Gotham offspring

      Это было как опустить руки в подогретые сливки. Как пригубить солнечных лучей. Как упасть в раскрытые ладони неба, когда перед глазами только звездная пустота. Это была лучшая часть в курсе ее обучения…              Парта скрипнула, когда потные ладони заскользили по деревянной поверхности — удерживать тело становилось все труднее. Чисэ откинулась спиной на столешницу, почти не ощущая того, как край стола грубо впивается в лопатки.              Она могла бы сотворить заклинание, призвать кучу подушек и шелков. Но — о боже, да! — лучше бы уже не смогло стать.              Это был не просто пик блаженства. Это было разверзшееся жерло вулкана, истекающее шелковой лавой цвета ее волос. Это было сильнее, чем магия. И она, как феникс, сгорала на языках костра, чтобы возродиться с криком мольбы на пеерсохших губах.              За тем, чтобы «те» губы не пересыхали исправно следил профессор Эйнсворт. Он подходил основательно и методично ко всему, с чем имел дело. И, — о да! — иметь дело со своей почти законной женой ему нравилось больше всего.              Как она таяла, как она млела — благодаря ее стонам и рваному в клочья дыханию Эллиас узнал, что такое «самооценка», «самолюбие» и «самодовольство».              Правда, оценивала его Чисэ. И оценивала выше самой высокой похвалы, какая только могла существовать в мире академии.              Любить себя Эллиасу не было необходимости. Но иногда он сталкивался с непонятными шутками на эту тему. И ладно. Его учитель человеческих чувств позже все объяснит.              А вот быть довольным собой он мог сполна, пока слышал… вернее, его голову сдавали так, что только догадывался… собственное имя из уст жены.              Кто бы мог подумать, что это так… Слово «приятно» отчаянно не подходило. Было недостаточным, неполноценным. Даже не тень слова, не шепот. Так, плевок в сторону совершенного. Так невероятно, так неповторимо. Что-то замирало в груди каждый раз, когда Эйнсворту доводилось вспоминать об этом.              А доводилось часто.              Он и профессором-то стал только ради Чисэ, чтобы оберегать ее от необдуманных поступков.              Например, таких, как этот.              Когда после очередного инцидента с мандрагорой он затащил ее в пустой кабинет, чтобы отчитать, и представить не мог, каким способом любимая ученица решит избежать нудного нравоучения. Хорошо хоть дверь запереть заранее догадался… Чтобы никакой Ренфред внезапно не помешал.              Как получилось так, что Эллиас Эйнсворт обнаружил себя стоящим на коленях перед партой, между бедер Чисэ, он не мог припомнить. Стоит ли обратиться по этому поводу в медицинское крыло? Проблемы с памятью чреваты для чародеев самыми неблагополучными последствиями…              Но вот что он точно не забудет, так это то, как Малиновка сжала в ладони один из его рогов так, что тот заскрипел в унисон с партой под ее попой.              Волшебно.              На вкус она была как влажное пламя. Как сгорающий лепесток мака. Как самое изощренное любовное зелье. Прекрасная. Румянец покрывал ее кожу, словно вереск — холмы Уэльса. Нежная кожа покраснела под пальцами в белых перчатках. Чародей не снимал их, не желая мешкать.              Настоящий вересковый мед из древней жестокой легенды. Все древние легенды жестокие. Но у их сказки будет лучший финал из всех возможных. Эллиас сделает все, чтобы его пташка сладко кончила. Растаяла в его руках, на языке, вокруг него и везде.              Она была близка. И Эллиас оттягивал момент как мог. Чародей не посмел отстраниться полностью, дабы не вызвать гнев по силе равный огненному шторму. В пылу страсти как и в пылу ссоры Чисэ была способна на многое, а восстанавливать классную комнату ни сил ни времени не останется, прежде чем нагрянут любопытные.              Сплетни подобно юрким ужам в траве ползут с легким шорохом. Но стоит потревожить их гнездо… Пусть некоторые и знали о статусе Чисэ Хатори как миссис Эйнсворт, все-таки супруги старались сохранять некоторые аспекты своих отношений в тайне.              Хвала богам, существуют еще заглужающие заклинания. Иначе сюда бы точно сбежалась целая толпа алхимических ботаников — на поиски визжащей мандрагоры. У Пташки был тонкий голосок. После оргазма обычно она становилась томной и хриплой, почти незнакомой. Почти зловещей. Эллиас боялся ее — такую. Бояля, что не сможет совладать с той, кем Чисэ станет.              Но за пару сладких мгновений «до» стоны, вырывающиеся из горла Малиновки были схожи с трелью весенней птички, поверившей обманчивому мартовскому солнышку. Обожжет ли? Обогреет ли?              — Ну Эллиас, ах, — будто ивовой ветвью хлестнула.              «Ах».              Он запечатлит в памяти этот звук на века. «Ах» достойное стать нерушимым проклятием, терзающим днем и ночью слух того, кто его познает. Высшая кара небес. Эллиас был счастлив проклятым.              — Нг-х-ха-а…              Вверх-вниз упругим языком. Глубже, сильнее.              Казалось, что ее сердце колотилось у него на языке. Красные угольки погасли во впадинах черепа. Он полностью сосредоточился на том, чем был занят. На пульсации, влаге, вкусе. Солоноватая сладость сменилась легкой горечь. Это значит уже почти. Вот-вот. Этот запах пьянил и возбуждал. У него почти кружилась голова. Возможно, это потому что ее колени полностью перекрыли доступ к кислороду. Но для древнего чародея это никакая не преграда.              Вверх-вниз. Шелковой лентой, ядовитой змеей скользил он внутри и вокруг. Отравлял ее кровь сладострастием и ознобом. Чисэ дрожала крупной дрожью. Эллиас едва удержался от того, чтобы укусить ее.              Так хотелось стать ее частью! Войти в нервные окончания. Сплести их в узелок, чтобы не сбежала, не оставила.              Его. Только его. Личная. Нужная. Дикая.              Что-то пробуждал он в Чисэ каждый раз, когда она оказывалась перед ним, раскрытая как бутон. Вся такая розовая и медовая. Восхитительная — его. И только его.              — Ну..! Да..! Да..! Ну..!              Никто и никогда не должен услышать этих слов, кроме него.              Эллиас не видел, но чувствовал скрытым своим осязанием как разгорается синее пламя вокруг головы Чисэ, как поднимаются, словно живые, ее волосы цвета разбавленной крови. Яркие тугие пряди. Она буквально светится рядом с ним.              Он научил.              Ему тесно в фирменных брюках. Силки подогнала их как надо, по фигуре. Она не учла только случаев таких, как этот. Головка трется о грубую ткань. Но чародей не чувствует боли. Не мечтает о руках, языке, цветке. Все потом. Сначала — Чисэ. Он все тянет и тянет на языке ее удовольствие. Пока она может терпеть. Но воздух становится жарким, тлеет синим углем, натягивается как режущая струна.              Настанет момент и придется ее отпустить. Мир лопнет на тысячу осколков с женским криком, как сахарное стекло. Только еще чуть-чуть. Буквально один разок лизнуть вот здесь… и вот там.              Он неосознанно толкается вперед, в собственные брюки. Грудная клетка прижата к краю стола и вот-вот протрется сюртук от такого неистового движения.              Иногда боль — это тоже удовольствие.              И этому научила его она.