Семейные узы 2.0

В зале стоял невозможный шум. Людвиг до сих пор не понимал, что случилось и как обычное собрание вылилось в этот карнавал. Княжества уже давно покинули свои специально отведённые места, вместо этого ругаясь прямо посреди комнаты. Гилберт, только сидевший справа от Людвига, в центре стола, уже находился в его противоположном конце, всем телом нависнув над Родерихом. Кажется, последнего такая бесцеремонность очень раздражала, судя по его красному лицу. Даже с другого конца зала Людвиг смог заметить напряжение в спине брата. Оба собеседника резко и часто жестикулировали и размахивали руками, что для сдержанного Австрии было не характерно (хотя эта сдержанность часто испарялась, стоило вспыльчивому альбиносу открыть рот). Но услышать их слова удавалось с трудом – всё утопало в криках других княжеств. Однако не сложно догадаться, о чём они спорили. Ведь Гилберт лично сообщил Людвигу о предстоящей встрече, стащив мальчика с кровати в пять утра и начав подготовку. Хоть Конфедерация и выглядит на лет двенадцать, но по человеческим меркам ему уже двадцать два года! Хоть он уже не маленький, в голове всё ещё хранятся воспоминания с младенчества: много людей, споры, Союз. Из прочитанных исторических фолиантов (которые Гилберт так любезно выделил из собственной библиотеки) Людвиг понял, что: во-первых, его родственники не особо-то и близки были, и почему они именовали себя семьёй, мальчик так и не понял; во-вторых, люди ведь просто хотят единое государство, и какая разница какие немцы будут стоять во главе, если они все принадлежат одной нации? Почему не дать народу самому выбрать то правительство, которое они хотят? Людвиг неоднократно пытался узнать ответы на эти животрепещущие вопросы. Однако это желание быстро пропало после одного случая. Просидев всё занятие в размышлениях над этой темой, он больше не мог терпеть – нужно спросить у старшего брата. И Людвиг никогда не забудет ужесточившийся взгляд алых глаз, то, как они засверкали. Но лицо Гилберта не дрогнуло ни на секунду, что сделало его внешний вид безумным. Он не забудет ощущение сковывающего страха, когда тонкие, но от этого не менее сильные, пальцы вцепились ему в плечи мёртвой хваткой, то, как резко Гилберт притянул его прямо к своему лицу, не забудет собственное испуганное лицо в этих глазах, горячее дыхание брата на своём лице. И мальчишка уверен, что он до конца своей жизни будет помнить тот лихорадочно-возбуждённый шёпот, переполненный слепой верностью и восхищением: его правительство не может ошибаться, пойми, Людвиг, они желают для людей только лучшего, как простой народ может знать, что лучше для него, ты просто ещё мал и наивен, Людвиг, когда ты вырастишь, ты обязательно поймёшь, Людвиг. Из воспоминания его выдернул грохот. Подняв голову, Конфедерация увидел, как Вюттемберг и Гессен-Дармштадт всеми силами сдерживали Пруссию, который пытался отпихнуть их ногами, при этом одной рукой размахивав саблей, а второй тянулся к Баварии, которого сдерживали Австрия и Саксония. В зале было так много людей, и все что-то нескончаемо орали, сотрясая воздух, упрекая и обвиняя в прошлых обидах. Людвиг, очарованный этим хаосом, даже забыл, где он, кто он и даже как дышать. Всё будто резко замедлилось, над ним будто повесили купол, вместо криков слышался лишь звон. Мальчику показалось забавным то, как другие княжества просто хлопали ртами, не производя ни звука, прямо как те карпы в пруду в парке за домом во Франкфурте, вот только эти движения были такими естественными для тех созданий, в то время как на человеческих лицах это казалось невероятно глупым, настолько глупыми, что даже вызывали смех, странно, почему у него одного это вызывает веселье, неужели им самим не смешно. И эти люди зовут себя семьёй? От этой бессмыслицы в голове и от немой сцены, разворачивавшейся перед ним, у Людвига вырвался смешок. Осознав это, он даже удивился, но это вызвало только второй смешок, а за ним и третий, и он уже не мог остановиться. Звонкое гарканье вырывалось у него прямо из груди, царапая горло. Дышать становилось тяжело. В боку закололо, и Людвиг согнулся пополам, ухватившись рукой за стол, чтоб не свалиться в порыве на пол. В уголках глаз проступили капельки слёз. Неожиданный наплыв веселья начал сходить на нет, и он всё-таки смог выпрямиться. Но улыбка ещё не сошла с красного от смеха лица. Открыв глаза (когда он успел их закрыть?), он обомлел. Все взгляды были обращены на него, а в зале повисла тишина – в этот раз настоящая, не нарушаемая звоном. Все замерли в тех самых позах, в которых секунду (больше?) назад они ругались, не смея шелохнуться. Они смотрели на мальчишку так, словно видели его впервые. Эта мысль ошарашила мальчика и принесла волну невыносимой тоски в сердце. Глупая усмешка моментально ушла. Капельки слёз превратились в солёные ручейки, стекающие по пухлым (ещё таким детским) щекам. Изо рта стали вырываться всхлипы. Опомнившись, Людвиг прикрыл лицо руками, тщетно пытаясь задушить в себе плачь. Ну почему именно сейчас? Когда все смотрят. Когда он смотрит. Лицо горело ни то от напряжения, ни то от стыда. Ведь Пруссия предупреждал, что ему нельзя показывать слабость перед ними. И прямо сейчас он сидит и так бессовестно позорит Гилберта. Как он может звать себя его братом? Как он может звать себя государством? Ведь он не больше, чем яблоко раздора для взрослых, настоящих, стран. Людвиг чувствовал, как начинает задыхаться. Всё тело трясётся, и он ничего не может сделать. В этот момент мальчишка хотел свернуться в себя и просто исчезнуть. Разве так ведут себя достойные государства, Людвиг? Разве этому учил тебя Гилберт, Людвиг? Оглушённый своим рыданием, он совсем не заметил, как его крепко взяли за кисти рук и оттянули его ладони от лица – мутные от слёз ледяные глаза встретились с алым пламенем. Разуму хватило меньше секунды, чтобы узнать эти огоньки, и тело тут же среагировало, прильнув к крепкой груди и обвив руками шею брата. В ответ чужие руки притянули его ближе. – Прости, прости, пожалуйста, – дрожащим шёпотом повторял Людвиг. Когда Людвиг уже успокоился, то широкая рука взъерошила его волосы. Мальчик слегка отринул от Гилберта, не поднимая головы, боясь встретиться со взглядом старшего. Вдруг он почувствовал, как его подхватили на руки и снова прижали к себе, и быстрым шагом удалились от цепких взглядов. Уже в коридоре, Гилберт с грохотом захлопнул тяжёлую дубовую дверь. Он осторожно опустил Людвига на мраморный пол. Убедившись, что мальчишка может стоять сам, он опустился на колено перед ним и потянулся в карман сюртука, и вынул белоснежный платок. Он резко поднёс ткань к лицу напротив – это было ошибкой, – Людвиг непроизвольно дёрнулся и съежился, зажмурив глаза в ожидании. Но, не почувствовав жжения на щеке, он приоткрыл одно веко и взглянул в лицо Гилберта. Бледное лицо не выражало ни злости ни раздражения, лишь глаза были наполнены серьёзностью и обеспокоенностью. Гилберт положил руку на его скулу, поворачивая лицо Людвига к себе и поднося платок к его носу. – У тебя кровь из носа идёт, — коротко произносит старший брат. Он нежно стирает багровые следы с губ и подбородка, и Людвиг молится всем богам, чтоб Гилберт принял его румянец за стыд или обычные следы истерики. Пруссия редко показывает свою заботливую сторону, поэтому каждый такой момент мальчик бережно хранит в памяти. – Прости меня, Людвиг, мне не стоило тебя брать… Оттерев всю кровь, Гилберт повертел голову младшего брата в разные стороны. Удовлетворившись, его губы расплылись в типичной усмешке. – Ну вот, снова как новенький, – он сказал, поднявшись на ноги. – Пойдём, нам больше нечего здесь делать. Развернувшись на каблуках парадных сапог, он зашагал прочь. Спустя пару секунд за ним послышался быстрый стук таких же мальник сапог – и этот звук был приятнее любых слов.