Император занят

В императорском шатре было практически пусто. Вся знать была выдворена на улицу и внутри остались только два человека, сам император, который мерил большими шагами свой шатëр, сложив руки за спиной, и граф, сидящий на корточках возле маленькой копии будущей железной дороги, поправляя поезд, который перевернул спешащий покинуть шатёр Пушкин. Где-то на фоне играла музыка, снаружи всё ещё шло празднество, люди танцевали и веселились, в то время как в шатре императора напряжение было практически осязаемым. Но графа вся эта ситуация словно не трогала, он всё ещё был таким же собранным и сосредоточенным как обычно. —Он отказался! Ты представляешь?! Он отказался! Император не выдержал этой тишины первым. Его голос дрожал от эмоций которые его переполняли и которые он не мог, да и не хотел, сдерживать, зная что его никто не осудит. Если бы здесь был кто-то другой, Николай бы никогда не позволил себе такого всплеска эмоций, но пока это был Бенкендорф, всё было в порядке. Шеф жандармов никогда бы не осудил его, он всегда был на стороне императора, успокаивая его расшатанные нервы одним своим присутствием. Граф, в их тандеме, да и в принципе, отвечал за голос разума. Спокойный и рассудительный, он был лучшим катализатором для характера Романова, который пусть и был политиком, но слишком молодым чтобы как следует контролировать свои эмоции. Иногда Николаю не хватало терпения, и тогда его терпением был Бенкендорф. Вот и сейчас, пока самодержавец как заевшая пластинка жаловался на Пушкина, посмевшего сначала так открыто заявлять что женщины предпочитают поэтов, а потом ещё и отказываться от титула камер-юнкера, который ему так любезно предоставили, граф был слишком занят восстанавливанием порядка на железной дороге. Это, кажется, вывело императора из себя ещё больше. Он остановился, скрестив руки на груди, недовольно смотря на мужчину. —Ты меня вообще слушаешь?! Александр наконец-то поставил поезд на рельсы и повернул голову к юноше, внимательно смотря на него, прежде чем тяжело вздохнуть. Уперевшись руками в колени, он встал с корточек и немного размяв затекшие ноги, подошёл ближе к Николаю. Бенкендорф встал прямо напротив императора, смотря в его глаза. От такого спокойного поведения шефа жандармов, Романов немного стушевался и отвел взгляд в сторону. Было как-то неудобно злиться на столь спокойного человека. —Я слушаю и слышу Вас, Ваше Величество. Мне понятно Ваше негодование, поведение Александра Сергеевича действительно бьёт все рекорды наглости. Николай навострил уши, впитывая каждое слово графа. Для раздраженного самодержавца, правильно подобранные слова главы сыска были словно бальзам на душу. Он на секунду прикрыл глаза, прежде чем медленно кивнуть. Ну разумеется, наглость, вот оно что. Пушкин просто забыл своё место, решил что если сыграл с императором один раз в теннис, то они друзья. Но, если честно, Романову эта игра не понравилась. Во-первых играл Пушкин посредственно, стихи он писал явно лучше, хотя и с этим можно было поспорить. Во-вторых он попал в лоб Бенкендорфу. Николая всё ещё берет злость каждый раз когда он вспоминает как на лбу графа ещё несколько дней после этого темнел фиолетовый синяк. —Позволите? Николай не сразу понял на что Александр просит у него разрешения и кивнул скорее на автомате, всё ещё мысленно пребывая на теннисном поле, прокручивая в голове момент когда графу в лоб прилетело теннисным мячиком. Только через пару мгновений он понял что руки мужчины ослабляют застежки доспехов. Романов поспешил помочь ему, стягивая их с себя через голову и после этого отдавая в руки шефу жандармов. Освободившись от лишних элементов декора на теле, юноша направился к своему импровизированному трону и уселся на него, откинувшись на спинку стула и хмуро смотря наверх. Бенкендорф в это время отошел в дальний угол, чтобы убрать доспехи. —Женщинам и правда больше нравятся поэты, нежели императоры? Александр обернулся через плечо, вопросительно смотря на Николая. Злость уже отпустила самодержавца, но похоже слова Пушкина всё ещё не давали ему покоя. Тяжело вздохнув, мужчина подошёл к столику на котором стоял бокал и уже открытая бутылка шампанского. Налив в хрусталь пенящуюся жидкость, он подошёл к юноше, вставая чуть сбоку и протянул ему бокал с алкоголем. —Кто же их разберет? Наши прелестные дамы - самая большая загадка человечества. Сегодня им нравятся поэты, завтра офицеры, послезавтра императоры... Николай картинно закатил глаза и протянул руку к предложенному ему напитку. Вообще, он уже выпил сегодня несколько бокалов и ему стоило бы остановится. Юноша не любил пить слишком много, предпочитая не затуманивать рассудок алкоголем, но поскольку бокал ему предлагал Бенкендорф, то он просто не мог отказаться. Из рук главы сыска император наверное даже яд бы принял. Это даже не про любовь, это просто про доверие. Романов верил что даже если граф и решит его убить, он сделает это безболезненно, не заставляя своего правителя мучиться. Да, после восстания декабристов у императора были проблемы с доверием, но если к другим он относился с подозрением, то Александру он доверял настолько, что смерть от его рук не казалась чем-то страшным. —А вы, граф? Вы тоже такой непостоянный? Пальцы юноши зависли на пальцах мужчины дольше положенного, прежде чем забрать бокал из его рук и поднести его к губам. Бенкендорф внимательно следил за тем, как тонкие губы Николая прижимались к ободку бокала. Мужчина на секунду прикрыл глаза, отгоняя непрошенные мысли. Иногда ему казалось что Романов делает это специально, провоцирует, ждет реакции и наслаждается когда получает её, понимая что только в его возможностях заставить волноваться обычно невосприимчивого ко всему графа. —Упаси Господь, Ваше Величество. Я ведь мужчина, мои вкусы вполне постоянны. Николай улыбается самыми уголками губ, ответ был засчитан. Он пьет шампанское медленно, не торопясь. Его кадык двигается каждый раз когда он делает новый глоток, неизбежно привлекая к себе внимание Александра. Мужчина хмурится, видя каким озорным блеском светятся глаза императора. Юноша точно издевается над ним, вероятно считая это смешным. Но Бенкендорф не станет играть в эти игры, в этот раз он будет умнее. Ему нужно установить четкие границы и перестать позволять вертеть собой словно влюбленным мальчишкой. По крайней мере он так думал ровно до момента пока Романов не продолжил свою игру. —В таком случае... Кто привлекает лично Вас, Ваша Светлость? Поэт, офицер? Или возможно император? Николай впился взглядом своих голубых глаз в Александра, там всё ещё плясали искорки веселья, но было понятно что игра подходит к своей кульминации. У Александра нет права ответить неправильно. Поскольку правильный ответ знают оба, ложь может обернуться для шефа жандармов печальными последствиями. Но Бенкендорф не из пугливых, он знает что ходит по тонкому льду, потому-что грань между любовью и официозом в их отношениях безмерно тонкая и переступить её проще простого. Мужчина подходит ближе, он фактически чувствует как напрягается император, как тонкие пальцы сильнее сжимают ножку бокала, как голубые глаза щурятся, смотрят испытующе. Николай и сам понимает, что не должен о таком спрашивать. Это каверзный вопрос и пусть они уже переступили ту черту в общении когда люди стараются держаться друг от друга подальше, они всё ещё ни разу не говорили о том, кто они друг для друга. Императору интересно что ответит мужчина, сведет ли он это всё в шутку или ответит честно, как есть? Но граф не спешит, он держит руки за спиной, смотрит внимательно, даже снисходительно. Он знает что от него ждут ответа, но он и сам не уверен хочет ли он обозначить как-то их отношения. Они, безусловно, уже не чужие друг другу. У них нет никого ближе друг друга, Николай слепо верит шефу жандармов, никогда не ставя его решения под сомнение, а Александр в свою очередь делает всё для того, чтобы это доверие оправдать. Они ищут друг друга глазами в толпе и только наедине друг с другом могут позволить себе не притворяться, а быть такими, какие они есть на самом деле. Но одновременно с этим и граф и император слишком любят провоцировать друг друга, они сами придают собственным отношениям остроту и ревность лучший способ добавить красок на холст, посвященный их любви. —Что будет если я скажу Вашему Величеству что меня привлекают поэты? Самодержавец хмурится, он явно недоволен выбором Бенкендорфа. Граф хочет позлить его? Знает же, самодержавец точно не отпустил ситуацию с вызывающим поведением Пушкина, злость всё ещё кипит внутри. Александр наклоняется ближе, теперь его очередь улыбаться, он упирается одной рукой о подлокотник кресла и смотрит на императора спокойно, с вызовом. Мужчина теперь сам играет роль провокатора, хотя правильный ответ уже известен всем присутствующим. Ни графу ни императору нет дела до поэтов, но они оба слишком любят играть на нервах друг друга и пользуются каждым свободным моментом чтобы поддразнить друг друга. Николай для этого использует язык собственного тела, а Александр менее изощренные, но не менее действенные способы. —Тогда мне придётся лишить этого поэта возможности писать... Николай улыбается, наигранно невинно, словно говорит не о том, что готов уничтожить чью-то карьеру в угоду своей ревности. Рука самодержавца тянется к воротнику мундира графа, проводится по краю ткани, щекочет аккуратно подстриженными ногтями кожу на шее Александра. Мужчина прищуривается, но не отстраняется. Его рука только крепче сжимает подлокотник стула, пока он стоит на месте, немного наклонившись вперед. Воздух между ними искрится от напряжения, которое готово вот-вот вылиться во что-то непристойное. Но интимную обстановку вдруг нарушает голос Жуковского. Он стоит возле закрытого входа в шатер, видимо не решаясь войти без предупреждения. —Ваше Величество, это граф Жуковский. Позволите войти? Император от неожиданности вздрагивает и разжимает руку в которой был бокал из под шампанского. Хрусталь падает на землю, разбиваясь на мелкие осколки и заставляя Николая нахмурится и убрать руку, которая к тому моменту уже сползла к груди Александра и игралась с орденами которые были прикреплены к его мундиру. Он не успевает что либо ответить Жуковскому, поскольку крепкая рука графа хватает его за талию и тянет вниз, заставляя немного съехать со стула. Николай распахивает глаза, возмущенно смотря на Бенкендорфа. Тот лишь улыбается в ответ и ничего не стесняясь разводит коленом ноги самодержавца, заставляя того покраснеть от недвусмысленности ситуации. —Император занят. Голос шефа жандармов ровный, спокойный, словно ничего не происходит. Словно не его руки лезут под одежду юноши, даже не потрудившись расстегнуть её. Под красным костюмом ничего нет, только голая грудь и Николай уже пожалел что не послушался совета своего камердинера и не надел рубашку под него. Александр двигается абсолютно уверенно, смотрит прямо в глаза Романову, причем выглядит он при этом так спокойно, словно не делает ничего противоестественного. —Это срочно, Александр Христофорович! Мне нужно поговорить с императором! Руки Бенкендорфа, поднимаются выше, задирая красную ткань, обнажая плоский бледный живот юноши. Николай закрывает рот рукой, поскольку пальцы Александра, мозолистые от бесконечной письменной работы, быстро находят грудь императора и абсолютно бесцеремонно принимаются мучать чувствительные бусинки сосков, оттягивая и пощипывая их. Николай краснеет от смущения и возбуждения одновременно. Если он издаст хотя бы один слишком громкий звук, Жуковский всё поймет. А Бенкендорфу хоть бы что, он ничуть не смущен происходящим, действуя абсолютно уверенно, словно они за закрытыми дверьми императорской спальни, а не в шатре на улице, посреди празднества, на которым присутствуют не менее сотни человек. —Император занят, Василий Андреевич. Зайдите попозже. Колено графа словно специально давит на промежность императора, заставляя того зажмуриться и прикусить ребро ладони, чтобы не застонать. Николай уже весь раскраснелся от напряжения, а ведь Александр по сути даже практически ничего не сделал. Мужчина наклоняется ближе к лицу самодержавца, его губы, сухие и теплые, касаются уха юноши. Голос графа, ещё секунду назад бывший абсолютно ровным, теперь хриплый от желания. Он говорит тихо, так, чтобы его слышал только Романов. —Он не станет меня слушать, Ваше Величество. Вам придётся что-то ответить ему. Николай от этого плавится как масло на солнце, он считает это настоящим издевательством. Ну что он может сказать Жуковскому когда у него в голове пусто, а в ушах только хриплый голос Александра. Романов не уверен что он сейчас вообще сможет выдавить из себя что-то членораздельное. Бенкендорф ещё как на зло продолжает дышать ему в ухо, прижимаясь к нему губами. Сглотнув, Николай всё таки находит в себе силы начать разговор и откашлявшись, старается придать своему голосу как можно больше естественности. —Василий Андреевич, я... Романов замирает на полуслове, чувствуя что задыхается. Бенкендорф прикусывает мочку уха и юноша практически ощущает как хитро улыбается этот гад. Руки юноши упираются в плечи мужчины, предпринимая слабые и неуверенные попытки отстранить его, за что быстро получается наказание. Левая рука графа спускается вниз по его груди и опускается на живот императора, обводя кончиком указательного пальца пупочную впадину самодержавца. Сердце Николая падает куда-то в район желудка и теперь стучит там. Облизнув пересохшие губы, он снова берется за попытку что-то объяснить стоящему снаружи мужчине. —Я сейчас... Ну право слово! Бенкендорф сегодня на удивление шаловлив и его губы прижимаются теперь к чувствительному месту за ухом, прекрасно зная что сейчас император не может позволить себе обычную эмоциональность, которую он демонстрирует каждый раз когда Александр делает это наедине. —Я занят! Зайдите позже, Жуковский! Под конец голос юноши совсем срывается, так что можно подумать будто он злиться, но на самом деле вся суть заключается в руке Александра, которая резко скользнула в штаны Романова, прямо под нижнее белье, обхватывая напряженный и истекающий естественной смазкой член Николая. Тот от неожиданности резко откинул голову назад и ударился затылком о спинку стула, из-за чего его голос и зазвучал так, словно он разозлился, хотя на самом деле самодержавец был на грани слёз от удовольствия. Жуковский всё-таки ушёл, судя по всему решив не гневить императора дальше. Николай был готов разорваться от злости и наслаждения, которые он испытывал благодаря Бенкендорфу. Тот в свою очередь, почувствовав что ненужные свидетели ушли, перестал сдерживаться от слова совсем. Его губы опустились на шею Николая, зацеловывая её. Юноша всё ещё прижимался затылком к спинке стула, откидывая голову назад и тем самым облегчая доступ шефу жандармов к своей шее. —Ты невыносим! Саша! Александр на это ничего не ответил, только мстительно укусил Романова, оставляя на нежной коже яркую отметину, которую потом придётся скрывать за каким-нибудь шелковым платком, привезенным прямиком из Франции. Рука мужчины на возбуждении Николая задвигалась быстрее, размазывая смазку по всей длине и заставляя юношу стонать и елозить на одном месте, толкаясь бедрами на встречу прикосновениям Бенкендорфа. Император настолько забылся, что совсем перестал себя сдерживать. Их могли услышать и мужчина не нашел способа лучше кроме как заткнуть Николая поцелуем, прикусывая и оттягивая его нижнюю губу, заставляя того стонать себе в рот. Они целовались жадно, задыхаясь от нехватки воздуха, но не отлепляясь друг от друга. В одежде становилось жарко, но никто из них не подумал о том, чтобы раздеться. Чувствуя что он близок к краю, Николай поднял руки, зарываясь ими в седеющие волосы графа и прижимаясь к нему ещё ближе напрягая бедра и пачкая своим семенем руку графа. Расслабленное после оргазма, тело императора обмякло на стуле. Романов отпустил руки на подлокотники стула, тяжело дыша и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Александр, прижавшись губами к светлому виску юноши, сцеловал капельки пота, выступившие там и отстранился, вынимая руку из штанов самодержавца и вытирая её о носовой платок, который он достал из кармана своего мундира. Оба мужчины раскраснелись и тяжело дышали словно после пятикилометрового забега. Александр бросил испачканный платок на пол, к осколкам от бокала, зная что завтра горничные приберут это и отправился к столику, на котором всё ещё стояло шампанское. Бокалов больше не было, но мужчина выпил один глоток прямо из горла, ничего не стесняясь. Обернувшись и посмотрев на всё ещё приходящего в себе императора, Бенкендорф вернулся к нему, и снова приложившись к бутылке, положил руку на подбородок Николая, заставляя того посмотреть на себя, и наклонился, целуя его и передавая ему таким образом немного алкоголя. Другой жидкости в шатре не было, а от этого Романов хоть немного взбодрится. Выпрямившись, граф вытер рот тыльной стороной ладони и, окинув взглядом самодержавца, медленно возвращающегося в сидячее положение из полу-лежачего, хитро улыбнулся. —Вернёмся во дворец? Мне кажется, мы ещё не закончили.