Without us

Он с самого начала знал, что всё так и будет. Знание это, холодное и липкое, как застывшая кровь, обволакивало его с тех самых пор, как он выпалил то предложение, безрассудное и глупое, как прыжок в бездну с завязанными глазами. Зачем он это сделал? Надеялся на чудо? На иллюзорный свет в конце туннеля, который, как он прекрасно понимал, был всего лишь обманом? Сейчас, сидя на потрескавшемся диване, он вгрызался взглядом в ворс ковра, счёт узоров превратился в бессмысленный ритуал, отчаянную попытку отсрочить неизбежное. Каждая прожилка на ковре, каждый переплетённый узелок — это ещё одна секунда, вырванная из хватающих за горло тисков предстоящего разговора. Мягкий голос Инуи пронзил завесу его отчаяния, как острый осколок стекла. Слова прозвучали тихо, но каждое из них ударялось о стены его молчания, отскакивало и возвращалось, раскалывая его на мелкие, дрожащие кусочки. — Коконой, — начал он нерешительно, — если ты так и будешь молчать, мы ничего не решим, — слова Инуи — это не упрёк, а тихая, полная боли мольба. Хаджиме приоткрыл рот, язык словно окаменел, застряв в горле. Слова застревали в нём, превращаясь в горький ком. Он чувствовал, как внутри нарастает паника, давящая, как груз на груди. Он попытался выдохнуть, но воздух не поступал. Его лёгкие сжались в тиски, отрезая доступ к кислороду. Наконец, он выдохнул, выдавив из себя слово, полное лжи и безнадёжности. — Давай сделаем вид, словно ничего не было и всё хорошо, — улыбка, которую он натянул на лицо, казалась ему чужой, маской, скрывающей тревогу и страх, пугающе близкие к поверхности. — Чего именно не было? — голос Инуи прозвучал не обвиняюще, а скорее с болезненным непониманием. Его взгляд, полный тревоги и ожидания, заставил Хаджиме сжаться. Снова молчание. Хаджиме прижался щекой к коленям, пытаясь спрятаться от неизбежного взгляда Инуи. Он с трудом прошептал. — Причины, по которой нужно поговорить и которую следует обсудить, — голос его сдавил спазм в горле, слова вырывались с трудом, словно сквозь засоренный фильтр. Он чувствовал, как дрожат его руки. Инуи задал свой вопрос снова, и Хаджиме понял, что ответа нет. И это понимание принесло с собой новую волну ужаса. — Я не знаю, – прошептал черноволосый. Его пальцы скручивались в болезненные узлы. Он чувствовал, как костяшки белеют. — Ты боишься со мной говорить? — произнес Сейшу, тихо и спокойно — не ожидая ответа, а скорее констатируя факт. Это было не вопрос, а утверждение, жестокое и беспощадное. Хаджиме зарылся лицом в коленях, его тело тряслось от неконтролируемой дрожи. Его руки сжали ткань толстовки так сильно, что казалось еще немного и она порвется. Он не мог говорить. Не мог даже поднять голову. Молчание стало его единственным убежищем, холодным и пустым. Инуи снова заговорил, его голос — это нежный, но настойчивый призыв, пробирающийся сквозь его защиту. — Коко… Не молчи, — Но слова застревали в его горле, превращаясь в горький привкус безысходности. — Я не знаю, что говорить, — прошептал черноволосый, голос его едва доносился до ушей Инуи. Он избегал смотреть на Сейшу, его взгляд цеплялся за ворсинки ковра, за каждую пылинку на полу, лишь бы не встретиться с небесной синевой глаз. Эти глаза, обычно полные спокойствия и доброты, сейчас казались ему бескрайним океаном, полным неизведанных глубин и скрытых бурь. — Говори хоть что-нибудь. Без разницы что. Просто говори, — просьба, скорее, мольба, прозвучала в тихом, хриплом голосе Инупи. Он смотрел на парня, его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах — бездонная яма боли и разочарования. Молчание черноглазого растягивалось, становилось густым, вязким, заполняя пространство между ними как тяжёлый дым. Терпение Инуи, казалось, иссякало с каждой прошедшей секундой. Наконец, он продолжил, и в его голосе прорезалась острая резь, — Тебе самому-то не больно от этого молчания? Слова эти пронзили Хаджиме, словно острые лезвия. Он с силой прикусил губу, до появления металлического привкуса крови. Что будет, если он заговорит? Полегчает? Вряд ли. А вот стыд, острая, жгучая боль стыда, — это было неизбежно. Лучше уже промолчать, зарыться в молчание, как в холодную, защитную раковину. А что, если он сделает Инуи ещё больнее? Эта мысль — ледяной удар в сердце. — Я не могу, — прошептал Коконой, его голос задрожал, слова вырывались с трудом, словно из раны, — Мне станет больнее, если я наоборот что-то расскажу. — А мне больно от твоего молчания, — прошептал Сейшу, в его голосе появились горькие нотки, — Ты сам себе усложняешь жизнь. — Не думаю, что человеку будет приятно услышать то, чего он не ожидает, — резко бросил парень, его голос — это защитная реакция, отчаянная попытка спрятаться за грубой оболочкой. — Не суди за других, — резко ответил Инуи, его голос звенел от несдержанной боли. Коконой вцепился в кольцо, костяшки пальцев белели от напряжения. Что ему делать? Мысли в голове вихрем метались от одной к другой, кружась в бессмысленном танце отчаяния. И тогда, в этом хаосе, родилось решение, холодное и безжалостное, как ледяной удар ножа. Пусть лучше Инуи его возненавидит, так ему будет легче, а Коконой… Коконой как-нибудь переживёт. Он тяжело выдохнул, собираясь с силами. Его руки дрожали, словно листья на ветру. — Не понимаю я, что чувствуют другие, и сужу лишь по мнению окружающих, — начал он, голос его срывался, слова задыхались в горле. — Спрашивать не пробовал? — непонимающе произнёс Инуи, в его голосе звучала смесь удивления и усталости. — Нет, — отрезал Коконой, его взгляд наконец встретился с взглядом Сейшу. И в этом взгляде он увидел ту же боль, что и в своём сердце. — Я врал всё время, — он сделал паузу, думая над тем, что произнести дальше, — Ты любишь не меня, а личность, которую я подстроил под тебя. Всё это время я притворялся. С самого знакомства и до этого момента, — каждое слово — удар молотком по камню, каждый слог — резь по живой плоти. И на сердце Коко лег тяжёлый груз. Пусть лучше светловолосый возненавидит его. Так ему будет легче. Так он решил. Эта мысль застряла в его голове, словно заноза, глубоко и болезненно. — Зачем ты так говоришь? — в голосе Инуи прозвучала такая глубокая, пронзительная грусть. Сердце черноволосого сжалось в болезненном спазме. Его слова упали на поверхность его совести, словно капли кислоты, выжигая в нём глубокие борозды раскаяния, — Неужели я не заслужил узнать тебя настоящего? — с каждым словом голос Инуи становился тише, хрупче, словно тонкий стекловидный лед, готовящийся расколоться от малейшего дуновения ветра. Хаджиме чувствовал, как его собственные эмоции, сдерживаемые так долго, начинают вырываться наружу, словно дикие птицы из кровавой клетки. — Думал, что если попробую, то смогу почувствовать что-то большее, чем интерес, — прошептал Коконой, его взгляд был прикован к мигающим огням за окном, словно он искал в них ответы на свои мучительные вопросы. Его тело было напряжено, словно туго натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. — Не вышло? — разочарование в голосе Инуи было очевидным, таким острым и пронзительным, что Хаджиме захотелось спрятаться, исчезнуть, раствориться в воздухе. Он отрицательно помотал головой, его взгляд опустился на свои дрожащие руки. Что он вообще творит? Зачем? Чтобы сжечь все мосты дотла, чтобы стыд стал его вечным спутником, душащим его с каждым вдохом? Чтобы ему было стыдно даже просто находиться рядом с Сейшу, в пределах одного города, одной страны? Даже в глаза посмотреть было бы стыдно. Из тяжёлых мыслей его вывел родной голос. Родной ли? Теперь, после всего того, что он наговорил? — А разве ты не этого хотел? Не ты хотел это почувствовать? — светловолосый сделал паузу, его голос был спокойным, но в этом спокойствии скрывалась бездонная пропасть боли, — Или ты врешь самому себе? Последняя фраза ударила Коко, словно кувалдой по груди, выбивая из него воздух. Он чувствовал, как его лёгкие сжались в тиски, отрезая доступ к кислороду. Инупи нерешительно положил руку на его ладонь, его касание было лёгким, нежным, словно боялся спугнуть его. Парень чувствовал тепло чужой руки, мягкость кожи, и в этом касании он увидел целый мир нежности и любви, но его захлестнул прилив паники. Он резко отпрянул, его движение было резким, дерганным. Сейшу инстинктивно попытался удержать его, но темноволосый отшвырнул его руку, и отпрянул ещё дальше, до тех пор, пока его спина не упёрлась в холодную стену. — Я… — слова застряли у него в горле, превратившись в горький ком. Его глаза бегали, не находя успокоения, — Я… я… я не… Дышать стало тяжело, воздуха не хватало. Паника, холодная и липкая, захлестнула его с головой. Он прижал руку к груди, словно пытаясь удержать с помощью этого жеста рассыпающуюся на кусочки душу. Он молча смотрел на Инуи, на его лицо, искажённое болью и непониманием. В этом взгляде он увидел свою собственную безнадёжность, свою трусость, свою неспособность противостоять боли. Затем, внезапно и непреодолимо, его пронзила новая волна паники. Он оттолкнулся от стены и выбежал из комнаты, крикнув что-то несвязное, что потерялось в холодном воздухе. Он бежал, не разобрав дороги, бежал от себя, от своих слов, от своей жизни. Ему было противно от себя, от того, что он наделал. Зачем он это сделал? Он не знал. Паника накрыла его с новой силой. Его трясло в лихорадке. Он упал на холодный, жестокий снег. Холод пронзил его до костей, но он не поднялся. Холод помогал ему немного прийти в себя, собрать рассыпающиеся мысли. Но в этом холоде, в этой оцепеневшей безмятежности он чувствовал лишь бездонную пустоту. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты тянулись, словно резина, каждая из них — вечность, наполненная горьким ощущением пустоты и безнадёжности. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в воздухе, словно его никогда и не было на свете. Это желание было острым, жгучим, пронзающим его насквозь, как осколок ледяного стекла. С трудом, словно поднимаясь из глубины пропасти, он приподнялся с дивана, его тело было тяжёлым, оцепеневшим. Он проигнорировал неприятное ощущение прилипшей к телу одежды, проигнорировал пронзительный холод, обволакивающий его со всех сторон, ноги несли его по тёмным, безлюдным улицам, не подчиняясь его воле. Он бродил по городу, его внешний мир — это размытые очертания домов, бесформенные тени деревьев, тусклый свет фонарей. Внутри же одновременно бушевал шторм из эмоций и пустота. Паника, сначала душащая, неотступная, постепенно начала уходить, словно отливая от берега под натиском волн. Она сменялась пустотой, глубокой и пронзительной, в которой он чувствовал себя совершенно одиноким, брошенным на милость судьбы. Когда боль немного притупилась, он вытащил телефон. Рука дрожала, пальцы с трудом находили нужные кнопки. И в этот момент, когда он надеялся найти хотя бы маленькую искру надежды, его накрыла новая волна паники, ещё более сильная, ещё более острая. Эти слова — приговор, удар током в сердце. Они были окончательными, непоколебимыми. В них не было ни малейшей надежды. Они были как ледяной душ, смывающий все иллюзии, все надежды, все его заверения. В этом сообщении он увидел не только конец отношений, но и конец всего того, что он строил так долго, того, что было ему дороже всего. Этот конец был не просто болезненным, он был окончательным, уничтожающим, оставляющим после себя лишь пустоту и пепел. И в этой пустоте Хаджиме остался один, наедине с своим ужасом и раскаянием. На экране его телефона в ярком, немилосердном свете красовалось сообщение, простое и лаконичное, но полное ужаса: «Что будет с нами? Мы расстаёмся?».