Глаза цвета Рассвета

Осаму приоткрыл глаза, вглядываясь в непроглядную темень. Отец уже открыл заднюю дверь машины, чтобы разбудить детей, но глядя на спящую дочь — не смог даже к ней прикоснуться. Едва слышно попросил жену отнести Аи (В переводе с японского означает индиго или любовь) в дом, пока сам он будет разгружать вещи, которые они успели собрать перед тем, как приехать сюда. Кохэку Дазай (в переводе с японского— янтарный), отец Осаму, чуть кивнул старшему ребенку, мол, вылезай тоже из машины, или останешься ночевать тут и мерзнуть в январский мороз. Мальчишка поежился, представив это, и покорно вылез из старенькой Нивы, захлопнув дверцу, пока Аи на руки взяла мама. Он втянул носом воздух и вновь поежился, выдыхая облачко закружившегося пара. Дом выглядел неприветливым. Уже давно обветшавший без должного ухода, он словно скорбел по давно ушедшей хозяйке. Вдали послышался волчий вой, и Осаму забежал в дом следом за своей мамой, перед этим открыв ей входную дверь и сняв с нее тяжелый и увесистый замок. Последний раз всей семьей они были здесь на похоронах бабушки. Осаму тогда ещё был совсем ребенком, а Аи и без того было около года. 'Саму плохо знал свою бабушку. Он редко бывал у нее в гостях, только когда мама и папа привозили его. Но всякий раз он обожал бывать у нее. Тогда ещё дом был уютным, в нем приятно пахло выпечкой с корицей, бабушкиной любимой приправой. А может и запахом ее таким же природным. Его бабушка была омегой, как и он сам. От этого ее потеря чувствовалась особенно сильно. На самом деле развлечений было не так много, но бабушка всегда водила внука по грибы и ягоды, учила готовить любимые мамины пирожки, вести быт и хозяйство, приговаривая, что вот придет за Осаму свататься красивый юноша, а тот делать ничего не умеет — непорядок. Говорила, что нужно быть хорошим домохозяином, иначе как Осаму в чужую семью войдет? Опозорится сам и семью свою, из которой вышел, тоже опозорит. Отчего-то его бабушка была уверена, что Осаму выйдет замуж. Когда сам мальчик замуж не сильно-то и хотел. Ещё бабушка для Осаму гадала на чаинках. Рассказывала много чего, про любовь, про жизнь, давала мудрые советы, а маленький омега очень любил слушать. А ещё бабушка знала много сказок. Она могла рассказывать их Осаму каждую ночь перед сном, всякий раз останавливаясь, чтобы продолжить на следующую ночь. Например, история о Пера богатыре. Эта история была очень интересная, что воображение само рисовало битвы этого героя с разного рода нечистью. И истории о Яг Морте, лесном человеке, который похищал детей, скот и жен. Больше всего нравилась часть о красавице Райде и о ее суженом. Только вот конец был очень уж печальным. Райда и её жених так и не смогли быть вместе. Добро всегда побеждает зло, но какой ценой. Бабушка говорила и о том, как же им повезло с Осаму. Что они и Аи родились омегами. Причем довольно интересно почему так вышло, ведь родители Осаму были простыми бетами. А бабушка тем временем приговаривала, что омеги всегда ближе к природе, ближе к инстинктам и своим чувствам. Сердцем лучше понимают, чем беты. И обязательно нужно найти в пару альфу. Хорошего, сильного, доброго. Такого, как жених Райды из сказки. Чтобы готов был драться с тем, кого все боялись, и все ради него — своего любимого. Осаму мотнул головой, оглядывая холодный, непрогретый дом. Он был темным, с редкими паутинками в углах, что блестели в свете луны. Направившись следом за матерью на второй этаж, он покрепче обхватил свой ранец, пока отец продолжал затаскивать в дом их вещи. Сколько им придется здесь пробыть? Родители ничего не сказали, просто в какой-то момент, прямо в ночь, схватили своих детей и уехали из их уютной городской квартиры. Осаму старался не прислушиваться, но в ссорах родителей по ночам точно улавливал: «Ты нас всех погубил!». Так его мама обращалась к отцу. Не хотелось подслушивать, но порой крики становились такими громкими, что даже перекрикивали телевизор с включенной на нем «Русалочкой», кассету которой Осаму ставил, чтобы успокоить Аи. Теперь у них будут раздельные комнаты. Они будут находиться совсем рядышком, но как же в таком страшном доме будет спать его младшая сестренка совсем одна? Наверняка будет бояться и придумывать всякое. Мальчишка поднялся на второй этаж, приоткрывая тихонько дверь комнаты, на которую ему указала мама. Это будет его новая комната. Именно тут он всегда останавливался, когда приезжал в гости к бабушке на новогодних каникулах и летом. Глубоко вдохнув пропахший прохладой и пылью воздух, Осаму подошел к кровати, чтобы раскатать по ней матрас, который был аккуратно свернут в рулон, а затем и заправить постель. Он выложил здесь сумку и спустился на первый этаж, чтобы повесить одежду. Отчего-то ему казалось, что жизнь его тут изменится. В лучшую или худшую сторону — он все еще не понимал. *** Ночью Феде было душно. Ему не спалось, и он постоянно ворочался, то скидывая одеяло, то натягивая его обратно. То ли печь перетопил, то ли что-то еще. Черт поймет эту бессонницу. Мальчишка психанул, скидывая одеяло снова и вскакивая на ноги, вдевая ноги в теплые тапки, а затем направляясь на кухню, чтобы выпить чаю. А может выскочить на улицу и быстренько перекурить, пока родитель не видит. На кухне было жарко из-за печки, которую Федор растопил перед сном, занеся побольше дров из сарая. Поэтому в такой мороз в доме было совершенно не холодно в майке и поношенных семейниках. Федор поставил на печь чайник и присел на табуретку, заглянув в окно, на котором мороз рисовал узоры. В следующем году неплохо было бы заново затолкать в щели вату. Он взял свою кружку, стоящую на столе, и закинул туда три ложки сахара. Он шмыгнул носом и кинул взгляд на пепельницу, что стояла на подоконной раме. Крепкие сигареты, которые курил его отец. Запах все еще витал по кухне. Запах скорби и тоски. Мальчик потер колени и оперся о них руками. Уже столько времени прошло, а все равно как ножом по сердцу. Так больно, что не описать. Когда Федя был еще совсем мелкий, лет восемь было, к ним домой ворвалась война. Отец отправился защищать Родину и заработать денег, ведь обещал своему любимому починить дом, купить новой мебели, а ещё накопить для Феди на университет и жизнь, чтобы тот потом ни в чем не нуждался. Но похоронка в дверях дома была слишком неожиданной. Как же это тогда подкосило их семью. Федин папа был лишь тенью себя прошлого в те времена. На маленького мальчика свалилось все — забота о доме, о родителе, готовка, стирка, глажка, колка дров и походы в магазин. Соседи помогали, все отца у Федора уважали, он был не последним человеком в их поселке. И вот так вот случилось. Судьба была к ним явно немилостива. Федин отец был особенным. Он был иным, не человеком. Он мог обращаться в волка. Сильного и огромного. Как же Федор обожал зарываться пальцами в его мех. Как же любил ходить в лес на охоту, и как же сильно любил кататься на его широкой и крепкой спине. Мальчишка был от родителя без ума, у него даже с папой не было такой тесной связи, как с его отцом. Они оба являлись альфами. Сильным полом, который должен был быть в семье защитником. А папа Феди был омегой. Хрупким, нежным, как цветок. Так казалось на первый взгляд. На самом деле папа Федора строил всю их семью. Ох, как же его родители любили друг друга. Ни у кого в мире не было столь сильной любви, как у этих двоих. И как же судьба дала им в жизни мало времени рядом друг с другом. У отца была собственная стая. Оборотни, или же на языке этих мест — кэин. И когда-то эту стаю возглавит он, — Федя. Наследие своего отца. Уже не по годам сильный и быстрый, ловкий, крепкий. У него уже была собственная стая из дворовых мальчишек, в которой он был главарем. Некоторые считали их всего лишь хулиганьем, но знающие люди понимали, кто они такие. Отцовская стая помогала по сей день. То дичи принесут, то деньгами помогут. Женщины, у которых подрастали сыновья, передавали одежду Федору на вырост. У папы на работе тоже нет-нет, а кто-то что-то подгонит. Фёдор такое ценил. Хоть и стыдно было слегка. Вскочив на ноги, мальчик налил себе горячего чаю, а затем, достаточно согревшись, оделся и выскочил на улицу. Нащупав в кармане кожаной куртки, в которой он и в огонь, и в воду, а заодно и в мороз, пачку сигарет, он вытащил одну, чиркнул спичкой и прикурил. Выпустив в воздух тонкую струйку сизого дыма, он выдохнул, потерев замерзшие вмиг уши. «Никогда не страдал бессонницей, а тут на тебе», — с раздражением подумал Федор и фыркнул. На небе светила полная луна, освещая их земельный участок. Федя обвел взглядом их забор. Нужно бы подлатать. Их дом находился прямо у кромки леса. Его отец сам построил его. Как только узнал о том, что Федькин папа носит под сердцем ребенка, то сразу же начал строительство. А к лесу поближе, потому что ему нужно было быть ближе к природе. Вновь глубоко затянувшись, мальчишка задумался. Точно что-то случилось, раз он спать не мог. Может, лес что-то сказать хочет? Или Вэрса сам. Мотнув головой, Федор последний раз затянулся и спрятал бычок в снегу. Потом весной сам будет тут прибираться, чтобы не спалиться. Заскочив в дом, он сразу же помчался в свою комнату, чтобы не нарваться на родителя. Отчего-то ему казалось, что вот-вот и что-то поменяется. Но что конкретно — он совсем не понимал. *** Новогодние каникулы пролетели незаметно. Осаму оглянуться не успел, как уже нужно было отправляться в школу. Совсем не хотелось вливаться в новый коллектив. Они приехали сюда прямо перед Новым Годом. Посмотрели по телевизору новогоднее обращение Ельцина и сразу же легли спать. Потом начался муторный перевод Осаму в школу. Аи уже последний год было решено в садик не вести. Из-за того, что мама была домохозяйкой, то за Аи должна была присматривать она. Больше всего 'Саму боялся, что в школе начнут издеваться над его вторичным полом, как это было в городе. Он никогда не жаловался родителям, не видел смысла. Перевели бы его в другую школу и началось бы все по новой. А тут так и школы другой не было, только одна. Осаму причесался, взглянул в зеркало и вздохнул. Отец уехал еще ранним утром, хотя хотел проводить мальчика до школы, а мама с Аи еще спали. Ему пришлось самому вставать по будильнику. Если вообще можно было это назвать тем, что он спал. Он постоянно ворочался, а в полночь ему и мерещилось всякое. Снился лес, большая поляна, вся в снегу, а на ней танцующие звери. Куча зверей. А после он слышал волчий вой. Да такой, словно совсем рядом. В сонном бреду казалось, что вот он беззащитный, лежит в снегу, ему уже очень холодно и над ним нависает он. Косматый, большой волк. Его черная шкура была в снегу от погони, а из пасти пахло кровью. Но отчего-то Осаму было не страшно. Волнительно, любопытно, но никак не страшно. Будто он знал этого волка, доверял ему. Но отчего? Поправив школьную рубашку и заправив ее в штаны, Осаму натянул на себя теплую жилетку. Протерев очки, он направился вниз, чтобы поскорее перекусить бутербродами и побежать в школу. Путь предстоял через лесную тропу, через незамерзающую реку, над которой был раскинут деревянный мостик, и через поселок. Лес сомкнутым пологом возвышался над головой, отчего внутри все свербело и скручивалось в плотный комок. Ему было жутко, что вот-вот и из леса выпрыгнет какой-нибудь страшный зверь. Вспорет ему брюхо, утащит в лес и будут потом ходить по поселку с его, антоновской, фотографией и опрашивать всех — видел ли кто этого мальчика. А как же Аи? Плакать будет точно. Осаму вздохнул, спрятав покрасневший от холода нос в воротнике своего пуховика. Зря он, наверное, оделся так легко. Поселок очень близко находился к Тундре, зима здесь была продолжительная и холодная. Гонимый легким страхом темени чащи, он старался как можно скорее преодолеть то расстояние, которое оставалось до школы. А за мостом будто его ждало желаемое спасение от тянущих к нему лап тьмы, которые когтистыми ветвями цеплялись за капюшон пуховика. Он почти одним длинным прыжком преодолел весь мост, останавливаясь на той стороне и со страхом оборачиваясь, боясь увидеть что-то, что скрывалось в темноте. Снег в глубине леса хрустнул и Осаму сорвался на бег, уносясь в сторону поселка. Он шел по проселочной дороге в полном одиночестве, лишь снег скрипел под ногами тяжелых зимних ботинок. «Будто ломаются маленькие позвоночники», — подумал Осаму и даже как-то смутился своим темным мыслям. В домах постепенно загорался свет. Он слышал иногда крики, где кто-то будил детей в школу. Чувствовал запах растопленной печи, который смешивался с морозцем. В городе пахло совсем не так. А чувствительный к запахам нос очень радовался тому, что здесь нет выхлопных газов и вони от промышленных заводов. Не стояло невидимого смога, который заставлял Осаму и Аи задыхаться, тогда как родители их совсем ничего не чувствовали. Кажется, не только в этом проявлялся вторичный пол. Бабушка рассказывала еще много, но Осаму почти ничего не запомнил. А уже скоро ему стукнет тринадцать, время полового созревания. В школе не было подобных уроков, на которых объясняли бы о том, через что придется пройти подрастающим альфам и омегам. Осаму сможет узнать это только на приеме у врача. Вдохнув пропахший уютом воздух, мальчик подошел к забору школы, что находилась на окраине. За ней уже располагались какие-то здания, кажется, котельная, судя по черному дыму, струей вздымающимся в не менее черное небо. Он вздохнул, неловко потеребив лямку рюкзака. Ну вот и первый учебный день. Сделав шаг вперед, Осаму вошел на территорию школы, сразу же уворачиваясь от летящего в него комка снега, младшеклашки играли друг с другом, специально придя пораньше. У гардероба уже столпились школьники, наперебой подавая свои куртки бедной женщине, которая пыталась успеть унести как можно больше курток на вешалку. Получив заветный номерок, Осаму потоптался на месте и направился в сторону класса, в котором у него был первый урок. Рюкзак с учебниками был непривычно тяжел, как и шаги с каждым разом становились все медленнее и тяжелее. Он мечтал, чтобы этот день никогда не наступил, чтобы вдруг на утро стало известно, что школа сгорела. Но увы. Однако, страх улетучился, стоило носу поймать какой-то притягательный запах. Сожженные на костре сухие травы и запах хвои на морозе. Он повел носом, огляделся, но не нашел обладателя такого одурманивающего аромата. Слишком много было людей, сложно было выцепить нужного. Запах остался на основании языка приятной горечью, окутывая изнутри, как кокон. Осаму сглотнул, облизывая вмиг пересохшие губы. Он направился к классу, в котором у него первым уроком была литература. Рядом с кабинетом вились дети, похожие на рой насекомых. Их было так много, все с иголочки одетые в школьную форму. Осаму присел на подоконник, неловко переминая пальцы на руках. Голоса не смолкли, даже когда на горизонте замаячила строгая учительница. Она одним движением открыла дверь в кабинет и вошла внутрь, а кабинет, из которого слегка повеяло холодком из-за стоящего на улице мороза, запустил в себя галдящую толпу. Осаму выдохнул. Собрался с мыслями и спрыгнул с подоконника, направившись на литературу. Казалось, что сотни, нет, тысячи пар глаз устремились на него одного. По спине стек холодный пот и Осаму побледнел. Он помялся и взглянул на учительницу, которая только сверкнула стеклами своих очков, оглядев Дазая с ног до головы. Ее голос громыхнул, как гром, был тяжелым, строгим, как и подобает учительнице: — Новенький? — Осаму Дазай. Мне сказали, что я буду в шестом «В» учиться, — проблеял Осаму, сам не узнав свой голос. Чего это он? — И никто не предупредил, как всегда, — женщина раздраженно вздохнула. — Должны были вписать. Кто бумаги должен заполнять, я, что ли? Стой тут. Учительница вышла из кабинета, оставив за собой шлейф не очень приятных духов. Осаму прошибла дрожь. Еще немного и подкосятся коленки. Он глубоко вздохнул и вновь приятный запах окутал с ног до головы. Осаму точно стал бы искать источник запаха, если бы не противный голос толстяка, чье лицо было похоже на решето из-за гноившихся прыщей. — Эй, очкарик! Доску вытри! Началось. Осаму поежился, испугавшись и вытаращив карие глаза на одноклассника. — Ты что, совсем оглох? — кажется, этот пацан был местным хулиганом-заводилой. Хоть бы сюда побыстрее пришла учительница, и Осаму не пришлось краснеть. Оксана Павловна зашла в класс обратно достаточно быстро. Она села за свой стол, заполняя журнал. — Садись пока за Александром Пушкиным. Пушкин, руку подними, — скомандовала Оксана Павловна. Толстый мальчуган поднял руку и со стуком опустил ее обратно на парту, будто ему было невероятно сложно ее держать. Осаму замялся, направившись меж рядов, ощущая, как в спину впиваются острые, как колья, взгляды одноклассников. Омега присел за парту, раскладывая все на столе к уроку и вздрагивая, когда вдруг к нему резко обернулся тот толстяк. Он осмотрел Осаму, будто тот был игрушкой на витрине, затем сразу же отворачиваясь, только ухмыльнувшись. 'Саму зажался, почему-то стало очень некомфортно. Другие одноклассники тоже рассматривали его, словно тот экспонат. Глазели своими глазами-пуговками, а их расплывчатые лица насмехались над Осаму. Или тому так просто казалось? Хотелось поскорее домой, и чтобы этот день как можно быстрее закончился. Вернуться к старым друзьям в город, в старую школу, где все знакомо уже с первого класса. Здесь же все новое, непонятное. Тот мальчик, что сидел перед Осаму наверняка хулиган. По его насмешливому лицу и взгляду это было видно. Осаму, как омега, будет мальчиком для битья и издевательств. Если накинутся с кулаками, то вряд ли Дазай сможет дать отпор. Скорее даст деру, но далеко не убежит. После урока, когда весь класс одним потоком вышел в коридор, направившись к другому кабинету, Осаму последовал за ними. Не хотелось быть белой вороной и отставать. Он и так ни с кем не заговорил, смущаясь и волнуясь. Новая школа казалась приветливой, когда по ее коридорам Осаму шел во время каникул вместе с мамой. Приветливой казалась и тогда, когда он приходил за учебниками. Но теперь будто все ополчилось против мальчика. Осаму вдруг споткнулся об чью-то подставленную ногу и полетел вперед, едва успев выставить перед собой руки, чтобы смягчить падение. Но падение было предотвращено мягким девичьем телом, от которого исходило приятное тепло и нежный запах шелковицы. Коридор пронзил девчачий визг, и Осаму отпрянул от девочки, которая прикрылась и запричитала: — Он меня облапал, облапал!!! — она верещала, прячась за спинами своих подружек. Ее серые глаза горели яростью и нескрываемым презрением к Осаму, а тот лишь в панике сделал два шага назад. — Прости, я не нарочно. Я споткнулся, прости, пожалуйста, — омега извинялся перед одноклассницей, которая откинула за спину густую светлую косу и уперла руки в бока. — Как же! Не хотел он! Ты нарочно! Из толпы одноклассников вышел тот самый толстый мальчик, за которым на литературе сидел Осаму. Он вздрогнул, взглянув на предполагаемого обидчика. Тот как раз разминал кулаки и ухмылялся, предчувствуя неплохое веселье. — Кать, да ладно ты, у тебя и лапать нечего, че верещишь? — вступился за Осаму один из мальчишек-одноклассников, а девочка только возмущенно распахнула глаза и ноздри ее стали бешено раздуваться от сопения. — А ты бы, Рома, промолчал! Лучше бы заступился за девочку! Саша! Проучи его! — Че, новенький, — толстяк хрюкнул, — девочек обижаешь, урод? — Н-нет, ни в коем случае, это случайно вышло, меня толкнули! — едва слышно просипел Осаму, но его голос казался оглушающе громким. Вот сейчас. Первый день, а он уже станет грушей для битья. — Дуй за Федором, давай-давай! — подгонял какого-то младшеклассника мальчишка, который вступился за Осаму. Осаму зажмурился, когда Пушкин схватил его за воротник и резко опрокинул на лопатки, впечатав в пол. Воздух едва ли не весь вышел из легких. Хотелось заплакать, но Осаму стойко вытерпел и лишь крепко сжал холодными тонкими пальцами запястье Александра. Если сейчас не дать отпор, то все оставшиеся года Осаму в школе будут убиты этим жирным уродом. Александр гадко осклабился и зловонное дыхание заставило омегу закашляться. Вот сейчас нужно что-то сделать! — Если ты еще раз меня тронешь… то я…! — Осаму задохнулся, когда Саша со всей дури ткнул его толстым пальцем-сосиской в лоб. — И че? Че ты мне сделаешь, сопляк? Разревешься и пожалуешься мамочке? Осаму зажмурился и двинул кулаком наотмашь. В ушах зазвенело от адреналина. Он вообще, что только что сделал? — Тебе пиздец, — гневно выругался прямо в лицо Осаму, Александр ушел прочь. «Я только что подписал себе смертный приговор. Мне пиздец…», — подумал Осаму, мысленно сокрушаясь над правильностью собственных решений. *** Федя стоял у рисунка висельника за школой, затягиваясь сигаретой так, чтобы не было запаха, держа тонкую палочку на сучке. Он передал сигарету своему лучшему другу — Коле, а тот, натянув потуже капюшон, сделал смачную затяжку. Да, день не задался с самого утра. Утром в доме не пошла из крана вода и Федору пришлось просыпаться с утра пораньше, чтобы сбегать на колонку. Его папа хотел его остановить, но куда уж там. Федор был тем еще упрямцем. Его папа говорил, что он весь в отца. Точно такой же. Альфа осмотрелся, почуяв неладное, когда на затылке волосы встали дыбом. Он перевел взгляд на шестерку, мальчишку из классов помладше, который бежал к ним, тяжело дыша. — Федор! Там Пушкин омегу какую-то обижает! — Брешишь? — спросил Федор, принимая сигарету и выпуская дым в лицо мальчика, который закашлялся. — Да не вру я! Меня Рома отправил за тобой! — Блять. Коля, погнали, — Федор кивнул, направившись обратно в школу, слегка подрагивая в одной олимпийке. Пушкин уже не в первый раз совершал подобную оплошность. Было тупостью со стороны Федора принять его в их маленькую банду, стаю. Секретов, конечно, разглашать никто не стал о том, кто они такие, но дворовая шпана приняла этого толстяка как своего. Тот недавно перевелся в их школу. Был тихим, а потом как будто взбесился. Тогда-то Федор его и заметил. Но чем дальше, тем хуже становилось его поведение. У стаи Федора Достоевского было всего несколько правил: 1. Мелких не трогать. 2. Девочек не обижать. 3. Омег не бить. В целом не трогать тех, кто слабее. А Саша нарушил уже несколько из них. Когда-то терпение альфы точно кончится. Он влетел в школу, точно орел, рванув по лестнице на второй этаж, где у них должен был быть урок. Толпа уже разошлась, никого не было, все сидели в кабинете. Только Саша щелкал семечки, сидя на подоконнике и кидая кожуру от них на пол. Федор осмотрелся и нахмурился. Никого видно больше не было, одноклассники гурьбой завалились в класс математики, как только его открыли. Качнув головой, альфа развернулся к Коле. — Опоздали, бля. Теперь этому жирному ниче не предъявить. — Да, — протянул шепеляво украинец, почесав затылок. — И че делать будем? — Да ниче, — Федор пожал плечами, засунув руки в карманы олимпийки. — Жрать после третьего урока пойдем, вот че! Уроки тянулись нарочно медленно. Достоевский не смог сдержаться и на математике уснул, а там за следующими уроками незаметно подтянулась и обеденная перемена. Кажется, в столовке был какой-то кипиш, но когда Федор пришел туда, то уже все снова рассосались. Точно судьба решила уберечь бедолагу от еще больших насмешек. С последнего урока хотелось сбежать, но альфа заставил себя высидеть. Отчего-то интуиция, что была достаточно сильна, вопила, что не надо никуда уходить, что еще будет много чего интересного сегодня. Волоски на руках и шее вставали дыбом, когда до носа долетал приятный пряный аромат, смешанный с нотками зимнего морозца. Федькин любимый. После урока Федор собирался как обычно пойти лохов пощемать, может, что путного из этого выйдет. Домой не хотелось, папа все равно приедет только вечером с работы, а до этого времени было бы неплохо по улице пошататься, с пацанами встретиться. Зайти к Федору Борисовичу, который Федю учил уму разуму, когда отец умер, передать привет. Может, и Кеке глазки пострелять. Она же гордая, в школе игнорировала. Сразу было понятно, волчья кровь. Федору давно нравилась Кека. Первая скрипачка в поселке. А когда обращаться начнет — вообще отбоя не будет от пацанов из стаи. Федор мотнул головой, услышав оклик. Он обернулся вместе с Колей к бегущему мальчугану. — Там…! — задыхаясь, кряхтел мальчишка. — Там Пушкин…! Стрелу забил тому омеге, с которым утром махался! Глаза Федора зажглись яростным огнем, он тяжелым шагом направился вниз, почти срываясь на бег, забирая с гардероба свою кожаную куртку, которой лет двадцать уже точно было, наследство небольшое, а на голову натягивая шапку, которая совсем не прикрывала уши. Мальчишка выбежал на улицу, на ходу застегивая куртку и направляясь к столпотворению за школой, где голоса наперебой кричали все, что душе угодно, каждый хотел увидеть шоу. «Блять», — буркнул Федор себе под нос и нахмурился, ускоряясь. Если и правда там омегу Пушкин бьет, то пиздец жиртресту придет. Последняя капля уже. Коля семенил следом, точно бессменная тень. Всегда на подхвате, но сам не полезет первый в драку, если Федор не позволит. Только зубы поскалит и провоцировать будет. Федор плечами растолкал столпившихся в кольцо одноклассников и других учеников. Старшеклассники тоже были тут, наблюдали за этим цирком, готовые если что разнять. Что толку лезть в драку мелкоты, если разнимать не требуется? Федор поднял взгляд, наблюдая за скачущим пареньком перед Пушкиным. Тот пытался уворачиваться, но Саша все равно умудрялся доставать. Схватил за портфель, дернул на себя, отчего из раскрытой сумки все высыпалось на снег. Федор нахмурился, готовый уже вмешаться, как светлый, как снежок, омега закричал: — Свинья! Пушкин оцепенел, вперившись узкими водянистыми глазами в мальца перед собой. Федор ухмыльнулся, внутренний зверь утробно зарычал. Кажется, это его новый одноклассник. Федор видел его сегодня утром, но не придал значения. А тем временем мальчишка продолжил: — Из старой школы перевелся, почему, скажи, а?! — злость захватила Осаму, он рычал и выглядел, словно разъяренный зверек. — Резко поменялся, как переехал сюда. Почему не скажешь всем свое настоящее имя?! Жирная свинья! Так ведь тебя кликали в прошлой школе?! Обижаешь слабых, потому что отыграться хочешь! Потому что показываешь себя тем, кем ты не являешься! — Да ты! — взъярился Александр, замахнувшись, но Дазай снова отскочил от него, уворачиваясь. — Я из тебя котлету сделаю! — Свинья! — Осаму резко замахнулся и со всей силы впечатал кулак в пухлую щеку Пушкина, заставляя его прыщи полопаться, как новогодний фейерверк.