Охота на кролика

      Расследование тянулось уже неделю. Мы получили записи с видеокамер с улицы, расшифровку звонков Бёниль, смогли понять, с кем она разговаривала по телефону в тот вечер. Конечно же, это был мужчина. Я говорю «конечно», ссылаясь на статистические данные: около 80-85% всех преступлений против здоровья и жизни совершается именно мужчинами. Как показывает моя практика – такой процент именно раскрывается, а не совершается. Это две абсолютно разные вещи. Видите ли, мужчины в большинстве своём более импульсивны и частенько совершают преступления спонтанно, на эмоциях. Женщины же – чёртовы змеи – расчётливы до ужаса. На своей памяти я встречался с одной, что так и продолжает безнаказанно расхаживать по нашим с вами улицам потому, что суд присяжных – эта дюжина остополов – поверили её хорошенькому личику и глазам, полным наигранной печали. Ах да, вот вам ещё один факт: красивых людей реже приговаривают к жёстким мерам наказания. Люди склонны верить тебе, если ты производишь на них впечатление. Иногда я ловил себя на мысли, что вся наша чёртова страна ложится под нож с малолетства только для этого – чтобы иметь возможность всегда прикрыть свои мерзкие натуры за хорошенькими, пугающе-одинаковыми лицами. Вот только на душе операции не делают.       Так вот, я отвлёкся от суди дела. Мужчина, с которым разговаривала Ли Бёниль в день своей смерти, оказался её любовником. Точнее, любовницей-то как раз была она, а он – состоятельный, старше её почти на тринадцать лет мужчина, который только и делал, что менял подобных ей как перчатки, обещая светлое будущее и поясняя, что подать на развод не может, так как жена тяжело больна (наглая ложь). Он-то и снимал ей квартиру в жилом комплексе на берегу реки Хан, прописывая её в отчётах в качестве одной из служебных квартир собственной компании. И пусть жизнь его не была сахаром всю эту неделю, и нескоро ещё станет теперь, убийцей он не был – у него, к нашему всеобщему сожалению, было алиби. Так, вопрос о том, кто бы мог хотя бы быть подозреваемым в деле двадцатисемилетней Ли Бёниль остался висеть в воздухе, оставив за собой шлейф всеобъемлющего ужаса.       Вопреки массовым настроениям в стране и (особенно) в отделении, я в эту неделю был необычайно счастлив. Вечером каждого дня я заглядывал в служебную квартиру, к Юн Джонхану, три раза в день созванивался с ним, и ещё чаще – переписывался. Весьма быстро мы перешли с «– порядок? – да.» на обсуждение всякой чуши, не имеющей никакого отношения к причине, по которой он оказался под моей защитой. Наше общение всё больше походило на дружеское и, абсолютно уверен, я улавливал порой нотки флирта, которые был вовсе не против поддержать.       В один из вечеров, когда я в очередной раз наведался к нему с пакетом продуктов в руках, он был настолько не в духе, что едва промычал что-то нечленораздельное в ответ на приветствие.       – Ты в порядке? Что-то произошло?       – Да, – он поднял на меня уставший взгляд и тут же осёкся. – То есть, нет. Ко мне никто не ломился, никто не пытался стрелять в меня через окно или прочее в этом роде. С моей безопасностью никаких проблем нет. Просто я так окунулся во весь этот незапланированный «отпуск», что теперь абсолютно ничего не успеваю к выставке. Мне нужно за месяц написать, как минимум, ещё два холста. Минимум! И ко всему прочему, они должны повторять уровень прошлых работ, чтобы было не стыдно представить их вместе. В общем, времени в обрез.       Я прекрасно понимал, к чему он клонит. Конечно, он не мог всю свою оставшуюся жизнь провести тут, словно пленник. И всё же я ощутил укол протеста внутри себя – он не должен был уходить так рано. Я ещё не успел надышаться им вдоволь.       – Вы хотите вернуться к себе в квартиру, верно?       – Так резко перешёл на «вы», – он вскинул уголки губ, хотя звучал почти поддразнивающе. – Да, Сынчоль. Думаю, мне и правда нужно вернуться обратно домой. Я не могу всю жизнь сидеть тут и бесконечно трястись от ужаса.       – Но преступник всё ещё на свободе, – я ощущал себя капельку жалким.       – Но ведь нет гарантий, что он будет пойман, верно?       Нехотя, но я кивнул. Все подозрения по делу Бёниль приводили в тупик. Ни одного человека в окружении, у которого был бы мотив и не было бы алиби. Мы были в той ещё заднице, и, даже если я не говорил Джонхану об этом напрямую, он всё равно легко мог уловить это по крупицам нашего диалога.       – Хочешь уехать сейчас?       – Думаю, для этого уже слишком поздно. Завтра.       – Хорошо. Но тебе придётся постоянно быть на связи – на всякий случай.       Он кивнул и, отложив ноутбук, поднялся с места, чтобы начать копаться в пакете, словно кот, ожидающий хозяина только ради лакомства.       – Ну и что ты привёз сегодня, мистер полицейский? – Ни капли ласки, лишь нотки мягкого мурчания в голосе.       В тот вечер я впервые остался с ним на ночь в служебной квартире. И пусть спал я на диване, а он – в постели, я всё же был рад, что, засыпая, мог прислушаться к его тихому мерному сопению. Лёжа лицом к потолку, я пытался сравнять наши дыхания, угрюмо размышляя над тем, что прямо в тот момент упускал свой единственный шанс урвать что–то большее. В ту ночь мне снился он. И чёрная вуаль, ниспадающая на его вскинутое кверху лицо.       На следующее утро я сам увёз его и всё тот же чемодан обратно, к хорошенькому дизайнерскому ремонту, шикарному виду из окна и жизни, к которой он привык. Конечно он предложил мне кружку кофе, но я отказался, приняв это за вежливость или благодарность. К нашему общему счастью, временами он понимал меня даже лучше, чем я сам.       – Это ведь не означает, что ты перестанешь заезжать ко мне по вечерам? Я знаю, что ехать сюда далековато, но сам понимаешь, теперь я буду опять совсем близко к месту преступления. А ещё мне будет крайне тревожно спать тут в первое время, так что…       – Это что, приглашение?       – Которое тебе не обязательно принимать в случае, если ты не желаешь идти на такие жертвы. Ты и так возился со мной достаточно.       – Хорошо. Здорово, – я закивал и повернулся к двери, надавив на ручку. Прежде чем покинуть апартаменты, добавил. – Тогда до вечера.       Пришлось сделать над собой титаническое усилие, чтобы не позволить улыбке расплыться по лицу. Красные лампочки на камерах слежения мигали. Запись теперь шла. Жаль, что всё и во всём мире исправлялось, как правило, уже после случившегося несчастья.       Тогда я не учёл, что работы было ещё с непочатый край, и даже с учётом того, что всё отделение работало без выходных, каждый задерживался на работе допоздна. Мы с Сунёном обычно уходили одними из последних, и я слышал, как он порой выходил из кабинета и разговаривал виноватым голосом с женой, негодующей, как мало времени тот проводит с семьей и, в особенности, с дочерью. На самого Сунёна это тоже влияло. И, пусть я не мог до конца понять его отцовское сердце, тоскующее по дочери, в тот день, заслышав, что он видит малышку в последние дни только спящей, я настоял – доделаю всё сам.       Так и вышло, что освободился я ужасно поздно. Время приближалось к полуночи, и, сев в машину, молча уставился в экран собственного телефона. Позвонить не решился, ограничившись сообщением.       «Ты уже спишь? Я только освободился :( Имеет смысл ехать?»       «Не сплю. Конечно имеет! Не заезжай никуда по пути, я сам закажу что–нибудь поесть :)»       Можно ли было продолжать называть наши отношения дружескими? Тогда я старался не тешить себя ложными надеждами, но всё же в тайне надеялся, что не я один ощущаю, как мы медленно но верно становимся друг для друга чем-то большим, нежели вынужденными приятелями. Особенно легко в это было поверить в вечера, когда я возвращался в его квартиру (моя совсем скоро покроется пылью и будет пригодна лишь для временного хранения вещей, что ещё не успели перекочевать в квартиру Джонаха), и мы проводили по паре часов в гостиной или на кухне за разговорами, даже несмотря на то, что на сон мне оставалось каких-то жалких четыре–пять часов в сутки. Организм не выдерживал – я засыпал, едва опустившись за своё рабочее место. Это было совсем некстати с учётом того, что работы не становилось меньше, даже наоборот. Однако это не мешало мне быть по-настоящему счастливым.       В такие вечера мы с ним делились чем-то, что имело большое место в жизни каждого из нас. Так он узнал о некоторых тонкостях работы полиции, а я – о том, что в искусстве вовсе не нужно разбираться для того, чтобы тратить на него миллиарды и делать умное лицо, называя автора холста, висевшего в твоём кабинете. Большая часть покупателей, забирающие его работы с молотка, были именно такими, и Юн всякий раз сокрушался: хотелось, чтобы каждую его работу кто–то любил также горячо, как и он сам. Но кушать и жить хорошо хотелось чуточку больше.       Обычно это он был инициатором разговоров о моей профессии. Пару раз возвращался к делу Ли Бёниль, уточняя некоторые детали, не описанные в новостях. Слушал он всегда внимательно, цепко, впитывал каждую мелочь, а я всё никак не мог понять, что в этом такого интересного? И всё же был благодарен. Из-за него я не только ощущал себя как дома, но и стремился каждый день работать лучше для того, чтобы к вечеру принести ему весточку.       Спал я всё также на диване. Этот, конечно, был гораздо больше и удобнее, чем стоящий в служебной квартире, но тут нас разделяла едва приоткрытая дверь, из-за чего я не мог слышать его дыхания – это меня, честно говоря, немного расстраивало.       Время лилось быстро. Спустя три недели после смерти Ли Бёниль в отделении дела стали ещё хуже, чем были поначалу. Начальство проводило ежедневные встречи, требовало сподвижек в деле, настаивало на поиске подозреваемых – хоть что-то, что смогло бы унять волну гражданского беспокойства. Небезосновательно страна перешептывалась, что полиция не в силах защитить их, найти убийцу несчастной девчушки. Все мы были на пределе. Я – не исключение.       Находя свой островок спокойствия в чужой квартире на двадцать пятом этаже, я всё больше раздумывал над тем, чтобы намекнуть на собственный романтический настрой. Флирт становился всё очевиднее, и порой мне казалось, что он просто выжидает первого шага от меня. Я уже заготавливал речь к нашему очередному вечеру, когда он позвонил.       – Приедешь сегодня на мою выставку? Я вышлю пару билетов – можешь взять с собой кого–нибудь.       Конечно. Я и забыл о том, что именно в тот день была выставка. Просто вылетело из головы. Мы говорили об этом ранее, и я тогда заупрямился, что всё равно не пойму ничего и только буду расхаживать с умным видом в гордом одиночестве. Тогда мы решили вернуться к этому диалогу позже, и вот я тут.       – Приеду. Но я всё ещё буду выглядеть там как бестолочь. Одинокая бестолочь. Взять с собой мне всё равно некого.       – Позови кого–нибудь из своих коллег, если хочешь. Я не уверен, что смогу уделить тебе достаточно внимания, но был бы рад, если бы ты приехал.       – Хорошо.       Он был бы рад видеть меня там. Меня. Человека, абсолютно не подходящего под общество, привыкшее посещать подобные мероприятия. Пришлось свернуть при первой же возможности в прямо противоположную сторону, к своей квартире. Там, в шкафу, меня ждал мой единственный подходящий под случай костюм. В пути пришлось связаться с Сынгваном (сомневаюсь, что жена Сунёна и его дочь были бы в восторге от такого приглашения) и просить его поехать со мной. Тот, конечно, не отказался, но настоял, что в таком случае с собой мы должны взять и его партнёра. Я не был так уж рад скорому знакомству с ним, однако всё же лишний раз убедился, что парнишка оказался что надо, вопреки всей Сунёновой паранойе.       В зал нас пропустили легко. Просторный, белоснежный, с парой столиков по краям и курсирующими официантами, держащими в руках подносы с бокалами. Всё это походило на картину из любого фильма об искусстве. Я впервые видел его холсты, до этого вечно упрятанные за замком мастерской; и всё же, искал взглядом не их, а его.       Словно выстрел в сердце — вот что я ощутил, когда глаза достигли цели моих поисков. В то самое мгновение, когда он ещё не успел заметить на себе мой пристальный, полный обожания взгляд, и продолжал вести непринуждённую беседу с толпой своих поклонников, я уже знал наверняка, что этот вечер будет волшебным. Белый пиджак, небольшой пунцовый цветок в нагрудном кармане, аккуратно уложенные тёмные волосы. То, какой контраст его костюм создавал с моим – классически чёрным (на самом деле видавшим все лучшие офицерские вечера), – вызывало во мне почти детский, не присущий мне трепет. Стоя бок о бок, можно было вообразить, будто это событие — наша свадьба, а люди наперебой спешат поздравить нас, пожелать счастливого медового месяца и долгих лет совместной жизни, а не обсуждать кругом одну и ту же картину, завидев в ней сокровенное.       Ослеплённый его великолепием, я вовсе не сразу заметил рядом с его фигурой другую – выше, крупнее, в дорогом, с иголочки, костюме. Он стоял рядом с Джонханом настолько близко, насколько не могут себе позволить стоять "просто друзья". Склонившись, он что-то шептал у самого уха художника, и они оба тихо посмеивались.       Помните, я говорил, что обычно выигрывал у парней повыше и посимпатичнее меня? Тогда мне казалось, что я уже проиграл.       А потом нашли тело Кан Инхи.