрясая им: — А ну не топчите малину, черти городские! Ща я вас всех радикулитом награжу! — и замахнулась, как рыцарь на турнире. Тэхён, хихикая, достал спичку и поджёг сухую траву, которая вспыхнула с треском. Чонгук заорал, бросаясь тушить: — Ты опять пожар устроишь, придурок! Гаси, пока малину не спалил! Тэхён, ржа до слёз, топтался по огоньку, пока Люська плеснула на него настойку: — Это тебе, чтоб остыл, поджигатель! Хосок гонялся за Намджуном с ножницами: — Давай ещё подровняю, лысый павлин! Сокджин разливал суп по стаканам: — Это теперь коктейль, пейте, влюблённые! Бабка Матрёна лупила веником Тэхёна: — Я не топтал, это Чонгук! — орал он, уворачиваясь. Юнги и Чимин рухнули на траву, хохоча до слёз, держась за руки. Петька прокукарекал, как оперный певец на бис, а малинник дрожал от криков, смеха и запаха ягод. Чимин, глядя в глаза Юнги, прошептал: — Это безумие… но я не хочу, чтобы оно закончалось. Юнги сжал его руку сильнее, улыбнувшись: — Добро пожаловать в Малиновку, городской. Вкус малины теперь твой навсегда.

Конец.