Обнять тебя

      «Проебали», — болезненно отдалось в голове и нахлынуло, обдавая жаром тело и мерзко припекая под рёбрами. Даня откинулся на спинку кресла, плавясь от собственной жгучей злобы.       Эмоция Мирослава, как и всегда, была почти нечитаема, он лишь сдержанно кивнул, мол, это ведь не конец, а шанс и повод вернуться сильнее, и потрепал Данила по плечу, нервно поджимая губы. Боря и Лёня машинально собирались, только Дима всё смотрел и смотрел на него. Казалось, он всегда смотрел, всегда ждал, словно это стало неотъемлемой частью его присутствия, держать Даню под прицелом своего молчаливого внимания.       В этом изучающе-настороженном взгляде было нечто большее, чем во всех тех лёгких улыбках в попытке поддержать команду шутками в секунды перерывов, больше, чем в каждом «спасибо, что поверили, парни». От такого проникновенного взгляда обычно ток разливается по венам и убегает куда-то к лицу, разжигая румянец щёк. Но сейчас Соколов, вглядываясь в затуманенные глаза напротив и стараясь уловить хоть какой-то исходящий сигнал, не получал ответа. Всё тщетно. Казалось, Даня вот-вот расплачется. От этой мысли парень замер, будто готовясь рвануть навстречу. Они ведь должны поддерживать друг друга, они все ведь почти как семья, хотя под этим словом на страницах своих мыслей Дима ставил расплывчатый вопросительный знак.       Да и что можно было сделать сейчас, закрыть объектив, который так жадно и точно вгрызается в остросюжетные события, одним из главных героев или антигероев которых выступает его тиммейт, отвести внимание, отвлечь Даню, быть может, потрепать по плечу или обнять, будто это способно защитить его от целого мира?       Но Крышковец присёк необходимость этого жеста, пряча лицо в ладонях. Отгораживался он от Димы или от всей ситуации и камер - оставалось вопросом. Соколов с пониманием отвернулся, рывком отлепляя взгляд от побледневшего Данила. Они ещё обязательно поговорят об этом. Просто не здесь и не сейчас.       Но «сейчас» и «здесь» всё никак не случалось. Исполненный усталости и горечи разочарования, разговор с тренером, молчаливый и лениво тянущийся ужин. Всё происходящее казалось одинаково пустым и при этом до отвращения насыщенным, разъедающим раненое нутро. Даже воздух вокруг вдруг становился тяжелой непрозрачной субстанцией, застилающей взор и разум. И это наконец перелилось через край, опрокидывая едва балансирующий сосуд выдержки, отзываясь подступающей к горлу тошнотой.       — Сорян, ребят, — сдержанно бросил Даня, поднимаясь из-за стола и вскидывая голову.       Тошнило. Тошнило от самого себя, от этого места и внезапно от всех вокруг. Внутри всё горело и тряслось, скручиваясь в узлы.              — Данёк, всё в порядке? Может, врача? - встрепенулся Лёня, разглядывая его бледное лицо.              Ответа не последовало, Данил лишь вежливо улыбнулся и помотал головой, стараясь заверить, что всё и правда в порядке. Но не надо было являться экспертом, чтобы понять, что вечно позитивный юноша сейчас отчаянно сдерживал слёзы, уже блеснувшие в уголках глаз тем последним шансом, слабым ответным сигналом маяка в тумане. Лишние слова и мысли не понадобились. Что-то, будто всерьёз заложенное в программный код сознания Соколова подняло-подбросило на ноги и повело слабоосвещёнными коридорами туда, вглубь номеров, к нему.              — Куда оба-то, парни, — вдруг не выдержал Сергей, заметивший, как на негативно-молчаливой ноте разбредается команда, — Как дети.              Но на последнем слове и под недовольный взгляд Александра, приговаривающего что-то про необходимость дать ребят время прийти в себя, всё же задумался и умерил пыл. А ведь и они в большинстве своём и правда дети. Одному недавно исполнилось восемнадцать. Способности, отточенные навыки и неоспоримая воля к победе отодвигали в сознании окружающих на задний план тот факт, что некоторые ребята в команде совсем недавно перешли порог совершеннолетия. К слову, о некоторых.       — Да к Дане он, пусть... — цокнул Мирослав, тыкая вилкой в содержимое тарелки, — Пусть сами разбираются там со своими…       С чем конкретно они там будут разбираться, парень не договорил, но как будто это пояснение сейчас и не требовалось никому, кроме Бориса, вопросительно и с ехидной улыбкой вскинувшего бровь, на что Мирослав отмахнулся, жестом обещая объяснить всё потом.       Все эти драматические сцены совсем не будоражили, скорее наоборот, уже попросту раздражали. Он насмотрелся на них в Белграде. Парень избегал лишнего шума, в то время как Даня, казалось, делал всё, чтобы создать его как можно больше. Дмитрий Соколов в последнее время стал завсегдатаем среди причин эмоциональных всплесков Данила. Плахотя относился к этому с нескрываемым скептицизмом, подшучивая на медийке про крики соседа. Но тем не менее дома Даню он всегда непоколебимо слушал. Из вечных разговоров на одни и те же темы, переглядок-прикосновений, невольным наблюдателем которых он был, и изредка краснеющих щёк Данила, он вычленял для себя явные признаки того, что происходило между этими двумя — ответ был на поверхности, пульсировал под кожей, подбираясь к губам. Сплошной Дима-Дима-Дима, прорастающий в мысли и чувства Данила, как нежный цветок, требующий заботы и тепла. Возможно, на поверхности всё это было только для самого Мирослава.       Один раз он даже застал растерянного, очевидно, только что отплакавшегося Данила и молча приобнял под повторяющееся, не зная, что ещё предложить в качестве решения проблемы. Ведь в чём, собственно говоря, эта проблема, он не знал, а Данил не сознавался, отвечая сухим и слабо воодушевляющим: «Да просто анлак, забей». Только потом, гораздо позже он узнает и выявит, что дело не в сегодняшней игре, и не в какой-либо другой.       — Ты же в него втюрился, как пятиклассница, Дань, тут не в катках дело уже, думаю, — бросил однажды парень, и уточнения, о ком идёт речь, не понадобилось, вот он и подловил Данила на постоянном объекте его мыслей.              — Да схуяли? — хмыкнул в ответ Даня, прикрывая глаза и лениво улыбаясь, — Ты ещё скажи мне, что фанфики читаешь, Мирик.              Мирослав неодобрительно скривился, но продолжил.              — Ага, ещё пишу, тебе прочитать? Мы вот с Борей недавно новый вместе написали, зачитаешься, — Мирослав спародировал демонстративное перелистывание страниц книги, — Я серьёзно. Ты только о нём и говоришь, на Бласте в том числе, кого ты называл MVP, а? Вот, и всегда так. На вас как не посмотрю, то вы вместе сидите и разговариваете, либо обнимаетесь, особенно, на матчах.        — Неправда.        — Да ладно тебе, Дань, — продолжил он, — Ты же сам знаешь. Не спорю, ты заботишься обо всех нас, поддерживаешь и всё такое, но о нём несколько иначе. Просто перестань лгать себе для начала, и станет легче.              Даня сжал губы, чувствуя, как лицо предательски краснеет. Он хотел возразить, сказать, что Мирик всё выдумал, что это просто его внезапно пробудившаяся бредовая фантазия и влияние общения с Борисом. Но выждав паузу, развернулся к окну, вглядываясь во тьму, разбавляемую вечерними огнями города.        — Я не знаю, что с этим делать, — наконец сдавленно произносит Даня, улавливая пристальный взгляд в отражении окна после затянувшейся паузы, — Я никогда раньше такого не чувствовал. И это хуйня какая-то всратая.       Опять улыбнулся абсурдности всей ситуации, пряча собственные сомнения в этой улыбке. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь, молча развернулся, выжидая не то упрёка за своё истеричное поведение, не то совета. — Это нормально, думаю, — выдохнул Мирослав, — Просто поговори с ним. Может, он чувствует то же самое.        — А если нет? — Ну попробуй без «нет» и «а если». С каких пор ты так легко отступаешься? Разберитесь в себе оба, и игра лучше пойдёт.       А ведь и правда. Всю жизнь Дане было «как-то не до этого». Учёба, контра с дотой, опять учёба и желание стать киберспортсменом. И так по бесконечному кругу. Он, кажется, никогда и не задумывался о девочках, отношениях, да и о мальчиках тем более. А потом появился Дима со своим «братан», со временем это обращение просто приелось. А ещё через время хотелось заместить его чем-то другим и даже слащавое «котёнок» в ответ на вопрос на медиа-дне:«Каким бы животным Даня был?» по его глубоко закопанному в пучине стыда мнению, вполне подошло бы. Да и простое «дружба» обо всём этом ощущении уже язык не поворачивался произнести.              Разве это дружба, когда как бы невзначай заводишь разговор, интересуешься особенностями его стиля игры, ощущениями от смены команды, восприятия, а потом пропускаешь всю информацию, увлекаясь мелодичностью высокого голоса и наблюдением за жестикуляцией, милыми мягкими чертами лица, разве это дружба, когда ревнуешь его к его девушке, бывшая она или нынешняя, жаждешь завладеть всем его вниманием и заботиться, спрятать и оберегать также жадно? Эти чувства копошились внутри, расцветая мучительной нежностью, что упиралась шипами в горло. Жадничал и прятал это подальше от себя самого, также, как и накопленную усталость. Заткнуть мысли наушниками и просто переждать, пока всё это закончится, сейчас казалось неплохим вариантом.              Исполненное смысла «путь профессионального игрока включает в себя как взлеты так и падения, в этом нет ничего страшного, мы обязательно сделаем выводы - станем сильнее. Спасибо всем кто болеет за нас, вернемся сильнее на Бласте» набрано и отправлено дрожащими пальцами в канал. Вслед за этим летят реакции, комментарии, но он уже не смотрит в телефон, отложив его на тумбочку, и по-кошачьи сворачивается на постели, подтянув колени к груди, прислушивается к ритму собственного дыхания.        — Дань? — с сомнением позвал Дима, пару раз постучав в дверь, — Можно?       Появление кого-то из команды было предсказуемо, но сказать, что это было неприятно, невозможно. Скорее наоборот, это неуверенное и даже нежное: «Дань?» знакомым голосом, а не привычное «братан» по ту сторону двери вдруг прильнуло к ранам заживляющим бальзамом, слабой надеждой на то, что он не так уж и отвратителен был в сегодняшнем матче. А Дима никогда и не думал, что он отвратителен, он наоборот не находил себе места от переполняющих чувств и трепета, которые казались ему неправильными и запретными. — Да я скоро буду, ты лучше иди, наверное, — как бы игнорируя вопрос, бросает Даня, на последнем слове нервно сминая постель рядом с собой.       Где он будет и зачем, он и сам не знал, будто просто ляпнул первую попавшуюся отговорку. Слова совершенно не шли и поддавались с трудом, сколько бы он ни старался звучать убедительно. Но и Дима на удивление поддавался с трудом. Ни звука, ни шороха, он точно остался стоять за дверью. Более того, не только никуда не ушёл, но и прильнул к поверхности, разделяющей их, будто так можно было стать хоть немного ближе. И эта внезапная настойчивость подкупала. Видимо, сегодня пришло время узнать, что их на самом деле так тесно связывает, спутывая и не давая отодвинуться. «Может, он отступится и уйдёт, если подождать ещё?» — бурлило в мыслях Данила.       Сейчас ему очень хотелось стать похожим на обычного трагичного школьника с грустным англоязычным рэпом в наушниках и незаживающей любовной раной на сердце. Ядовитая таблетка злобы, растворённая в горькой обиде на самого себя, отравляла его нутро. Не смогли договориться, не поняли, растерялись. И будто это вовсе и не про игру сейчас, а может, и не только про неё. — Даня, пожалуйста, — голос ощутимо дрогнул, а рука умоляюще скользнула по двери.       И эта надломленная дрожь голоса хлестнула по щеке наотмашь, обезоружила. Если Дима сейчас его не дозовётся, последний шанс быть как никогда искренними будет выброшен в мусор. Нужно что-то предпринять. Он рывком поднимается с постели и, бросая наушники в кейс, потом минуя несколько метров в секунду, касается двери. Сейчас допустить кого-то к себе в такой обстановке кажется невыносимо интимным и личным, от этого покалывает кончики пальцев и прошивает мелкой дрожью тело.       За дверью, без каких-либо необходимых сигналов, слышится шаркающий шаг назад в ответ на несколько его уверенных вперёд. — Всё в порядке, правда, — спешит заверить растерянного гостя Крышковец, открывая дверь, — Просто пиздец анлак, похуй.       Но улыбка, сколько её ни натягивай и не приклеивай к щекам, более искренней от этих заверений не станет. Уголки губ Дани вздрагивают в такт телесной дрожи и опускаются. Обоим сейчас не сладко, а значит, они абсолютно на равных. Можно перестать прятаться. — Или нет, — он вновь избегает зрительного контакта, опускает взгляд, рассматривая причудливые, такие внезапно раздражающие, узоры в коридоре отеля, — Блять.       Прямые тёмные волосы вновь медленно скрывают его лицо, пряча затуманенные карие глаза. — Я могу обнять тебя? — произносит Соколов, прерывая это движение, придерживая и отодвигая назад мягкие пряди тёмных волос, разворачивая к себе лицо Данила.        Дима намеревается сделать шаг вперёд, но вместо ответа Даня цепляет его за футболку на уровне рёбер и тянет на себя. Тот, опешивший на секунду, податливо переступает порог и сплетает руки за спиной Данила, обнимает его, прижимая к себе. А Даня молча виснет, обвивая руками его шею. И этот жест говорит больше, чем любые слова. — Прости, я не могу уже, блять, просто пиздец, — он утыкается лицом чуть выше ключицы, обдавая шею горячим дыханием, отчего у Димы пробегают мурашки, углубляя эти вздохи под кожу. Отвлекаясь от остроты ощущений, он высвобождает одну руку из объятий и толкает дверь, та податливо захлопывается, отрезая их от внешнего мира.       Слова не идут в голову, всё вокруг плывёт и плавится, Даня молча и жадно тычется, припадает на взволнованного и такого же дрожащего Соколова, тянет на себя и отступает, бессловесно предлагая сместиться от двери вглубь номера. Он чувствует, как сердце колотится в такт с дыханием Димы, горячо и прерывисто ему навстречу, словно он бежал через всю вселенную, чтобы оказаться здесь, в этой комнате, в объятиях с ним. Руки Данила, цепкие и требовательные, лишь сильнее удерживают с каждым шагом, будто Дима и этот момент вот-вот исчезнет, растворится в полумраке. — Я всех подвёл, всех подвёл опять. И прости, что сгорел на матче так.       Дима неловко мечется, не зная, куда себя деть, понимая, что события принимают излишне откровенный оборот, на доверии поддаётся любому встречному действию и опускается на постель рядом, подставляясь касаниям. Данил придвигается, оказываясь совсем рядом с его лицом.        — Это не так. И ты…Ты меня тоже…Прости.       Слушать этот сдавленный и надломленный тон было невыносимо. Хотелось спрятать его от целого мира вместе с собой. Остаться навсегда где-то далеко отсюда вдвоём.        — За что? Дим?       Дмитрий отвернулся, смахивая проступившие от переизбытка нахлынувших эмоций слёзы. — Знаешь, иногда я думаю, есть кое-что очень неправильное. Не в смысле в команде или игре, а между нами. И мне от этого так…       Не позволяя закончить, боясь, что сейчас упускает последний шанс на переубеждение, Даня придвигается ещё ближе, задевая краешек губ, будто пробуя на вкус накопленные обоими ощущения, будто это не соприкосновение кожи вовсе, а сплетение оголённых электрических проводов в последнем до замыкания танце. И он ещё может их обесточить, давая шанс отступить перед признанием в том, чего они оба, кажется, так боялись и так бессознательно вожделели, но теперь уже не могли избежать.        — Не по себе? — выдыхает он наконец в полуоткрытые губы, завершая мысль.       Даня не настаивает, но Дима поддаётся мимолётной нежности, необходимой сейчас обоим, не отталкивает. Поцелуй выходит таким неуверенным и беглым, но таким оглушающим. И Дима принимает эти секунды искренности с уважением, отвечая, и на последок оставляя умиротворяющий поцелуй в висок. Даня растворяется в этом ощущении, опускает голову на плечо и прижимается всем телом, затихая и пряча лицо в ямке между плечом и шеей. Будто маленький котёнок, почувствовавший родное тепло рядом, всё ещё мелко дрожит и неровно дышит.        — Я не могу так больше, — полушёпотом произносит Данил, — Я не могу притворяться, не хочу тебя отпускать и ни с кем делить.        — Ты… — Не говори, — прошептал Даня, его голос был хриплым, как будто он сам едва сдерживал слёзы внутри. — Просто… не уходи никуда, если всё в порядке со всем этим, ладно?        В ответ на это Дмитрий покорно прижимается, мол: «Посмотри, разве я собираюсь уйти?».              Они обязательно поговорят об этом и обо всём остальном. По крайней мере, стоило отложить полноценный разговор хотя бы до рассвета. Их рассвета. И пока он так мирно сопит в шею, пока наконец открылся, словно нежный котёнок, спрятавший когти, Дима спокоен. Пока весь мир замер, прежде чем вновь проснуться, это время принадлежит лишь им двоим.