Коробка гремит, когда Земо выкладывает её на столешницу. Это единственная дешёвая упаковка среди всех покупок. Она жёлтая и голубая и на ней картинка с кошкой в ошейнике, наклоняющейся к миске с кормом. Баки замирает. Взгляд его приклеился к коробке, будто к липкой ленте для мух.

Гельмут накладывает швы на рану Баки. И оба предпочитают молчать, молчать даже в собственных мыслях, потому что один слишком давно разучился выражать свои мысли и чувства словами, а второй слишком привык видеть в них инструмент обмана, манипуляции и игры.

Днём они почти не разговаривают, а если разговаривают, то ничем не показывают, что между ними что-то изменилось. Правда Баки стал спокойнее и чашки больше не бьёт. Его взвинченное агрессивное состояние сменилось растущей подавленностью непрерывных сомнений. Он ощущает себя глупой мухой, попавшей в янтарь. Вспоминаются глаза барона.

Хель принесла из шкафа второе одеяло и накрыла им Баки поверх предыдущего. Она знала, что это не поможет. Что кости Баки сейчас изо льда, что тонкие ледяные иглы входят ей в сердце, что её внутренние органы покрываются ледяной коркой. Именно так это ощущалось. Хель гладит Баки по спине и смотрит в окно. С самого утра идёт дождь — плотная мелкая морось, за которой ничего не видно. В их квартире тихо. В их комнате пусто. Это не дом, лишь временное убежище.

Локи любил новое и интересное. Любил рушить старое, чтобы появлялось новое. Любил следить, как восходят свежие ростки. И с нетерпением ждал, когда они вырастут, затем постареют и наконец умрут (порой не без его помощи), чтобы освободить место чему-то ещё. Чему-то интересному. Но Бальдр не старел. Он становился тише, ровнее, спокойнее. Становился всё более уставшим. Но не старел. Не дряхлел. Не гнил.