meant to be

      Парадная зала мелькала всполохами огня. Тени юрко и бойко струились по каменным стенам, а угрюмые своды копили теплый мрак. Витражи, впуская лунный свет, разноцветными бликами рассыпались под потолком.              Тяжелые гобелены сияли золотистыми нитями. Полотна грубой ткани описывали сюжеты, некогда бывшие частью истории, а теперь превратившиеся в легенды. Гобелены запечатлели семь поколений нынешней династии — запечатлели подвиг каждого из правителей, который был сначала сыном, а после стал отцом.              Самый первый предок установил заветные законы и основал великий город Арбор. Летописцы дали ему имя Ли Основатель. Он прибыл сюда из далеких земель, и по сей день никто не ведает, что за духи привели его в эти земли и откуда эти духи родом.              Однако народ верит, будто род Ли произошел от союза богини чащоб Феры и карающего бога Фамеса.              Святая вера никогда не заключала в себе безукоризненной истинности, но и безосновательной не была. Поэтому королевский род Ли не опровергал убеждений, передающихся в народе из уст в уста. Это было на руку. Но никто и не подтверждал слухи о божественном происхождении рода, ведь столь громкое заявление вызвало бы распри среди светских обществ и служителей веры.              Короли всегда полагаются на народ, когда народ считает, что может положиться на королей.              Сын Ли Основателя — Ли Сплотитель — объединил народ. Он возвел неприступные стены и заложил основы могущества династии Ли, приказав построить каменный дворец. Ли Сплотитель разослал во все стороны света весть о том, что теперь король един. Он вторым надел на себя корону.              Следующий правитель получил прозвище Мудрый Ли. Он велел продолжить стройку, и дворец превратился в замок. Замок обнесли широким рвом, через который перекинулся каменный мост. Гигантская арка над ним уместила фамильный герб: сокол с острым клювом, с тонкими когтями и с крыльями, распахнутыми так широко, что одним лишь их взмахом сокол смог бы объять бесконечные земли новой страны — земли великого Флоса.              Всех врагов, что пытались захватить Арбор, поборол и покорил Ли Всевластный. Поговаривали, что на его стороне воевали колдуны и чародеи, но это были лишь слухи. Все знали, что нрав у короля крутой, рука — тяжелая, а разум — безжалостный. Не осталось у Арбора врагов. Все стали его друзьями, окончательно приняв Арбор как столицу Флоса.              Ли Всезнающий превратил Арбор в город, богаче которого Флос еще не видал. Он велел всем вассалам прийти к нему на поклон и принял присягу верности от каждого. Будь то герцог или маркиз, граф или виконт, барон или баронет, рыцарь иль эсквайер — все преклонили перед ним колени и обязались соблюдать вассалитет. В благодарность они получили земли и места при дворе. Ли Всезнающий наградил их страшной тайной и поведал, как творится магия и какой ценой.              Флос погрузился в хаос.              Магия оказалась под запретом, и сын Всезнающего Ли бросил все силы на ее искоренение. Зараза выжигалась огнем, правда писалась кровью. Колдовское чудовище необходимо было убить еще в утробе, чтобы оно не пустило свои отравляющие корни. В одной из битв против скрывавшихся магов король был убит — сброшен со скалы.              На трон взошел совсем юный принц. Новому властителю едва исполнилось пять, когда золотая корона отяжелила его голову. Прошлый король не успел передать ему все знания, но мать-регентша стала любящим наставником и строгим назидателем. Во время правления Ли Созидателя магия полностью исчезла, и чудом отступили многие хвори. Скот начал плодиться охотней, а каждое лето приносило так много урожая, что крестьянам ни дня не приходилось голодать.              Золотой век Флоса — страны, подвластной лишь соколиному Арбору — продолжился и при нынешнем короле. Ему пока не посвятили гобелен, но уже дали прославляющее имя.              Хитрый Ли был лукав, но мудр и смел. Он родился в золоте и планировал умереть во славе. При дворе начинали ходить слухи, что на севере — в лесах Вириды — расползалась страшная хворь. Ли отправил туда своего придворного лекаря, а пока ждал вестей, умасливал действительно значимых людей тем, на что эти люди всегда были падки.              Блеск и тени. Лесть и богатство.              Он не мог позволить себе слабину. Не мог показать, что она в нем была.              Больше, чем Арбор и Флос, больше, чем покойную королеву, и больше, чем королеву нынешнюю, он любил своих сыновей.              Ради них он обязан был разрешить все усобицы и неурядицы прежде, чем дурная болезнь лишила бы его ума.              Хитрый Ли восседал за широким дубовым столом на стуле с резной позолоченной спинкой. По левую руку от него сидел младший сын — юркий и цепкий Енбок. Лицом он пошел в свою безродную мать, в нынешнюю королеву, некогда одурманившую Хитрого Ли своей красотой. Лишь глаза выдавали в Енбоке благородную королевскую кровь.              Принц, широко улыбаясь, смотрел на танцующую толпу, иногда подпрыгивая и взмахивая руками. Он громко смеялся, и люди смеялись вместе с ним. Смешливые девчушки с туго утянутыми грудями отвешивали ему реверанс за реверансом, бросая скорее доверчивые, нежели благоговеющие и восхищенные взгляды. Их кавалеры, подыгрывая веселью принца, тоже слегка приседали, чуть приподнимая края котарди, распахнутых до рубах.              Король любил младшего сына, но с горечью осознавал, что мальчик повзрослел и превратился в юношу так быстро, как взрослеют только младшие дети.              Его старший сын сидел от него по правую руку.              Многое, что было в короле, Минхо забрал себе. Он унаследовал его прямой острый нос и слегка вьющиеся волосы, манеру говорить и походку, низкий рост и форму ушей, унаследовал его по-доброму хитроватый взгляд и его разрез глаз — такой, который бывает лишь у членов семей с высокими родовыми титулами. Минхо унаследовал его идеалы и его знания, его людей и его планы.              Унаследует и его трон.              Минхо бросил короткий взгляд на гобелены.              Все подвиги ума и силы его предков сохранились на плотных тканях, укутавших стены залы. Но никто из присутствующих на них не смотрел. Люди наизусть выучили каждую историю. Им больше не было до них дела, потому что былое превратилось в наскучившую сказку. А новая сказка творилась прямо сейчас.              Музыканты, стоявшие на небольшом помосте напротив помоста с королевским столом, пускали по залу бойкую мелодию, и каблуки стучали ей в такт. Подолы платьев задирались, ткани на грудях и шнуровка растягивались от глубокого дыхания, а котарди распахивались в пылу пьяных споров и танцев. Золотые пуговицы, отрываясь, падали на пол и терялись в толпе.              Лиры звонко отражали музыку от акустичных сводов. Им подыгрывали колокольчики и свирельки, лютни и флейты, трубы и кифары. Но все они внимали барду, который плыл по зале, метался из угла в угол и пританцовывал, удивительным образом не сталкиваясь ни с кем.              На его плече покоился фидл, и бард проводил по струнам смычком, окутывая залу в тонкую музыку. Котарди — бордовый, почти черный, как перезревшая вишня — был плотно утянут, и Минхо подмечал каждый вздох, который делал бард.              Минхо не сводил с него взгляда.              Минхо знал его лицо. Знал его походку, его голос, его манеры — даже его шутки. Его имя.              Минхо его знал. И кроме Минхо, барда не узнавал никто.              Никто не спрашивал, что он здесь делает, если король пригласил музыкантов. Никто не удивлялся, бросая беглые взгляды на его лицо. Никто не задавался вопросом, как он вообще сюда попал.              Минхо хотел подорваться с места, схватить меч и уткнуться его острием в чужую шею. Хотел спросить, что этому змею нужно, зачем он явился сюда, как он посмел.              Потому что барду здесь не место.              Потому что это вообще не бард.              Джисон поднял глаза, отстраняя смычок от струн, и впился взглядом в Минхо. Минхо не отвернулся.              Впервые они пересеклись взглядами почти месяц назад.              Минхо соврал бы, если бы сказал, что не боялся Джисона. Джисон всегда возникал будто из ниоткуда. Стоило только солнцу склониться к закату, как Джисон тут же объявлялся где-нибудь рядом с Минхо.              Если Минхо сидел в библиотеке, Джисон возникал за полкой с потрепанными книгами — он начинал перекладывать их, отряхивая от пыли свои плохонькие льняные одежды. Если Минхо тренировался, изматывая себя ударами по противнику, закованному в латы, Джисон полировал чей-нибудь меч, сидя совсем рядом с тренировочной площадкой, или начинал набивать соломой пугало из холщовой ткани, на котором отрабатывал удары Енбок.              Если Минхо сидел в обеденной, Джисон подносил ему блюда или посматривал на него сквозь прорези в рыцарском шлеме, притворяясь его охранником. Если Минхо садился на коня и пришпоривал его, вылетая прочь за городские стены, Джисон встречался ему сначала на мосту, затем почти сразу же — у дороги, после — в поле, где он делал вид, что пасет овец. Стоило только Джисону скрыться за горизонтом, как он тут же появлялся снова, возникая впереди. У водяной мельницы, у заброшенной башни, возле старых казарм.              Джисон был везде.              От него не получалось скрыться.              Когда Минхо ложился спать, он натягивал одеяло на голову, но все равно слышал шаги, звучащие в тишине его комнаты. Это не были слуги. Это был Джисон.              Иногда он садился на тахту рядом с кроватью Минхо и начинал рассказывать ему легенды, ставшие настолько старыми, что они давно превратились в сказки.              А когда наступал рассвет, и Минхо открывал глаза, никого уже не оставалось.              Джисон был магом. Или колдуном. Или чародеем.              Минхо не разбирался в этих запретных словах и не делал между ними разницы. Он знал, что творила магия в прошлые годы, еще до его рождения. Минхо ей не доверял. И не понимал, как Джисон вообще смог избежать чистки.              Джисон пугал и потому, что он был человеком без лица.              Каждый раз, когда Минхо видел его, Джисон оставался прежним: мягкие контуры, родинка на щеке, маленькие пухлые губы, самодовольная ухмылка, округлые глаза, взъерошенные волосы. Его черты не менялись, но отчего-то все остальные не замечали, что бард, молодой эсквайер, библиотечный служка, помощник кузнеца, охраняющий Минхо рыцарь, конюх и работник псарни — это один и тот же человек. Они не узнавали его черты. Не придавали присутствию Джисона значения, а когда Минхо спрашивал о нем на следующий день, на него смотрели как на умалишенного.              «Ваше Высочество, о ком вы говорите?»              Джисон появлялся и исчезал.              И Минхо боялся, что сейчас он, как и всегда, растворится в толпе, а потом возникнет там, где Минхо его встретить не ждет.              Порою Минхо порывался схватить Джисона за шкирку и выбросить прочь — однажды он попытался, но Джисон, стоило только Минхо сделать шаг, окутался рваной дымкой и растворился в ней, возникнув за спиной у Минхо. Джисон был вертким и неуловимым, быстрым, неуклюжим и непредсказуемым. Минхо ни разу не удалось дотянуться до него.              Быть может, у Минхо получилось бы увещевать Джисона, но, увы, Минхо не мог даже попробовать. Пускай в пределах Флоса маги исчезли, слухи о них доходили из заморских стран. Скажешь колдуну хоть слово, и он сможет наложить на тебя чары, от которых не избавиться вовек.              Поэтому Минхо молчал.              Молчал и боялся.              И Джисон об этом страхе знал.              Он упивался им, как иные упиваются винами на королевских балах.              — Пей за короля! — прогромыхал чей-то голос, и музыка замерла.              Все танцующие остановились, и слуги вынесли на медных подносах золоченые кубки. Те же, кто остался сидеть за длинными столами, выставленными вдоль стен залы, встали со своих мест и подняли чаши в воздух. Минхо продолжал следить за Джисоном, который устроился в тени колонны и принял бокал из рук слуги, небрежно держа фидл и смычок под мышкой.              Минхо бросил короткий взгляд на свой кубок, который уже наполнил кто-то из слуг, и встал, приподнимая его. Енбок последовал за братом.              Джисон, оперевшись спиной на колонну, опустошил кубок, чуть нахмурив брови. Края его чаши были неровными и потертыми — никто не дал бы барду хороший кубок, но никто и не позволил бы ему остаться в трезвом уме.              — За славного короля! — крикнул все тот же голос.              — За правителя Арбора! — подхватил кто-то из герцогов.              — За властителя Флоса!              — За мудрость и честь!              — За разумность и доблесть!              — За богатство и славу!              — Пей за короля!              — Пей за короля! — крикнул Минхо, перебивая все прочие голоса.              Король кивнул, и гости притронулись к кубкам. Минхо, держа чашу на вытянутой руке, ждал, пока все закончат, чтобы сделать последний — почетный — глоток. Стоило только крайнему барону осушить свой кубок, как тут же нечто тяжелое выбило чашу из рук Минхо и врезалось ему в грудь. С громоздким звоном упав на пол, чужой кубок со слегка изогнутым краем покатился вниз с помоста.              Минхо метнулся взглядом к колонне, но Джисона и след простыл.              — Кто посмел? — взревел король, подрываясь с места. Его стул ужасающе громко заскрежетал по полу. — Кто посмел лишить будущего короля чести выпить за собственного отца?              — Не сердись, — осторожно проговорил Минхо. — Мне принесут еще вина.              — Узнаю, кто это был, шкуру сдеру, — прошипел король так тихо, что только сыновья смогли его услышать.              Минхо взял новый кубок, и снова поднял его высоко над столом.              — Пей за короля! — вновь крикнул он, на этот раз опустошая кубок в одиночку, и поставил его на стол, глядя на ждущих людей. — И веселись за принца! — он хлопнул в ладоши, и музыканты вновь взялись за лиры и трубы. Только барда не было с ними, и будто даже в самой стройной музыке находился разлад, а в каждом бойком танце таилось неладное.              Минхо сел на свое место. Склонился к королю.              — Забудем про это, — попросил Минхо. — Должно быть, кто-то в пылу веселья стал слишком пьян. Нельзя винить человека за то, как крепки наши вина.              — Я думаю, что это был бард, — пробормотал король.              — Какой бард, отец? — Енбок вяло втиснулся в разговор.              — Тот, который… — король замолчал. Замер. — Фидл. Кажется, у него был фидл.              — Разве мы приглашали барда? — спросил Енбок.              — Не приглашали, — король нахмурился. — Да разве ж бард был?              — Ты говорил, что был, отец, — кивнул Енбок.              — Видать, мыслями заплутал. Не могу ничего о нем припомнить, — король махнул рукой. — Вина! — крикнул он слугам. — Надобно мне вина.              Юный слуга тут же склонился над королевским столом, наполняя кубок Хитрого Ли.              — Вернись, — не глядя на слугу, потребовал Минхо. — Налей и мне, — он вздохнул, подставляя свою чашу.              — Ваше Высочество, — слуга наклонился к его уху. — Будьте благодарны мне за жизнь. Вновь.              Минхо вздрогнул и обернулся, сталкиваясь взглядом с Джисоном.              Нельзя ему отвечать — Минхо напоминал себе об этом, плотно смыкая губы.              От Джисона пахло сухой травой и анисом.              — Если произнесете хоть слово благодарности, язык у вас не отсохнет. Но, само собой, вы считаете иначе, — Джисон наполнил его кубок. — Умные люди часто изменяют своим принципам. Надеюсь, что и вы не глупец.              Он ушел, скрываясь в тени стен.              Минхо с опаской отпил из кубка, ощущая собственное бессилие. Он ничего не мог поделать с Джисоном.              Джисон никогда не причинял ему зла, только сплошные неудобства. Во дворе и так ходили слухи, что старый король медленно теряет разум, а уж если безумцем начнут называть наследного принца, дела станут хуже некуда.              — Меня клонит в сон, отец, — проговорил Минхо, склоняясь к королю.              — Ступай в свои покои. Лучше отдых, чем бессмысленное веселье, — отмахнулся от него король.              Минхо встал из-за стола. Некоторые гости проводили его рассеянными молчаливыми взглядами, иные же в туманной пьяни даже не заметили его ухода.              Минхо вошел в узкий каменный коридор, увешанный гобеленами. Они были не столь богатыми, как гобелены в большой зале, но оставались столь же искусными. Подвиги его предков сопровождали Минхо на каждом шагу.              Все детство он провел, блуждая по этим коридорам. Он знал, чего достигли его предшественники, и боялся стать тем, кого постигнет падение.              История циклична, и сколь великой ни была бы династия Ли, рано или поздно ее сменит другая. Минхо понимал это, но не хотел стать причиной перемен.              Он еще не взошел на трон, но уже ощущал неподъемный вес чужих ожиданий. До конца жизни ему предстояло нести тяжелое бремя, под которым любой другой согнулся бы, словно тростинка. Но Минхо с раннего юношества готовили к этой ответственности. Он продолжал учиться. Король медленно и осторожно перекладывал на него часть обязанностей.              Хитрый Ли умирал.              Подобная смерть — в кругу семьи и приближенных, на мягких перинах в тепле и покое — не так ярка, как гибель в битве, но более разумна. Отец Минхо всегда придерживался разумности. Если бы соответствующее имя не оказалось занято, никто не назвал бы его Хитрецом.              Минхо прошел несколько поворотов, оказываясь в королевской части замка — более протопленной и не столь мрачной.              Он взял в руки свечной канделябр, стоявший в коридорном переходе на небольшой дубовой подставке, и слегка вытянул перед собой руку. Мягкий теплый огонь бликами заструился по стенам.              Еще поворот.              Развилка.              Шелест подола.              — Матушка, — Минхо легко поклонился невысокой худощавой женщине.              Королева мягко улыбнулась, окидывая его взглядом.              Настоящая мать Минхо — леди из западных земель — была обещана Хитрому Ли сразу после своего рождения. Когда Хитрый Ли взошел на трон, их обвенчали, а через год на свет появился Минхо. Спустя одну черную ночь его мать умерла от родовой горячки.              Минхо не помнил тепла ее рук, хотя ему рассказывали, что мать все же успела обнять его.              Но Минхо помнил тепло рук королевы Верты.              Она появилась рядом, когда Минхо даже говорить толком не научился, и стала королевой так же скоро, как забылась мать Минхо. Верта была дочерью малоизвестного и неудачливого рыцаря. Всю свою жизнь до встречи с королем она провела в небольшом доме, который только притворялся домом кого-то значимого. Ее руки огрубели от труда, а сама она исхудала от вечного беспокойства. Хитрый Ли с охотничьими псами остановился возле реки, чтобы напоить загнанную лошадь, но заметил Верту, испуганно жмущуюся ближе к воде и опасливо поглядывающую на собак.              Король влюбился в нее без памяти, а Верта приняла свою судьбу за данность. Она была проста, смешлива и набожна.              Минхо хватило той заботы, которой его окружала Верта. Верта никогда не знала мать Минхо, но рассказывала ему о ней как о славном человеке. А еще рассказывала сказки. Ее голос был хорошо поставлен, она умела играть интонациями и прятать в них чувства.              Когда родился Енбок, Верта не оставила Минхо. Она всегда была рядом, чтобы выслушать. Чтобы отругать, чтобы дать совет, чтобы объяснить. Минхо полюбил ее, как она полюбила его.              «Мои мальчики. Мои принцы», — так она называла их с Енбоком, не делая между ними разницы. Быть может, все дело в любви Верты, но Минхо никогда не ощущал, будто Енбок — не единоутробный брат, а Верта — не его мать. Он знал, что своей заботой Верта обеспечивала Енбоку легкую жизнь после того, как Минхо взойдет на трон, но вряд ли Верта прививала ему любовь к брату с этой целью.              Вряд ли она вообще прививала ему хоть что-то. Она просто делала то, что ей нравилось, и то, что она считала нужным. В этом была ее нехитрая мудрость.              Такой Минхо запомнил Верту — хрупкой девушкой с грубыми ладонями и нежными объятиями. Верта всегда стеснялась своих ладоней, которые не удалось залечить даже после стольких лет спокойной жизни, поэтому она носила шелковые перчатки. При дворе шутили, будто королева носит их совсем по иной причине: если кто-нибудь посмеет обидеть кого-то из ее сыновей, Верта снимет перчатку и бросит ее под ноги обидчику, призывая к бою и к ответу.              Минхо считал, что в этой шутке слишком много правды.              Он бросил взгляд на руки Верты. Черные перчатки с золотистой вышивкой. Значит, Верта все-таки собиралась выйти к королю и почтить гостей своим присутствием.              — Ты встревожен, — тихо проговорила она и подступилась ближе, прикладывая ладонь ко лбу Минхо. Они были одного роста, но Верта все равно казалась слишком хрупкой рядом с ним. Морщинки начинали трескаться вдоль уголков ее глаз. — Как себя чувствуешь, милый? Ты весь горишь, — она отстранила руку и надела перчатку обратно.              — Ничуть.              — Утром навести лекаря, — она покачала головой.              — Отец отправил его в Вириду.              — Глупец, — она вздохнула. — Тогда сходи к его ученику. Не сегодня. Завтра. А сейчас лучше приляг.              — Как прикажете, матушка.              — Ехидничать смеешь, — она цокнула языком. — А в глазах — туман.              — Я в полном здравии, матушка.              — Оно и видно, — Верта нахмурилась. — Ну, ступай.              Подолы ее платья зашелестели, и Верта проплыла мимо Минхо, вновь поклонившегося ей. Когда-то Верта казалась ему самым сильным и самым мудрым человеком во всем Флосе — Минхо мечтал стать похожим на нее, когда сядет на трон, и не собирался ровняться на отца. Теперь же Минхо понимал, что Верта была слишком мягкосердечна, а отец — благоразумен. И все же Минхо не терял того уважения и остатков восхищения, которые испытывал к Верте в детстве.              Ее силуэт исчез в коридорах.              Минхо бегло осмотрел каменные стены — на мгновение ему показалось, что тени стали четче. Он знал, что их оживляла лишь крепость выпитого вина, но все же поспешил уйти, спрятавшись от незнакомых абрисов.              Минхо дошел до лестницы. Ее каменные ступени стерлись, и отблески пламени сверкали на валунах, отполированных сотнями тысяч шагов. Ставни были открыты и впускали в себя прохладу майской ночи.              Вскоре Минхо достиг коридоров, принадлежавших только ему. Он обернулся, заслышав какой-то шорох, но понял, что это была всего лишь заплутавшая летучая мышь. Она металась под потолком, шугаясь свечного света. Завтра утром ее поймают и отпустят, но, вероятно, она вновь потеряется и вернется в западню.              Минхо толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел в свою спальню. Он не стал поджигать свечи в подсвечниках. Здесь было достаточно и лунного света, вливающегося в распахнутое окно.              Кровать с высоким балдахином уместилась на небольшой двухступенчатой подставке. Изголовьем она упиралась в стену и делила комнату на две части. Левая — светлая, укутанная лунным сиянием из окна — была отчетлива видна. Правая — скрытая тенью балдахина — казалась теплой, но все же слишком мрачной. Там стояли платяные шкафы и сундуки, покрытые ветвистыми узорами. Полки с рукописями Минхо, со сваленными в кучу свитками и со старыми книгами, обтянутыми грубой кожей, которая пропахла чернилами и деревом. Золотистое тиснение на книгах подстерлось, буквы поблекли и почернели, — и все же не было большей драгоценности, чем эти книги.              Ни золотые и серебряные запонки, ни изящные пряжки и фибулы, ни кольца, которые носил Минхо, ни острые мечи из лучших сплавов, ни подвески с цепями — ничто из спрятанного в сундуках не могло сравниться с ценностью потертых корешков и выписанных вручную страниц.              Минхо знал, что темная часть комнаты пуста, и все же прошелся вдоль нее, освещая свечой каждую тень.              Он вздрогнул, когда услышал громкое биение перьев. Это Фид — его сокол. Фид сидел на небольшой деревянной жерди, приколоченной возле окна. Фид был волен сам выбирать пути своих полетов, но всегда находил Минхо, возвращаясь к нему. Сокол переступал своими желтыми когтистыми лапами по жерди, воротя голову в разные стороны. Его зоркие глаза-бусинки словно тоже выискивали что-то. Фид чувствовал нечто неладное, таящееся на душе у Минхо. Он расправил крылья, во мгле показавшиеся маленькими лунными серпами, и взлетел.              Сел на плечо Минхо, коснулся крылом его затылка и оттолкнулся, неприятно впиваясь когтями в кожу.              Фид вылетел в окно, и ночь замела его следы.              Минхо знал, что скоро Фид вернется. Сейчас он не думал о том, что делает его сокол, куда он отправился на охоту и притащит ли вновь мертвую полевку прямо на перины Минхо.              Минхо думал о словах Джисона.              Джисон спас ему жизнь. По крайней мере, Джисон так сказал. Спас ли он ее в действительности оставалось вопросом, но Минхо не мог отрицать, что кроме беспорядка Джисон творил еще и благо. Однажды он обратил в пепел пущенную на охоте шальную стрелу, которая соскочила с тетивы и почти пронзила грудь Минхо. А прежде он напугал лошадь Минхо, не позволив ей ступить на хиленький мост, который обвалился под следующей же телегой.              Быть может, вино, которое чуть не выпил Минхо, было отравлено? Или Джисон просто решил повеселиться? Иногда он делал так — вводил Минхо в заблуждение своей говорней, чтобы потом вдоволь над ним посмеяться.              Вполне возможно, ему просто хотелось увидеть Минхо в нелепом свете — что ж, пускай подавится этим желанием.              Минхо знал, как не потерять достоинства даже в тех ситуациях, когда о достоинстве и заикаться не стоило. Минхо умел достойно извергать содержимое своего желудка после очередного пира, умел достойно падать с коня в грязь, умел в этой грязи достойно лежать. Умел достойно проснуться полностью нагим посреди королевского сада и достойно получить клевок от Фида.              Возможно, Минхо стоит позабыть о вине на пару недель. Но вряд ли Джисон намекал на это.              Если вино отравлено, Минхо должен выяснить у Джисона, как он об этом узнал. Не Джисон ли подлил Минхо яду, а потом передумал? А если все-таки не Джисон, то кто?              На ум не приходило ни одного имени. Ни одного проступка, за который кто-нибудь захотел бы покарать Минхо. Тогда, должно быть, Минхо карали вовсе не за его деяния.              Минхо размышлял о Вириде. О далекой земле, каждый клочок которой постепенно превращался в могилы. Это была и его ответственность тоже, но сейчас Минхо ничего не мог поделать. Виридой занимался отец.              У Минхо болела голова и чесались руки. Он чувствовал давящую усталость, чувствовал тошноту, но знал, что сегодня беспокойство опять не даст ему уснуть.              Он подошел к окну и опустил канделябр на стол, поставленный вплотную к подоконнику. Минхо видел, как стены замка обрываются перед рвом — вода в нем казалась спокойной и черной. На стенах горели сторожевые огни, а там, дальше, гряда за грядой чернели улицы Арбора. Еще пара часов, и наступит рассвет, а улочки и мостовые наполнятся людьми.              Купцы и местные торговцы, ремесленники и бездельники, зажиточные мещане и нищие голяки — люди всех родов и пород поднимут шум на площадях, и рассвет станет мигом, когда город обретет голос.              Но пока длилась ночь, город оставался немым.              За его пределами тянулись полотна бесконечных полей — эти поля были старыми и неплодородными, поросшими дикой травой, на них пасли скот, но где-то далеко-далеко, за невидимой полосой леса, крестьяне пахали и сеяли, чтобы ранней осенью перепахивать и жать.              Минхо краем глаза увидел блеск в дали — многим правее, чем сердце горизонта.              Там, где обрывались лесные скалы, обрывался и край земли. Море билось о причалы, а на ближайшем острове стоял высокий маяк, оповещавший корабли об опасности рифов. Ночь была столь ясной, что Минхо даже отсюда видел слабые блики предупреждающих огней. Обычно их не разглядеть, но сегодня все облака осели в туманы, и звезды виноградными гроздьями рассыпались по небу.              Так спокойно.              Минхо отступил от окна, не задувая свечи. Завтра от них не останется и огарков.              Он умылся едва теплой водой из таза, поставленного на туалетный столик. Разжевал пару листьев мелиссы, проглотил, ополоснул рот. Скинул с себя одежды и набросил ночную рубаху, забираясь на кровать. Вдруг сделалось холодно, и Минхо скорее укутался шерстяным одеялом.              Голова отяжелела, едва коснувшись набитой лебяжьим пухом подушки, но Минхо ощутил, что нечто в комнате переменилось. Не шевелясь, он глядел в окно едва приоткрытыми глазами.              Свечи потухли. Их погасил ветер.              На подоконнике спиной к Минхо сидел Джисон.              На нем были те же бордовые одежды, что и тогда, когда он притворялся бардом. Его фидл лежал на столе Минхо, и смычок был небрежно брошен поперек струн.              Джисон упирался ладонями в подоконник, а виском — в раму окна.              Ветер вдруг сделался громче, и до Минхо донесся шепот ветвей из королевского сада. Потом все вновь стихло.              Луна продолжала белеть серебром. Джисон оставался неподвижным черным силуэтом в окне. Он тихонько напевал песню из старой-старой пьесы. Песня эта давно уже утратила свои корни, и больше ее не пели перед королем. Она ушла в народ и превратилась в колыбельную, баюкающую детей и их юные тревоги.              — Гонит ветер вещий сон,       Гонит ветер свет лучин,       Гонит день прошедший вон.       Спи без страхов и кручин, — Джисон медленно тянул слова, и его голос, казалось, мешался со звуками ночи.              Свечи в канделябре зажглись, и по стенам поползли теплые тени.              — Гонит пес чужого прочь,       Гонит кошка зло и злость,       Гонит свет дурную ночь       Лишь бы сладостно спалось, — Джисон подобрал ноги к себе и пересел, упираясь теперь всей спиной на раму.              Он продолжал смотреть туда, где Минхо прежде увидел дальний свет маяка.              — Спорят много небылиц,       Злую правду поглотя.       Спи навечно, юный принц,       Убиенное дитя.              Минхо закрыл глаза.              Сон одолел его. Минхо так и не сумел дождаться рассвета. Утром, когда его разбудил предупреждающий стук в дверь, Минхо увидел, что Джисон уже ушел.              Свечи догорели.              Минхо знал, что Джисон ушел прежде, чем первый луч солнца коснулся крыши замка. Он никогда не дожидался утра.              В комнату вошел слуга и поклонился. Минхо знал, что этот слуга был бастардом одного из северных лордов. Испокон веков ко двору короля приставляли всех незаконнорожденных детей, чьи черты говорили о знатности рода, который они посмели осквернить своим появлением.              Узкие раскосые глаза — этот бастард больше походил на отпрыска великого герцога, чем на сына безымянной мещанки. Когда Чонин улыбался, его черты смягчались, а глаза превращались в узкие щелки, и тогда Минхо четко улавливал в нем черты знатного отца.              Минхо нравился Чонин. Он был приветливым, услужливым и беззлобным, но умел сострить и не боялся быть за это наказанным. Быть может, потому, что Минхо никогда не прибегал к чему-то большему, чем просто пожурить или упрекнуть. Да и не позволял никому его трогать.              Чонин это понимал и был благодарен.              — Ваше Высочество, король желает видеть вас у себя, — Чонин подошел к помосту, на котором стояла кровать, и начал суетиться, бегая по комнате и подбирая одежду Минхо. — Это срочно. Кажется, он зол.              — На меня?              — На вести, пришедшие из Вириды.              — Что там?              — Не знаю, Ваше Высочество. Разве ж мне кто докладывает? — Чонин подал Минхо одежду и помог ему, еще сонному, выпутаться из горловины.              — Никто не докладывает, а ты ж все равно везде свой лисий нос просунешь. Ну, не томи. Подсмотрел письмо?              — Да если б мог… Не успел. Но подслушал от дворовых, которые гонца принимали.              — И про что языками чешут?              — Говорят, хворь беснуется. Давеча — вот прошлой ночью — целую деревню выкосила. Почти пол сотни душ.              — Да что, во имя Феры, творится? — зашипел Минхо, наскоро застегивая пуговицы. Чонин уже помогал ему обуться.              — В народе думают, что это все колдовские проделки.              — Чушь, — усмехнулся Минхо, выходя прочь.              — А Канис, ну, тот который псарь, говорит, что не чушь, — Чонин засеменил следом за ним. Его будто и не огорчала далекая хворь, но она разжигала в нем интерес. Чонин ощущал себя в центре чего-то ужасно важного и невероятно занимательного, поэтому навострил уши и все пытался понять, куда и как ему пролезть, чтобы побольше подслушать.              — Последний маг умер еще при моем деде. Люд клевещет на что угодно, лишь бы найти виновника своих несчастий.              — Канис говорит, что некоторые колдуны все еще прячутся в лесах.              — Ты больше с псарями общайся, много нового узнаешь. Да только не полагай, что все новое — верно.              — Если не магия в хвори виновата, то кто тогда?              — Боги. Лишь бы народ решил, что во всем стоит винить их.              — А если не их, то кого же?              — Короля.