Эра Вечной Тьмы

***

Когда амулет Вечерней Звезды блеснул в руке Эльдариона, тьма в глазах Арагорна на мгновение отступила. Он протянул руку, пальцы его дрожали, словно перед ним был не драгоценный камень, а само сердце Арвен. — Её свет... — прошептал он голосом, в котором впервые за долгие месяцы слышалась не ярость, а боль. — Он всё ещё сияет. — Потому что её любовь сильнее смерти, отец, — тихо произнёс Эльдарион, делая ещё один шаг. — Сильнее тьмы. Сильнее даже той лжи, которой отравил твоё сердце Саурон. Этот момент хрупкого равновесия, когда душа Арагорна балансировала между светом и тьмой, был разрушен резким звуком распахнувшихся дверей. В тронный зал, опираясь на посох, тяжело вошёл Гэндальф Белый. Его мантия была испачкана дорожной пылью, седые волосы спутаны, но глаза горели всё тем же негасимым огнём. — Арагорн! — воскликнул маг, не обращая внимания на стражу в чёрных доспехах, обступившую его со всех сторон. — Довольно этого безумия! Ты должен очнуться! Лицо Арагорна исказилось, словно слова мага причинили ему физическую боль. Тьма в его глазах сгустилась, затопив все проблески человечности. — Митрандир, — произнёс он, и слово прозвучало как приговор. — Всегда появляешься в самый неподходящий момент с самыми неудобными истинами. — Истина никогда не бывает удобной для тех, кто избрал ложь, — ответил Гэндальф, подходя ближе, не обращая внимания на копья, направленные в его сторону. — Но она всегда освобождает. — Освобождает? — переспросил Арагорн с холодной усмешкой. — Или связывает? Сколько веков ты и тебе подобные манипулировали судьбами людей, Истари? Сколько поколений вы использовали как пешки в своей бесконечной игре? — Это не твои мысли, Арагорн, — покачал головой Гэндальф. — Это шёпот Саурона, отравляющий твой разум, как яд отравляет кровь. — А может, это впервые действительно МОИ мысли? — возразил король, поднимаясь с трона. — Может, впервые я вижу мир таким, какой он есть, без прикрас и ваших сладких обещаний? Вы все лгали мне. Вы послали меня как агнца на заклание, зная, что я потеряю всё, что любил! — Отец, — умоляюще произнёс Эльдарион, но Арагорн словно не слышал его. — Ты говоришь о свободе, Гэндальф, — продолжил король, медленно спускаясь по ступеням трона, — но разве был у меня выбор? Разве был он у Арвен? Мы были лишь фигурами в вашей партии, которую вы разыгрывали с Сауроном. — И теперь ты решил занять его место? — спросил Гэндальф, его голос был полон скорби. — Стать новым тёмным властелином? — Я решил стать сильнее его, — ответил Арагорн. — Сильнее, чем Саурон. Сильнее, чем вы все. Достаточно сильным, чтобы больше никогда не терять то, что мне дорого. В этот момент тень скользнула за спиной Гэндальфа — бесшумно, как сама смерть. Никто не заметил, как один из советников Арагорна, облачённый в чёрное, извлёк из складок одежды длинный кинжал, покрытый рунами, светящимися болезненным зелёным светом. — А что если я скажу тебе, что есть способ вернуть её? — спросил Гэндальф, делая последнюю отчаянную попытку достучаться до сердца друга. — Что если я скажу, что Арвен можно... Его слова оборвались внезапным вздохом, когда отравленный кинжал вонзился в его спину, между лопаток, прямо в сердце. Глаза мага расширились от шока и боли, но в них не было страха — только бесконечная печаль. — Арагорн... — прошептал он, падая на колени. — Не позволяй тьме... забрать... всё... Посох выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на мраморный пол. Гэндальф Белый, последний из Истари, оставшихся в Средиземье, последний маяк древней мудрости Валар, рухнул лицом вниз, и кровь его, яркая и алая, растеклась по белому мрамору, как финальный приговор эпохе. Эльдарион застыл в ужасе, не в силах поверить в то, что только что произошло на его глазах. Амулет Вечерней Звезды, выпавший из его руки, покатился по полу, остановившись у ног Арагорна. — Что ты наделал? — прошептал принц, глядя на отца с ужасом и неверием. Но Арагорн не ответил. Он смотрел на тело Гэндальфа с выражением странного спокойствия, словно падение мага было последним доказательством, в котором он нуждался. — Вот видишь, — произнёс он наконец, поднимая взгляд на сына. — Даже Белый Маг оказался смертным. Даже он мог истечь кровью, как простой человек. В чём тогда их превосходство? В чём их право указывать нам, как жить? — Ты... ты приказал убить его? — Эльдарион отступил на шаг, его рука легла на рукоять меча. — Нет, — ответил Арагорн, и это была правда. — Но я не стану оплакивать его смерть. Гэндальф и ему подобные держали нас, людей, в невежестве слишком долго. Пришло время новой эры. Эры людей. Эры силы. Советник, убивший Гэндальфа, склонился в глубоком поклоне перед Арагорном. — Мой господин, — произнёс он, и в его голосе звучало странное удовлетворение. — Последнее препятствие устранено. Теперь ничто не помешает нам завершить ритуал. Эльдарион понял, что потерял отца окончательно. В мужчине, стоявшем перед ним, не осталось ничего от того Арагорна, которого он знал и любил. Лишь оболочка, заполненная тьмой и жаждой власти. — Я уйду, — сказал он, отступая к дверям. — Но запомни мои слова, отец: я вернусь. И когда я вернусь, я вернусь не как твой сын, а как наследник Арвен Ундомиэль, хранитель её света и её памяти. — Иди, — кивнул Арагорн. — И помни, что когда ты вернёшься, я буду ждать тебя. Не как враг, но как отец, который хочет лишь защитить своего сына от жестокости этого мира. Эльдарион покинул тронный зал с тяжёлым сердцем, зная, что грядёт война, которой ещё не видело Средиземье — война между отцом и сыном, между светом и тьмой, между прошлым и будущим. После убийства Гэндальфа последние иллюзии рухнули. Эльфы, и без того покидавшие Средиземье после падения Арагорна во тьму, теперь открыто объявили его врагом всех свободных народов. Но Арагорн, предвидя это, уже принял меры. Все эльфы, оставшиеся в Гондоре и прилегающих землях, были лишены всех должностей и званий, их имущество конфисковано, а сами они отправлены в специальные "штрафные батальоны" — фактически превращены в рабов, вынужденных сражаться в первых рядах армии Гондора. — Посмотрим, насколько бессмертными они окажутся на поле боя, — сказал Арагорн своим генералам, когда подписывал указ о формировании этих подразделений. Но самым страшным было то, что произошло потом. Объединенные войска Мордора, возрождённого из пепла волей Арагорна, и Гондора, чьи солдаты теперь носили доспехи, украшенные символом Огненного Ока, отправились в поход, который должен был положить конец эпохе эльфов в Средиземье. Их целью стали последние убежища эльфийской мудрости и красоты — Лориэн, где когда-то правила Галадриэль, и Ривенделл, дом Элронда, отца Арвен. Места, которые некогда Арагорн посещал с благоговением и любовью, теперь он намеревался стереть с лица земли. — Сожгите их леса, — приказал он, стоя на холме в полном боевом облачении, с короной Гондора на голове и мечом Андурилом в руке. — Пусть от их высокомерия не останется даже пепла. Но в лесах Лориэна и долинах Ривенделла его ждали не только эльфы. Эльдарион, покинув Минас Тирит, собрал всех, кто остался верен истинному духу Арагорна — дунэдайн Севера, хоббитов Шира, гномов Эребора и Синих Гор. К ним присоединились люди Рохана, отказавшиеся признать власть Нового Властелина Света и Тени, и даже некоторые гондорцы, бежавшие от тирании своего короля. Две армии встретились у границ Лориэна — армия тьмы, ведомая Арагорном, и армия света, ведомая его сыном. Отец и сын стояли друг напротив друга, разделённые лишь узкой полосой ничейной земли и пропастью, которую вырыла между ними тьма. — Последний шанс, отец, — крикнул Эльдарион, подняв меч, подаренный ему эльфами — клинок, сияющий голубым светом, подобный древнему Гламдрингу Гэндальфа. — Вернись к нам. Вернись к свету. Арагорн долго смотрел на сына, и на мгновение в его глазах мелькнула тень сомнения. Но затем Саурон, чей дух слился с его душой в тёмном ритуале, проведённом после смерти Гэндальфа, заговорил в его разуме: — Он предал тебя, как все они. Он выбрал их, а не тебя. Как же ты можешь любить его после этого? — Ты выбрал свой путь, сын мой, — произнёс наконец Арагорн, поднимая Андурил, чей клинок теперь пылал не чистым светом звёзд, а багровым огнём ненависти. — А я выбрал свой. И наши пути больше не пересекаются. Он опустил меч, подавая сигнал к атаке, и две армии сошлись в битве, которую позже назовут Битвой Разбитых Сердец — сражением, в котором отец и сын вели войска друг против друга, движимые любовью к одной женщине, но понимающие эту любовь по-разному. Небо над Лориэном почернело от стрел и дыма пожаров, земля покраснела от крови эльфов, людей, гномов и орков. И посреди этого хаоса два человека искали друг друга, зная, что их встреча решит судьбу не только их самих, но и всего Средиземья. Битва Разбитых Сердец окончилась не просто поражением сил света — она завершилась их полным уничтожением. Чёрные знамёна Нового Гондора развевались над пепелищем Лориэна, где больше не пели птицы и не цвели эланор с нифредил. Мэллорны, простоявшие тысячелетия, были срублены и сожжены на погребальных кострах эльфов, чья кровь впиталась в землю, обращая некогда благословенную почву в проклятую пустошь. Эльдарион погиб на второй день сражения — не от руки отца, но от отравленной стрелы, выпущенной из темноты. Говорили, что Арагорн, узнав о смерти сына, уединился в своём шатре на целую ночь, и даже самые преданные советники не осмеливались потревожить его. А когда король вышел с рассветом, его глаза были сухими и мёртвыми, как камни Мордора, и ни один человек не мог выдержать его взгляда. — Продолжаем наступление, — сказал он, глядя на восходящее солнце, которое казалось бледным и больным в затянутом дымом небе. — Не оставляйте никого в живых. Ривенделл пал через неделю — последний дом Элронда был разорён и предан огню. Эльфы, захваченные в плен, были отправлены на рудники Мории, где гномы когда-то искали мифрил, а теперь пленники Арагорна добывали чёрный металл для его кузниц. Мало кто из них прожил достаточно долго, чтобы увидеть смену времён года. Валар, видя, что творится в Средиземье, отвернулись от мира людей, как некогда отвернулись от Нуменора перед его падением. Говорили, что в ночь, когда пал Ривенделл, в западном небе погасли все звёзды, и лишь красное око луны смотрело на мир, словно кровавая слеза Варды. Хоббиты Шира, некогда спасшие Средиземье от Саурона, не избежали участи других рас. Арагорн, помня о роли полуросликов в уничтожении Кольца, видел в них постоянную угрозу. Армии Гондора вошли в зелёные земли Шира, сжигая деревни и уничтожая всё на своём пути. Последние хоббиты бежали в Старый Лес, надеясь найти защиту у древних существ, не принадлежащих ни к одной из рас, но даже Том Бомбадил исчез, и никто не знал, умер ли он или просто покинул мир, ставший слишком тёмным даже для такого древнего и могущественного создания. Орки, которых Арагорн поначалу использовал как союзников, также познали его предательство. Как только эльфы и хоббиты были уничтожены, король Гондора обратил своё внимание на создания тьмы. Он видел в них не союзников, а инструменты, отслужившие своё. Орки были загнаны в пустоши Мордора и уничтожены в серии кровавых "охот", в которых принимали участие лучшие воины Гондора, стремящиеся доказать свою преданность королю. Мир людей остался единственным в Средиземье, но даже он не знал мира. Провинции, некогда бывшие частью единого Воссоединённого Королевства, теперь враждовали друг с другом, борясь за благосклонность своего тёмного монарха. Рохан, долго сопротивлявшийся власти Арагорна, был разделён на мелкие феоды, управляемые гондорскими наместниками. Эдорас превратился в руины, а Золотой Чертог стал тюрьмой для знати рохиррим, отказавшейся присягнуть Чёрному Трону. Дейл, Эсгарот и другие земли вокруг Эребора также пали под натиском армий Гондора. Даже гномы, закрывшиеся в своих подземных крепостях, не могли сопротивляться вечно — один за другим их чертоги были захвачены, их сокровищницы разграблены, а выжившие обращены в рабство. Арагорн, теперь известный как Ар-Адунахор — Король-с-Запада, построил новую столицу на месте бывшего Минас Моргула. Чёрная башня высотой в тысячу футов вознеслась к небу, словно вызов богам, отвернувшимся от мира. Внутри этой башни, в тронном зале, облицованном обсидианом и мрамором цвета запёкшейся крови, Арагорн проводил дни, сидя на троне, вырезанном из цельного куска драконьей кости, последнего наследия великих змеев Севера. По ночам, когда никто не видел, он поднимался на вершину башни, где хранился палантир, вокруг которого были разложены личные вещи Арвен — её гребень, её книги, её украшения. Там, наедине с собой и тьмой, заполнившей его душу, Арагорн разговаривал с мёртвой женой, рассказывая ей о своих "победах", о том, как он "защищает" мир от хаоса и слабости. — Видишь, любовь моя, — шептал он, глядя на звёзды, которые, казалось, стали тусклее с тех пор, как Валар отвернулись от Средиземья. — Я создал мир, в котором тебе не пришлось бы бояться. Мир, где сила правит, а слабость наказывается. Мир, достойный тебя. Но Арвен молчала, как молчали звёзды, как молчали Валар, и это молчание было для Арагорна хуже любого проклятия. Годы шли, и Арагорн, чья жизнь была неестественно продлена тёмными ритуалами, совершёнными у алтаря Саурона, менялся. Его некогда благородные черты исказились, став жёсткими и хищными. Волосы, поседевшие от горя, теперь были чёрными как смоль, но не от краски, а от тьмы, поселившейся в его крови. Глаза, некогда серые как море в бурю, теперь горели красным огнём, особенно ярким в моменты гнева. Его второй сын, Элендил, названный в честь великого предка, попытался восстать против отца спустя десять лет после Битвы Разбитых Сердец. Он собрал последних верных — тех, кто ещё помнил настоящего Арагорна — и атаковал крепость Кирит Унгол, где хранились древние артефакты, использованные Ар-Адунахором для продления своей жизни. Восстание было жестоко подавлено. Элендил был схвачен и приведён к отцу в цепях. Арагорн долго смотрел на сына, словно пытаясь увидеть в нём что-то — может быть, отражение Арвен, может быть, свою собственную молодость. — Почему? — спросил он наконец. — Почему ты предал меня, как предал твой брат? — Я не предавал тебя, отец, — ответил Элендил, держась с достоинством, несмотря на цепи и раны. — Я остался верен тому человеку, которым ты был. Тому Арагорну, которого любила моя мать. — Того человека больше нет, — сказал Арагорн, и в его голосе прозвучала странная нота — не гнев, но что-то почти похожее на сожаление. — Он умер вместе с ней. — Нет, — покачал головой Элендил. — Он всё ещё здесь, внутри тебя. Просто слишком глубоко похоронен под тьмой и ложью Саурона. — Ты так похож на мать, — произнёс Арагорн, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то человеческое. — Такой же упрямый. Такой же... слепой. — Если я слеп, то только потому, что всё ещё вижу в тебе свет, отец, — ответил Элендил. — Даже сейчас. Даже после всего, что ты сделал. Что-то дрогнуло в лице Арагорна — тень сомнения, проблеск человечности. Но затем его черты снова застыли маской холодного безразличия. — Увести его, — приказал он страже. — Завтра на рассвете он будет казнён как предатель короны. Пусть все видят, что происходит с теми, кто осмеливается бросить вызов моей воле. И так пал последний сын Арагорна и Арвен, унеся с собой последнюю надежду на возвращение света в Средиземье. В день, когда голова Элендила упала с плахи, небо над Чёрной Башней потемнело, словно сами облака оплакивали последнего потомка Лютиэн Тинувиэль. Говорят, что в этот день Арагорн впервые за долгие годы заплакал — не на публике, где он оставался холодным и безжалостным, но в своих покоях, запершись ото всех. Средиземье погрузилось в эпоху тьмы, длившуюся столетия. Арагорн, чьё тело поддерживалось тёмной магией, правил своим мрачным королевством из Чёрной Башни, становясь всё более отстранённым от мира. Его видели всё реже и реже, пока наконец он полностью не скрылся от глаз подданных, передав управление государством своим наместникам — людям, избранным за их жестокость и преданность. А в самом сердце Чёрной Башни, в комнате, куда не допускался никто, на троне из драконьей кости сидел он — больше не человек, но и не майа, нечто среднее, существо, превратившее своё тело в сосуд для тьмы. Перед ним на пьедестале лежал палантир, окружённый вещами Арвен, и он часами смотрел в него, словно пытаясь увидеть в его глубинах то, что потерял навсегда — свет Вечерней Звезды, свет надежды, свет любви. Но видел лишь тьму. Бесконечную, всепоглощающую тьму, ставшую его единственным наследием.