пытка надеждой

В первый раз Джеймс приходит к нему в Риге, вечером того дня, когда разбил чашку. Он заходит в комнату постучавшись, но не дождавшись разрешения. Подходит близко близко и смотрит прямо в глаза. Гельмут думает, что сейчас его начнут душить. Баки действительно тянется к нему рукой, но живой и опускает её на грудь, не на шею. Ведёт вниз, пробегаясь пальцами по ребрами, смотрит, считывает реакцию. Гельмут дышит прерывисто, поверхностно. Он не понимает. Джеймс хмурится и почти делает шаг назад, но Гельмут сам двигается навстречу, вслед за ускользающим теплом. Он очень давно не чувствовал тепла другого человека. Баки, увидев живую реакцию, принимает её в качестве согласия и продолжает. Делает шаг ближе и оказывается совсем рядом. Становится жарко. Его руки кажется везде, контраст между теплой из плоти и крови и холодной из вибраниума вызывает мурашки. Гельмут стягивает с Джеймса футболку и начинает раздеваться сам. Спустя мучительно долгие минуты они наконец обнажены и в кровати. Баки сверху, но он не спешит, растягивает Гельмута медленно медленно и тот теряется в ощущениях и мыслях. Джеймс легко кусает его за шею, отвлекая от неприятных ощущений, и он не сдерживает стон. Гельмут думал, что это способ справиться с воспоминаниями – символически и в буквальном смысле “нагнуть” последнего куратора. Но Баки осторожен и явно не желает причинить боль. Это сбивает с толку. Гельмут не любит чувствовать себя безынициативным в кровати и он отвечает, касается, стонет, выгибается, двигается на встречу. Джеймс смотрит на него не отрываясь и зрачок затапливает голубые глаза, делая их почти чёрными. Баки кончает первым и доводит Гельмута до конца живой рукой. Они недолго лежат, приходя в себя. Наконец Баки встаёт, одевается и уходит, тихо затворив дверь. Гельмут не двигается ещё несколько долгих минут. Потом всё-таки находит в себе силы подняться и дойти до душа. К нему вдруг приходит осознание, что Джеймс ни разу не поцеловал его. Впрочем, продолжает он размышлять, не то чтобы у него были какие-то причины это делать. *** Баки смотрит в зеркало и не видит себя. Дело не в волосах, которые он остриг в наивной надежде вернуть утраченное “я”. Дело в мимике, выражении глаз, кривой улыбке. Это не лицо Баки Барнса. Это, пожалуй, уже и не лицо Зимнего солдата. Глаза у того были ясные и мёртвые. Глаза напротив больные, мутные. И от этого только страшнее — в отражении абсолютный незнакомец. Баки не знает, чего от него ждать. Он стягивает с себя футболку. Рассматривает. Непонятно, как на это можно купиться, как можно найти в этом что-то привлекательное. Всё его тело в шрамах, оставленных войной, падением и медицинскими процедурами. Они не красивы и не аккуратны, за исключением разве что оставленных во время операций. Их он ненавидит даже больше рваных и страшных следов войны. Предплечья, плечи, ключицы, грудь, живот, бедра, икры. Он с ненавистью смотрит на стык плоти и металла, на самый страшный шрам. Хочется разбить зеркало, но это глупо. Он лишь увеличит число отражающихся незнакомцев. У него нет шрамов, полученных Зимним на миссиях. Всё зажило без следа. На его теле почти всё заживает без следа. Ему почти смешно от того, что он одновременно весь в шрамах и не может сам получить ни одного. Все они свидетельствуют о том, что с ним делали другие. Ему кажется, что он так сильно мучается совестью, потому что не может выстрадать хоть часть прощения болью физической. Будто на каждый грех отведена доля страдания, которая делится между телом и душой. Вот только у него, за неимением тела способного на подлинное продолжительное мучение, всё выпадает на душу. Эта мысль приносит облегчение – значит у него ещё есть душа. *** На следующую ночь Баки снова обнаруживает себя у двери в комнату Земо. Он не может себе объяснить, что он тут забыл. Днём барон никак не показал, что между ними что-то изменилось. Видимо в Баки за последние семьдесят лет развилась странная склонность к мазохизму, потому что иначе он объяснить себе свои действия не может. В этот раз Гельмут меньше удивлен его приходу и приветственно кивает ему. На нём только брюки, вечную водолазку он уже снял, и Баки завороженно рассматривает его. Земо не так накачан, как он сам, и выглядит менее впечатляюще, но Баки знает, какое это обманчивое ощущение, что на самом деле барон сильный, тренированный и очень эффективно умеет использовать собственное тело. На бледной коже россыпь шрамов и родинок и они отвлекают от размышлений о сражениях. Баки подходит к Гельмуту, подталкивает его в сторону стены и медленно опускается перед ним на колени, проводя руками по бокам, касаясь шрамов, грея дыханием родинки. Барон резко выдыхает. Он явно не ожидал такого поворота. Баки медленно расстёгивает ремень и молнию на брюках. Проводит носом по натянутой ткани белья. Заставляет Гельмута снять штаны, носки и трусы, оставаясь полностью обнаженным. Барон не стесняется своего тела и явно не чувствует дискомфорта, хотя неодобрительно поглядывает на полностью одетого Барнса. Он, впрочем, довольно быстро забывает о недовольстве, когда Баки начинает сосать. Он не отрываясь смотрит Земо в глаза и видит, как барона ведёт от этого взгляда. Гельмут дышит все более рвано и откидывает голову назад. Он явно сдерживает себя несколько мгновений, а потом всё-таки зарывается рукой в волосы Баки, притягивая ближе и массируя затылок. Тот замирает. Барон останавливается, внимательно смотрит, проверяя реакцию, но Барнс отмирает и более не выказывает недовольства и барон расслабляется, отдаваясь ощущениям. Когда Гельмут кончает, Баки сглатывает и поднимается, застывая напротив Земо. Глаза у барона широко распахнутые и дышит он тяжело. Немного придя в себя он чуть хмурится, словно размышляя о чем-то, а потом указывает на очевидную выпуклость в штанах Баки. — Хочешь, я верну услугу? Баки почему-то не нравится слово “услуга” и он морщится. Гельмут видимо что-то там себе понял и лицо его становится непроницаемым. Баки хочется постучаться головой об стенку. — Я не имел в виду, что мне неприятна мысль о тебе, делающем мне минет. Мне не понравилось слово “услуга”, — Баки неловко пожимает плечами. Гельмут выглядит слегка озадаченным. Баки не удивляется. Для барона это скорее всего взаимовыгодный обмен, способ снять нервное напряжение и потрахаться после очень долгого отсутствия секса. А тут такой удобный случай – даже искать никого не надо, на всё готовый Джеймс уже под боком. Вот и хорошо, думает Баки, чем меньше в его глазах это для меня значит, тем с меньшей вероятностью он попытается использовать это против меня позже. — Тогда переформулирую. Хочешь ли ты, Джеймс, чтобы я вернул тебе удовольствие? Баки сглатывает. Слишком много, слишком реально, слишком быстро. Он не был к такому готов. Он качает головой. — Поздно уже, спать хочу. И он позорно сбегает, чтобы потом, прикусив ребро живой ладони, вбиваться в металлический кулак, включив воду в душе на полный напор и видя перед глазами россыпь родинок на бледной коже. *** Днём они почти не разговаривают, а если разговаривают, то ничем не показывают, что между ними что-то изменилось. Правда Баки стал спокойнее и чашки больше не бьёт. Его взвинченное агрессивное состояние сменилось растущей подавленностью непрерывных сомнений. Он ощущает себя глупой мухой, попавшей в янтарь. Вспоминаются глаза барона. *** Сэм опять ушёл в город искать очередные ни к чему не ведущие зацепки. Баки сидит на диване и на коленях у него раскрытая книга, но он задумчиво смотрит куда-то то ли на стену, то ли вглубь себя. Гельмут подходит со спины, специально ступая чуть громче обычного. Он опускает ладони Баки на плечи, замирает на пару секунд, давая время привыкнуть, а потом начинает мягко массировать напряжённые мышцы. Он начинает с трапециевидных мышц и медленно двигается вверх. Мягко гладит указательным пальцами за ушами. Зарывается руками в волосы и легко царапает кожу короткими ногтями. Чуть оттягивает короткие пряди. Медленно, но Баки всё-таки невольно расслабляется в его руках. Земо довольно замечает произведенный эффект и продолжает массировать кожу головы. Время течёт вязко и неспешно, как смола. Гельмут не пытается перевести близость в горизонтальную плоскость и просто позволяет Джеймсу плавиться в своих руках. Напоследок он мягко гладит Баки по голове, мимолётным касанием утыкается ему носом в макушку, вдыхает, отстраняется. Он хочет уйти, но Баки хватает его запястье металлической рукой. Не больно, но крепко. — Ты куда? Гельмут чуть удивлённо смотрит на него. — К себе, — он молчит пару секунд, — а ты хочешь…? — Да. — Хорошо. Мне просто казалось, ты сейчас немного не в том настроении. Баки озадаченно склоняет голову. — А зачем ты тогда… ну вот это всё? — Почему нет? Потому что в чём смысл быть ласковым, если ты не рассчитываешь на секс? Баки молчит. Неопределенно пожимает плечами. — Знаешь, — говорит он, — ты прав. Я сейчас не хочу. Придёшь лучше ночью ко мне? Для разнообразия. Гельмут согласно кивает и отстраняется. *** Он и правда приходит. Спокойный, со своим непроницаемым лицом, на котором сколько ни старайся, ничего не прочитаешь. Баки уже даже не пытается. Он встаёт ему навстречу, утыкается носом куда-то между шеей и плечом. Вдыхает. Отрывается и смотрит Гельмуту в глаза. Маска того будто ломается на долю секунды и что-то искренне мелькает в глазах. А возможно это лишь отблеск света, думает Баки. Но этой, возможно, ложной трещины в чужой защите хватает. Он делает то, что обещал себе никогда не делать, чтобы не причинять себе лишней боли. Он знает, что больно будет всё равно, но надежда ведь умирает последней. Так он думал. А теперь он сам отказывается от этой надежды. И целует Гельмута. Медленно. Долго. Нежно. Слишком нежно, кажется ему. Гельмут поймёт, кажется ему. Использует это против него и уничтожит, кажется ему. Он отстраняется и смотрит в тёмные глаза напротив. Ему одновременно очень хорошо и очень страшно. Он одет, но чувствует себя обнаженным как никогда. Мелькает спасительная мысль, что барон может не понять, не придать значения. Но он смотрит на серьёзное лицо напротив и понимает, что обречён. Конечно Гельмут понял. И голову набок склонил. Баки был готов зарычать от отчаяния. А потом Гельмут тоже его целует. Медленно. Долго. Нежно. И Баки сдаётся. Пускай. Пускай барон его уничтожит. Это будет потом. *** Они спали вместе. Гельмут не ушёл, а Баки не нашёл в себе сил – желания – выгнать его. Он проснулся первым и обнаружил, что барон ещё пока дремал, положив голову ему на грудь. Ноги их были переплетены. Приходит ленивая и нежеланная мысль, что нужно встать до того, как Сэм поднимет суету. Мысль бесследно растворяется в сонной неге. Баки лежит и осторожно, легко гладит Земо по спине. Даже во сне лицо барона – непроницаемая маска. Баки старается сохранить в памяти каждый момент, запомнить, какая на ощупь кожа и волосы Гельмута, как тихо тот дышит во сне, как дрожат его ресницы. Дрожат. Просыпается, понимает Баки. Но не отворачивается, продолжает наблюдать. Как только он отказал себе единожды в самоконтроле, вернуть его назад оказалось почти невозможно. Гельмут открывает глаза. Смотрит на Баки. Тот тянется его поцеловать, но барон отстраняется. Баки пронзает тонкой иглой боли. Но Гельмут поясняет: — Не люблю целоваться, не почистив зубы. Баки плохо-хорошо и это опять слишком много для него и слишком мало для настоящей надежды. Он кивает и Гельмут легко выскальзывает из его объятий и уходит в примыкающую ванную комнату. Потом они меняются местами. Баки почти на ощупь, так ему не хочется лишний раз натыкаться на своё отражение, находит свою пасту и щётку, чистит зубы. Умывается и всё-таки открывает глаза. Смотрит в зеркало и замирает. Ему не нравится то, что он видит — трёхдневная щетина, тёмные круги под глазами, бледная кожа. Призрак былого. Ему не нравится слово "призрак”. Он отворачивается от зеркала и выходит. Гельмут ждёт его. Он привлекает его к себе и целует, одна рука цепляет волосы Баки, оттягивает их, кончиками пальцев другой он гладит стык плоти и металла. Баки с трудом сдерживается, чтобы не замереть парализовано. Когда поцелуй прерывается, Баки отстраняется и вглядывается в Гельмута, пытается угадать хоть какую-нибудь его эмоцию. Он знает? Он будет как они? Баки чувствует себя уязвимым, зависимым от чужой прихоти, и это до тошноты привычное чувство. Привычное, как чужие руки в волосах. Его мутит от нахлынувших воспоминаний. С дурацким, почти подростковым, мазохистским удовольствием, похожим на то, что испытываешь, надавливая на синяк или выпивая виски, когда губы разодраны в кровь, спрашивает: — Приятно было, когда суперсолдат, игрушка ГИДРы, стоял перед тобой на коленях и отсасывал? Гельмут хмурится. Баки понимает, что момент испорчен и это приносит дурное удовлетворение – он сам всё разрушил, не стал дожидаться, пока ему сделают больно, сам сорвал этот прилипший к ране пластырь. Но барон почему-то не спешит ни злиться, ни злорадствовать. — Это не то, о чём я думал в тот момент, Джеймс. — И о чём же ты думал? Земо смотрит прямо, не прячет взгляд. — Мне было слишком хорошо, чтобы думать. Баки не знает, что сказать. Он зол – барон взял и играюче снова забрал у него контроль, он снова не знает что делать, и что сказать, и что чувствовать. Гельмут тихо вздыхает. — Джеймс, — он на секунду замолкает, будто решаясь на что-то. Баки страшно, — Зачем ты здесь? Зачем ты приходишь ко мне? Я думал сначала, что это такая попытка вернуть контроль, символически подчинить себе того, кто подчинял тебя… Гельмут недоговаривает до конца, потому что Баки прерывает его, нервно фыркая. — Подчинить, делая минет? Это интересная стратегия. Нетривиальная. Барон кивает. — Именно. Примерно на этом моменте я окончательно перестал понимать, что происходит. Объясни мне, Джеймс. Пожалуйста. Баки закрывает глаза. Как же не хочется говорить. Хочется просто повалить Гельмута на кровать, подмять под себя и трахнуть. Или позволить ему трахнуть себя. Не важно. И то и другое хорошо. Только бы не говорить. Ты думаешь, что если откроешь рот, то кошмарам не будет конца. Но реальность жестока и в реальности Гельмут стоит так близко, и заглядывает в глаза, и требует ответов. Можно уйти и спрятаться, но Баки знает, шестым чувством чует, что если он сейчас не ответит, барон больше не пустит его в свою спальню и сам не придёт никогда. — Я… Я хочу тебя. Не как куратора и не как месть куратору. Я хочу тебя. Ты красивый. И умный до жути. Аж бесит, какой ты умный. У тебя родинки и мне хочется поцеловать каждую. А ещё это очень глупо, но у тебя глаза красивые. Они мерцают на свету. И ты пахнешь духами своими и вишней. Какой нормальный мужик вообще пахнет вишней? — Баки не знает, что несёт, но он открыл рот и кошмару, что из него льётся, нет конца, — И это сводит меня с ума, потому что так не должно быть. Это неправильно. Это не приведёт ни к чему хорошему. Но так есть и я ничего не могу с этим сделать. Я хочу тебя и я хочу тебя не только в постели. Я хочу всего тебя, хочу тебя рядом. Он замолкает. Он не смотрит на Гельмута. Плечи чуть ссутуленны и он выглядит так, будто ждёт удара в живот. Ему кажется, что он совершил странную сделку, по условиям которой он сейчас прольёт себе кровь, а в обмен позже ему перережут глотку. А Гельмут молчит. Молчит и голову на бок снова склоняет. Баки выть готов от этой картины. Он ощущает себя глупым насекомым, пойманным и помещённым под увеличительное стекло. Он почти чувствует, как Гельмут быстро просчитывает, как это можно использовать против него, как Гельмут строит бесконечные планы, как Гельмут убивает его, сказав в последний момент что-нибудь такое, что уничтожит его душу раньше, чем пуля достигнет сердца. И он сам вложил пистолет ему в руки. Идиот. А Гельмут, видимо решив что-то наконец, тянется к нему. Баки кажется, что он поцелует его или прошепчет что-нибудь такое зловещее-злодейское на ухо. Но барон чуть привстаёт на цыпочки и будто бодает его легко, упираясь лбом о лоб. Баки замирает, как кролик перед удавом. — Я тоже тебя хочу. Всего тебя хочу, Джеймс. Баки не верит конечно. Но ему становится немного легче. Игра продолжается, барон сделает ему больно не сейчас, позже. Если повезёт, сильно позже. А пока можно сделать вид, что он поверил. Баки нежно целует Гельмута и утягивает его обратно в постель.