meant to be

      Меч достался Минхо от отца.              Одноручный, с серебряной рукоятью, покрытой бычьей кожей, и с тонкой плоскостью лезвия. Им легко было совершать хлесткие удары и легко удавалось колоть. Меч был скован специально для Хитрого Ли, чтобы тот держал его в ножнах во время коронации и во время своей первой свадьбы. Тогда еще никто и помыслить не мог, что будет вторая.              Меч сковали в кузнях Адамаса. Он был мягок внутри, что придавало ему гибкость, и тверд снаружи, что дарило прочность. Легкий и удобный, с изящной крепкой гардой и коротким рикассо. Навершие рукояти покрывал узор, напоминавший опоясывающую его корону. Сама же рукоять была покрыта тиснением: с одной стороны — соколиный абрис, с другой — нежная графика, выводящая короткое «Ферия». Это имя принадлежало матери Минхо — и принадлежало клинку его отца.              После того, как Ферия умерла, Хитрый Ли ни разу не обнажил своего меча. Женившись на Верте, король отдал свой меч Минхо.              Минхо тогда был еще слишком мал, поэтому меч долго хранился в его покоях нетронутым, но как только ему исполнилось четырнадцать, Хитрый Ли приказал заточить меч, отполировать его и сделать новые ножны, подходящие для Минхо.              Когда Минхо впервые сам взялся за рукоять и прочел вытесненное на ней имя матери, Хитрый Ли сказал: «В бою нас хранят имена любимых.»              Хитрый Ли никогда не брал этот меч на битвы.              Минхо не знал матери. Не понимал, любит ли ее, но меч берег.              Он взял его с собой в тот день, когда прощался со всеми. Как он говорил, всего на пару недель, но сам он не знал, на сколько стоило бы проститься.              — Я буду в охотничьих угодьях — в тех, что у Каутса, — пояснил Минхо отцу. — Вернусь к концу июня, или, быть может, уже в июле.              — Ты не можешь бросить здесь все, — король хмурился, сидя за столом в своих покоях.              Верта — собранная и аккуратная, с нежным встревоженным взглядом — сидела на своей любимой софе. Енбок восседал на подоконнике позади отца, чем раздражал короля, но сейчас тот не обращал на младшего сына никакого внимания.              Его заботил лишь старший.              Заботило то, что он слишком не вовремя начал отбиваться от рук. Минхо не мог распознать этого в его взгляде — Хитрый Ли сложно читался, но Минхо слишком хорошо знал своего отца. Отец был с ним искренен — искренен со всеми в их семье — и Минхо знал о его тревогах. Понимал их.              — Ситуация не меняется ото дня ко дню, — Минхо покачал головой. — Все тихо.              — Это пока. Не будь глупцом. Не забывай о предусмотрительности.              — Вы всегда можете послать ко мне птицу, — раздраженно выдохнул Минхо. — Она долетит до Каутса за пару дней, и я вернусь обратно уже через пять.              — Слишком долго.              — Какое дело может оказаться столь неотложным? — тихонько поинтересовался Енбок.              — Моя смерть, — холодно отсек Хитрый Ли.              — Этого не случится, — дрожащим от злости голосом перебила его Верта. — Не говори глупостей.              — Это всего на месяц, — Минхо выжидательно смотрел на отца. На него больше не действовали уловки о скорой кончине или о безумстве короля.              — Он заслужил отдых, — сказала Верта. — Я горда тобой, Минхо, и считаю, что ты вправе выбрать, как ты распорядишься своим временем.              — Отец, матушка права, — несмело вмешался Енбок. — Минхо стоит отдохнуть от дел.              — Я подумаю над этим, — тяжело вздохнул король. — Ты расстраиваешь меня, Минхо. Ты и твои желания. Не ими ты должен руководствоваться. Сейчас у тебя есть возможность ощутить усталость. Возможно, у тебя не будет ее после.              — Поэтому я и прошу об отдыхе сейчас — не позже! Последний глоток свободы — последние дни, когда я могу не думать о государстве. Только о себе. Немного одиночества и тишины. Мне нужно вырваться, нужно куда-то поехать — одному. Это все, о чем я молю. А после я всецело посвящу себя службе стране и ее интересам.              Минхо с тревогой уставился на отца.              По его выражению лица редко удавалось понять, о чем он думает на самом деле. Иногда Хитрый Ли был весел, когда для радости не было причин, и был хмур, когда стоило бы веселиться. Иногда его лицо становилось ничего не выражающей пресной гримасой бесстрастия, и в эти минуты Минхо боялся его — не как отца, но как короля.              — Что скажете, отец? — вкрадчиво спросил Минхо. — Я достоин остатков свободы?              Утром следующего дня Минхо, накинув капюшон и скрыв лицо повязкой из плотного ситца, выехал из Арбора на главный тракт, понимая, что очень скоро придется с него свернуть.              Смолька, истосковавшаяся по дороге, резво взбивала копытами пыль. Минхо не гнал ее. Не торопил.              Путь его действительно лежал через Каутс, но лишь потому, что Минхо предпочел бы сделать небольшой крюк. Он не хотел ехать по главным дорогам Вириды — там, где его уже могли узнать — и не хотел проезжать сквозь земли, сильнее прочих страдающие от Поветрия Ив. Поэтому прежде, чем выехать на северные дороги, тянущиеся вдоль Лесов Феры, ему пришлось взять курс на северо-восток, дороги которого всегда тянулись к скалистым побережьям, не сравнимым с песчаными пляжами юга.              Море на севере было коварным и омывало каменные берега, усеянные мелкой галькой и крупными валунами. Минхо собирался достичь моря за пару дней и переночевать в королевском охотничьем доме в Каутсе, а позже проложить самый верный путь к Лесам Феры.              Страшась быть узнанным в пути, он ехал едва прокатанными дорогами, избегая выхода на тракт.              Зазеленившиеся поля тянулись бесконечными грядами, раздробленными узким полесьем.              Смолька слегка покачивала седло с крепленными к нему пожитками. Минхо краем плаща скрывал ножны, чтобы не пугать редких встречных путников. Какое кому дело, куда держит путь одинокий благородный господин?              Совесть слегка поднывала внутри.              Отец просил, чтобы Минхо разузнал, как живется в Каутсе, есть ли важные вести, здоровы ли некоторые дальние знакомые. Просил доложиться о том, вспаханы ли земли и озеленились ли леса, хороша ли охота и не водится ли странных слухов.              Верта же попросила привести ей снотворных трав, которые собирали местные женщины и сушили способом, неведомым даже Чану. Когда Верта была маленькой и тревожно спала, отец покупал у торговок травяные смеси и заваривал ей. Верта уверяла, что Минхо непременно надо попробовать подобный отвар: никакие королевские яства, по ее мнению, не могли сравниться с тем, что пахнет молодым лесом и еловой хвоей. Это было редким добрым воспоминанием для Верты — драгоценным отголоском хоть чего-то хорошего из прошлого. В последнее время она все чаще задумывалась о былом. Много рассказывала, хотела передать Минхо и Енбоку хоть частичку своей памяти.              Енбок внимал каждому ее слову. Он собирал свою память из осколков чужой. Енбок попросил Минхо привезти ему шкуру самого большого животного, которого он убьет, а если же Минхо удастся всадить стрелу лишь в дикого гуся или утку, непременно привести их перья.              Минхо не знал, что Енбок собирался с ними сделать, но знал, что он сохранит.              Минхо понимал, что ни одну из этих просьб он выполнить не сможет. Вернется с пустыми руками и с пустой головой — если вернется вообще.              Нет.              Он непременно вернется.              Однажды Фера уже соблаговолила ему, значит, соблаговолит и вновь.              Как напоминание ее доброй воли, Фид кружил над дорогой, по которой ехал Минхо, или исчезал, улетая далеко вперед. Позже Минхо замечал его на ветвях, перекинутых через дорогу.              Фид словно уже знал путь.              Он оберегал Минхо. И ему — посланнику Феры — Минхо верил больше, чем себе.              Ближе к вечеру воздух стал гуще и холодней. Фид затерялся где-то в лесах. Солнце просвечивало сквозь вершины пухлых елей. Оно казалось едва теплым и рыхлым из-за затянувших небо полупрозрачных облаков.              На выезде из очередного пролеска от основной дороги узким ручейком заструилась тропа. Путь Минхо следовал по ней, но провести ночь в лесу ему хотелось ровно так же, как оказаться с пустыми ножнами лицом к лицу с Джисоном. Если верить указателю, в течение жалкого получаса можно достигнуть городка с емким названием Фретум, а там Минхо наверняка смог бы подыскать место для ночлега.              Минхо пришпорил Смольку, и та застучала копытами по влажной утоптанной земле.              Солнце едва ли успело пасть к горизонту еще ниже, когда вдали завиднелся деревянный забор, сколотый из сосновых пик. Слегка покосившийся и потемневший, забор скрывал за собой не больше трех десятков плохоньких деревянных крыш.              Здесь — почти посреди леса — густо пахло солью моря, паленой хвоей и рыбой. Прислушавшись, Минхо разобрал гул морского прибоя, и лишь тогда он понял, что по ту сторону поселения за небольшим пролеском скрывалась бухта.              Не въезжая на главную улицу, Минхо спешился и повел Смольку за собой. В больших старых домах горели блеклые огни, трубы выпускали дым печей. Местные жители в плотных льняных рубахах провожали Минхо удивленным взглядом, застыв за своей работой: вилы, нагруженные сеном, зависли в воздухе, и острие топора так и не коснулось полена.              Местные дворы плотно жались друг к другу кривыми заборами и трухлявыми изгородями из тонкого прута.              Место это никак не могло быть городом, стало быть, Фретум располагался дальше, а здесь — на обочине — примостилась небольшая деревенька.              Женщина, стоящая у колодца, перестала черпать воду. Маленькая девчушка, не отрывая взгляда от Минхо, прижалась к ее подолу и спряталась за складками посеревшей ткани. Ее лицо покрывали разводы дорожной пыли, в руках она держала плохонький истрепанный одуванчик. Должно быть, она только вернулась с ближайшего луга.              Минхо хмыкнул. Оправил скрывающий лицо капюшон.              Повел Смольку к колодцу, но та устало опустила голову, и Минхо остановился, встав поодаль от женщины, которая с опаской смотрела за его спину.              Минхо накинул привязь на тоненькую ольху и хотел было подойти к женщине, чтобы спросить, где он оказался, но сгустившийся воздух нарушил вдох.              Солнце исчезло, и жалкие отголоски его света превращали мрак в сумрак.              — Я могу изменить твое лицо.              Минхо вздрогнул, услышав голос Джисона. Так близко. Обернувшись, Минхо увидел, что Джисон стоял позади него.              Давно ли?              Как только солнце потерялось за зыбью стволов?              Рукава рубашки из тонкого муслина перекрывали грубоватые кожаные наручи. Ткань поокруг глубокого острого ворота собиралась мягкими волнами. Ножны и уже знакомый по рукояти меч. Кинжал. Высокие потертые сапоги на грубой подошве.              Колыхание вьющихся прядей. Звон длинных сережек.              Все на миг замерло, позволяя Минхо отпрянуть от Джисона на жалкий шаг, который никогда не смог бы стать спасением.              — Изменить лицо? — опасливо спросил Минхо, озираясь и видя, что женщина уже далеко отошла от колодца и встала около невысокой изгороди.              Она больше не смотрела на них. Присев и подобрав подол, она черпала воду из ведра и умывала девочку. Минхо повернулся к женщине спиной. Нет, слишком далеко. Она не могла их услышать и не могла рассмотреть Минхо из-за вечерней тьмы.              — Вернее, изменить то, как его видят люди, — пояснил ему Джисон, ловя пристальный взгляд. — Ты по-прежнему останешься благородным господином в их глазах, но после вашей встречи, если тебя не видели прежде, после — тоже не признают. Не смогут описать. Не смогут вспомнить.              — Это проклятие?              — Нет, — Джисон рассмеялся. — Легкие чары. Вроде тех, что лежат на мне. Никто и не узнает, что когда-то видел принца.              — Ты сможешь их снять?              — Если не поддерживать чары, они сами вскоре развеются. Ну, решай же.              Минхо, пожав губы, неуверенно кивнул.              Джисон подошел ближе, и Минхо вновь отступил. Уперся в край колодца. Схватился за него ладонями, сжал прохладный влажный камень. Шероховатый.              — Так это «да»? — лукаво улыбнулся Джисон.              — Да, — Минхо ответил тверже и резче, чем ожидал.              Джисон вновь приблизился, вытянул руку.              — Тогда прикрой глаза.              Минхо несмело подчинился. Хотелось подсмотреть, но Минхо боялся, что тогда ничего не выйдет и придется пытаться вновь. Терпеть это снова.              Джисон накрыл ладонью его лоб, и Минхо ощутил нечеловеческий жар его кожи.              — Не открывай, — раздраженно прошипел Джисон.              Минхо сжался.              Рука отнялась ото лба, и по щекам тут же мазнул жар — Джисон скользнул по ним тылом ладоней. Вновь прохлада. Вновь чужие ладони на щеках. Большие пальцы Джисона едва ощутимо опустились на сомкнутые веки. Холод. Правая ладонь опустилась на рот, и Минхо плотно сжал губы.              Услышал шорох. Открыл глаза.              Джисон отступил.              В этот миг Минхо ощутил, как по его лицу пополз огонь — будто он пробирался по руслам мелких артерий и вен. Лицо онемело. Кожу пекло как в июльский полдень. Минхо смотрел на Джисона и не мог пошевелиться. Ждал, пока чары немного отступят.              — Вот и все, — небрежно проговорил Джисон, шмыгнув носом.              Жар постепенно сменился холодом.              — Я не чувствую лица, — выдавил из себя Минхо.              — Это пройдет, — отмахнулся Джисон. — Чары нужно будет поддерживать.              — Снова весь этот ритуал?              — Он ни к чему. Достаточно моего прикосновения, — последние слова Джисон произнес тише, начав озираться по сторонам.              Женщина вытерла руки о подол, встала и вылила остатки воды под куст возле забора. Девочка, бросив ей что-то неразборчивое, тут же бросилась прочь и скрылась за забором. Громыхнула дверь.              Минхо оттолкнулся от колодца и направился к изгородям.              Женщина изумленно застыла, сложив руки на переднике.              — Здравствуй, — сказал Минхо, и она, гордо выпрямив спину, посмотрела на него зашуганным взглядом. — Можно ли напоить лошадь из вашего колодца?              — Здравствуйте, господине, — она поклонилась ему и, немного погодя, отвесила второй поклон Джисону, вновь вставшему за спиной у Минхо. — Уж чего не знаю, того не ведаю. Ступайте, вон, к майеру. Майер, поди, и скажет, что можно, а что нельзя.              — И где этого майера искать?              — А вон в том доме, что на окраине. С коньком на крыше и еловым забором. Как во двор зайдете, окликните — так и найдете.              Минхо обернулся на Джисона проверить, не исчез ли он вновь, но тот продолжал стоять рядом. Однако, обернувшись обратно к женщине, Минхо увидал лишь ее подол, скрывшийся за забором. Она сбежала от незнакомого господина, боясь, что тот вновь начнет ее расспрашивать.              Вернувшись к Смольке, Минхо подцепил ее поводья и повел уставшую лошадь в глубь деревни. Джисон следовал за ним, словно прячась в его тени.              Ночь сгустилась до едва различимых красок.              Оставив Смольку возле елового забора, Минхо вошел через скрипящую калитку и очутился на маленьком дворике. Под окнами росли цветы — не ровня полевым — и привычные запахи деревни здесь, казалось, исчезли.              Дом с покатой крышей и надломленным коньком был столь же стар и невзрачен, как и все местные дома, но казался в разы больше. Два пса, привязанные к растущей в дворике яблоне, залились оглушительным лаем.              — Тише, — шикнул на них Джисон, и те разом умолкли.              — Кто вы? — раздался звонкий женский голос, и Минхо бросил взгляд на крыльцо. Девушка — небольшого роста, с щеками, налившимися румянцем, и крупными ладонями — держала на руках толстого рыжего кота. Ее запястья обвивали браслеты из золотистого янтаря, а юбка из грязно-красного льна была подпоясана широким кожаным ремнем. Должно быть, мужским.              — Мы проездом, — заговорил Минхо. — Хотели до темноты добраться до Фретума, да только не успели.              — До Фретума еще полдня пути, — девушка покачала головой. — Вечно сюда заплутает кто-то.              — Указатель…              — Врет, — перебила его девушка. — Неверное все там. Путь указан до сюдова, а подписали Фретум.              — Мы лишь переночевать хотели, — Минхо подошел ближе к крыльцу. — Мне дела нет, Фретум ли или ваши места. Если найдется одна лишняя перина и крыша над головой, я щедро заплачу, — он достал из кошеля серебряную чеканку.              — Одна? — переспросила она, бросила короткий взгляд на Джисона и грубо усмехнулась.              Джисон шмыгнул носом. Минхо не смотрел на него, но знал, что тот улыбался улыбкой, подобной тем, что Минхо видел в бестиариях на страницах с гоблинами и ограми, бьющими себя дубиной по голове.              — Нам бы с майером переговорить, — попросил Минхо, стараясь сдержать желание закатить глаза.              — Я здешний майер, — девушка усмехнулась. — Кличусь Ретой. Ждите.              Дверь за Ретой закрылась, и Минхо растерянно взглянул на Джисона. До них доносились отзвуки ее звонкого голоса, но разобрать что-то было трудно. Вдруг дверь резко распахнулась и из нее на улицу высыпало четверо мальчишек. Все одинаковые и маленькие, не больше двенадцати лет от роду, да только один другого все же младше. И все похожие на Рету.              Проходя мимо Минхо и Джисона, мальчики, запинаясь, кланялись им и светили своими рыжими макушками. Изумленно посматривали, распахнув свои блекло-зеленые глаза. Рета прикрикнула на них, и все четверо тут же скрылись за забором.              — Братья мои, — хмыкнула Рета. — Они вашу лошадь напоят, накормят и в стойло отведут. Ну, не стойте, господа, — она распахнула дверь, и Минхо осторожно поднялся по скрипучему крыльцу.              В доме пахло теплым деревом.              Рета повела их по бревенчатым коридорам в самую глубь дома. Окон в комнате не было, лишь кривоватый стол, табурет на трех ножках с подразумевающимися четырьмя и дощатый настил с одеялом из сбитой шерсти.              — Милости прошу, — прозвенела Рета. — Быть может, я отыщу еще одно одеяло, если доплатите столько же.              — К чему еще… — Минхо, вдруг вспомнив, обернулся на Джисона — …одно. — Ну уж нет. Джисон может спать, где его душа пожелает, а платить Минхо за него не станет, будь он даже самым богатым человеком в королевстве.              — Серебряная чеканка за одеяло из овечьей шерсти? — Джисон, перебивая его сомнения, уставился на Рету. — Не дороговато ли берешь?              — Будь у вас меньше денег, дороже не брала бы. А так возьму все, что вы сможете отдать, — Рета пожала плечами. — Одежды у вас хороши даже для благородных господ, а кошель под завязку. Не бойтесь. У нас не крадут. Я не позволю. Но за все, за что могу, спрошу плату. Все, как пожелает господин, — Рета развела руками.              — Господин желает ужин и вина, — Минхо, цокнув, вложил в ладонь Реты медную чеканку.              Рета, кивнув, тут же скрылась в тепле коридоров.              — Прохвостка, — довольно протянул Джисон и сел на качающийся табурет. — Тянет из тебя чеканки, будто воду из колодца черпает.              — Мне не жаль отдать ей денег, — Минхо пожал плечами. Он склонился над подобием кровати, расправляя на нем одеяло. Спать можно и укрывшись плащом, лишь бы не на жестком. — Для меня это не много, а в таких краях люди за жизнь ни разу золотой чеканки не увидят.              Минхо поднял взгляд на Джисона. Тот задумчиво глядел куда-то сквозь Минхо.              — Почему тогда не отдал ей золотую? — спросил Джисон.              — Если бы я ей сразу золотом заплатил, — Минхо отстегнул с ремня меч и спрятал ножны под кровать, — то она нам и крынку молока дешевле, чем за золотой, не отдала бы.              — А говорил, что денег не жалеешь.              — Не жалею. Но кто знает, на сколько затянется мой путь. Сколько мне еще придется заплатить? Не остаться бы с пустыми карманами, — он вздохнул. — У любого колодца есть дно, и однажды колодец пересохнет. А колодцы часто иссякают перед засухой.              — Где ты это вычитал? — кисло протянул Джисон, хмурясь.              — По-твоему, я сам не смогу связать двух слов? — Минхо закатил глаза и вновь уставился на Джисона, но тот лишь смотрел в ответ, наполняя свой взгляд ехидной издевкой. — Я нигде это не вычитал. Так говорила моя мачеха. Может, она где-нибудь прочла, — неуверенно проговорил он.              Впрочем, Минхо считал, что Верта узнала об этом сама. На собственном опыте.              Минхо не стал ее расспрашивать.              Он слушал рассказы Верты о ее детстве, и они ему не нравились. Иногда ему становилось страшно. Однажды Минхо спросил у Верты, что было самым страшным в ее прошлой жизни. Она ответила, что сил не оставалось даже на то, чтобы мыслить фразами, а не образами. Она ничего не хотела, ничего не ждала. Просто делала, делала, делала. Каждый день — и все без толку.              Раньше Минхо снились кошмары.              Снилось, что он становится плохим королем, его свергают, но вместо того, чтобы отрубить голову, его впрягают в плуг, как быка или лошадь. В этих снах Минхо тяжело дышал и все, о чем он мог думать, это то, как сделать следующий шаг. Ноги с трудом отрывались от земли, тело не ворочалось, но, когда Минхо все-таки надрывался, ступая дальше, он глядел вперед, глядел назад и видел, что ничего не изменилось. Не ближе, не дальше. Все оставалось прежним, а Минхо продолжал делать бессмысленные шаги.              Эти сны прошли и больше не возвращались, но Минхо помнил их до сих пор и иногда снова увязал в памяти об этих кошмарах.              Раздался стук в дверь.              Минхо и Джисон переглянулись.              Рета звала их.              Небольшой дубовый стол, приставленный к стене напротив кухонной печи, казался теплым на запах и ощупь. Джисон сидел напротив Минхо и лениво потягивал вино из жимолости. Рета подала к столу наваристую похлебку из ячменных зерен, молодого гороха и хека. Грубо порубленная рыба норовила припрятать в своем мясе кость, которая легко могла бы поцарапать глотку. Минхо вылавливал рыбу ложкой и отделял мясо от костей, складывая хековские косточки на край стола, а мясо — в отдельную плошку.              Света свечей едва ли хватало, но здесь — на севере — даже в самом бедном доме могли позволить себе масляную лампу, наполненную обработанным жиром. Ее пламя было ярче пламени свечей, и оно колыхалось в сети глиняных узоров.              — Еще вина! — вдруг воскликнул Джисон, и в кухне появилась недовольная Рета. Она наполнила его чашу, после чего подтащила табурет к столу и уселась. Уставилась на Джисона и Минхо.              — Откуда вы?              — Из столицы, — уклончиво ответил Минхо, прекращая чистить рыбу и переводя все внимание на Рету.              — И что же вам — из столицы — понадобилось в наших краях?              — Хотим добраться до охотничьего домика моего отца. Не боле.              — А… — разочарованно протянула Рета. Хмыкнула. Обтерла одну из стоявших на столе чаш и тоже налила себе вина. — Но в Фретум вы все-таки загляните. На вторую ночь после этой в Фретуме празднуют Волчью Среду. Город расцветает. Рынок разрастается, приезжие музыканты разыгрывают сценки, а на торговые улицы стекается народ со всех окрестных деревень.              — Стало быть, и ваши люди?              — Не в этот раз, — Рета покачала головой. — Нам и привести-то будет нечего. Самим бы прокормиться.              — Неужто рыба перевелась.              — От этого Фера уберегла, — вздохнула Рета, залпом осушая чашу и с громыханием опуская ее на стол. — Но наши лодки не могут выйти в море.              — Буря?              — Нет, — гортанно протянула Рета. Усмехнулась. — Нечто похуже. Бурю можно переждать, а это…              — Не томи же, — раздраженно проговорил Джисон. — Раз сказала, поясни до конца.              Минхо бросил на него недовольный взгляд — было видно, что Рета хотела рассказать о своей беде, но боялась и не знала, как подступиться и есть ли в этом толк. Взгляд Минхо скользнул ниже, на стол, к плошке, которую он заполнял мясом хека. Но плошка была пуста, а губы Джисона расплылись в довольной, сверкающей жиром улыбке.              Все сожрал.              Подчистую.              Будут ли боги корить Минхо, если он все же убьет его?              Минхо отпил из своей чаши, нервно прикрывая глаза.              Рета тем временем собралась с силами.              — Вы не поверите мне, пока сами это не увидите.              — Я повидал такое, что поверю каждому, кого иные назвали бы сумасшедшим, — вздохнул Минхо.              — Наши лодки тонут, и теперь рыбаки боятся выйти в море. Да я бы и не пустила, — несколько погодя заговорила Рета. — В прошлый месяц погибло пятеро рыбаков. Мой отец. Мой старший брат. Мой муж. Двое из рыбаков оставили семьи, в которых не успел родиться мальчик. Я всю жизнь провела здесь. Я знаю, как ведет себя лес, когда слышу шелест листвы. Я знаю, что чувствует море, когда вдыхаю соленый ветер. Я люблю эти места. Они изменились. Они хотят нас погубить. Если ничего не изменится, леса и берега опустеют.              — Отчего тонут лодки?              — От лап чудовища, — невесело усмехнулась Рета. — Сама я видела лишь, как погиб мой муж, но если вы спросите каждого в нашей деревне, вам расскажут то же, что я. Лодки отплывают с пристани, покидают причалы и привычным путем идут к центру бухты, чтобы забросить неводы. В тот день… В тот день вода была спокойна, но вдоль берега расползся туман, и я не смогла рассмотреть ничего большего, чем силуэты. Быть может, оно к лучшему. Я видела, как из воды вытянулось нечто черное и прижалось к бортам лодки. Перекинулось через них. Лодка начала раскачиваться, а затем перевернулась, и черные лапы утащили ее вслед за собой на дно. Прежде мой муж был ныряльщиком. Он умел плавать. Все здесь умеют. Но это никого не спасло.              Рета наполнила свою чашу и залпом осушила ее, громко кряхтя.              Минхо молча и будто нехотя опустошал плошку с похлебкой, хотя живот стянуло от голода. Он не хотел издавать лишних звуков и привлекать к себе внимание Реты.              Она горевала.              Она злилась.              Злилась на себя, и Минхо понимал ее злость.              Должно быть, прежде здешним майером был ее отец. Когда его не стало, майером назначили ее брата. Когда и тот погиб, положение майера перешло к ее мужу. А после к Рете, которая и помыслить не могла, что когда-нибудь на нее свалится эта ответственность.              Женщины северных морских земель всегда занимали несколько странное место.              Их редко подпускали к высоким должностям, они не покидали родные города и деревни, никогда не надевали юбки выше щиколоток и не брали в руки меч, лук или топор. Они не разводили огонь даже в домашних печах, не седлали лошадей и не обучались тому, как направить парус, чтобы он подсобил в пути. Так сложилось еще в те века, память о которых уже стерлась.              Негласные правила, передаваемые из уст в уста, из разума в разум.              Они были так же незыблемы, как и заветы предков о голосе женщины в доме. Муж не перечил жене, брат не перечил сестре. Мать решала, на ком должен жениться ее сын, а отец не мог сказать и слова против. Мать старалась выбрать ту невесту, которая решилась бы прислушаться к мужчине. Женщины распределяли обязанности, заправляли хозяйством и деньгами, могли не выпустить мужа, могли заставить его уйти.              Внутри семьи главной оставалась женщина и ее слово, которое переставало весить хоть что-нибудь, когда его произносили чужим людям. Незнакомцам не было дела, кто чей сват и брат. За порогами домов и дворов голос женщины превращался в вой неразумного существа, к которому не было смысла прислушиваться.              Их не брали в расчет, смотрели свысока или предпочитали вовсе не обращать внимания. Мир за пределами домов принадлежал мужчинам, и женщины были в нем лишь случайными нежданными гостями.              Жены шли по улицам на шаг позади мужей.              С таким положением дел женщина-майер была чем-то из ряда вон выходящим, но эта должность испокон веков оставалась неотрывно связана семейной кровью. Никто из младших братьев Реты пока не мог его принять.              Минхо не знал, воспринимали ли ее всерьез. Не знал, как относились к ее словам все те люди, за которых она теперь была ответственна. Прислушивались ли? Смеялись ли? Слышали ли ее?              Теперь никто не мог за нее вступиться, и любой мог расхохотаться ей в лицо. Рете пришлось стать главной, когда на деревню свалилось несчастье, и, должно быть, теперь все ждали, что она разрешит проблему, или напротив — ожидали, что женщина этого сделать не сможет.              Минхо поднял взгляд на Рету.              Та устало перекатывала остатки вина на дне чаши. Вдруг раздался громкий мальчишеский смех, и Рета, ругаясь, подорвалась с места и ушла успокоить братьев.              — Это кто-то из ваших магических тварей? — спросил Минхо, глядя на задумчивого и пресно-улыбчивого Джисона.              — Скорее всего, — хмыкнул он, оперевшись локтями в стол и сложив ладони на щеках. — Я чувствую здесь остатки магии, лишь слабые ее отголоски. Но, вполне вероятно, потому, что чудовище живет под толщей воды. Не скажу, что именно за тварь.              — Описания недостаточно, — Минхо кивнул. — Да и в бестиариях я видел немало морских тварей. Узнать бы, как именно выглядело чудовище.              — Хочешь расспросить местных?              — Лучше взглянуть самому, — пробормотал Минхо.              — Пропустишь день — и мы можем не успеть помочь твоему маленькому слуге, — усмехнулся Джисон.              — На подъезде к Каутсу срежу путь через лес, — оборвал его Минхо. Замолчал. Встал. Оперся руками на стол, глядя на Джисона. — Нет, ты прав. Мне нужно идти.              — Куда?              — К берегу. Попробую выманить чудовище.              — И что ты будешь делать, когда узнаешь, как оно выглядит? — Джисон смотрел на него снизу вверх, пока Минхо задумчивым взглядом изучал срезы на деревянном столе.              — Постараюсь вспомнить, встречал ли я это чудовище в бестиариях и, если читал о нем, припомнить хоть что-нибудь.              — Тебе будет легче от этого знания?              — Легче? — Минхо, усмехаясь, выпрямился. — Само собой. Проще бороться с врагом, когда тебе известны его слабости. Я постараюсь одолеть эту тварь.              — Это займет время, — Джисон покачал головой. — Мне напомнить о твоем слуге? О Чонине? — он растянул его имя, выделил, выплюнул. — Ты можешь не усп…              — Да что ты заладил, — зашипел на него Минхо. — И без тебя знаю. Но здесь — здесь тоже люди Флоса. И я хочу попытаться им помочь.              — Самоотверженный король? — Джисон цокнул языком. — И долго ли ты просидишь на троне? Если вообще сядешь на него.              — Сяду, — холодно проговорил Минхо. — И мои подвиги отразятся на стенах дворца.              — Я стер твое лицо, — Джисон покачал головой. — О твоих подвигах никто не вспомнит.              — Это не столь важно. Король решает, что о нем вспомнят люди. Король пишет историю. Король оставляет ее потомкам. И когда я перед смертью увижу свой гобелен, мне не станет стыдно за ложь, потому что все, что отразится в оставленной мною истории, будет правдой.              — Так ты упустишь время? Останешься здесь?              — Останусь, пока по крайней мере не попытаюсь убить эту тварь, — он фыркнул и вышел в коридор, на стенках которого теперь осела тишина.              Минхо вернулся в комнату и закрепил ножны обратно.              — Ты правда пойдешь сейчас? — Джисон замер в проеме.              — Бестиарии говорили, что магические твари любят ночь, — Минхо пожал плечами, смерил Джисона взглядом и, не дождавшись ответа, вышел из комнаты, задевая Джисона плечом.              В нем говорили вино и то странное чувство, которое Минхо ощутил, увидев тело амфисбены. Клокочущая радость, разрывающая грудь. Гордость вперемешку с едким счастьем. С ощущением нечеловеческой силы в своих руках.              Минхо вышел из дома и увидел Рету, которая сидела на крыльце и гладила свернувшегося на ее коленях кота. Кот тут же спрыгнул с них и, коротко проведя хвостом по ногам Минхо, начал тереться о ноги вставшего за его спиной Джисона. Джисон присел и начал наглаживать громко замурчавшего кота.              — Вы решили все-таки продолжить путь? — напряженно спросила Рета, бросив взгляд на меч Минхо.              — Боюсь, он слишком пьян для этого, — рассмеялся Джисон.              — Покажи мне, где у вас причал, — попросил Минхо, не обращая внимания ни на правдивую едкость Джисона, ни на удивленный взгляд Реты. — Я хочу взглянуть на ваше чудовище. И, возможно, оставить этот меч в его глотке.              Кот недовольно мяукнул, и Минхо, обернувшись, увидел, что Джисон перестал его гладить. Теперь он обеими руками зажимал себе рот и театрально делал вид, что пытается не засмеяться.              Но Минхо слышал его глухие смешки.              Сейчас Минхо не было страшно, несмотря на то, что перед глазами застыли изображения морских чудовищ из бестиариев — огромные, неповоротливые, склизкие и непробиваемо-сильные.              Минхо их не боялся.              Минхо злился.              Его выводил из себя смех Джисона, выводила из себя его уверенность в том, что у Минхо ничего не получится. Джисон считал Минхо недостаточно сильным, считал его смехотворным. Жалким.              Минхо не мог позволить ему думать, будто все это правда.              От страха слабели руки, от злости рождалась сила.              Минхо считал, что на этот раз силы хватит. Он сжал руку на рукояти меча. Рета вздрогнула.              Встала, отряхнула подол и, велев следовать за ней, повела их к берегу.