meant to be

      Когда сквозь кроны забрезжил рассвет, Минхо и Джисону пришлось ненадолго остановиться. Джисон что-то зашептал Буяну, склонившему свою голову к его груди, а потом поднялся ветер, и Минхо зажмурился, когда порыв полоснул по лицу. Открыв глаза, Минхо понял, что Джисон уже ушел.              Минхо вновь оседлал Смольку и пришпорил ее. Буян послушно понесся вслед за ними, и вскоре Минхо пришлось сбавить ход, чтобы тот мог поспевать следом.              Фид не отлетал далеко, но ближе к полудню взмыл над лесом, а после закричал что-то на своем птичьем и бросился обратно к Минхо. Когда лес остался позади, узкая дорога, по которой ехал Минхо, вывела его к широкому тракту, упирающему в распахнутые ворота города.              Он достиг Иктуса.              Минхо доверял чарам Джисона, и все же он накинул плащ на голову и опасливо озирался по сторонам. Он не хотел, чтобы его признал хоть кто-то — будь то друг короны или ее враг. Теперь каждый казался ему неприятелем.              На оживленной дороге толкались мужики, пытаясь разделить два каравана груженых лошадей. Мимо пронеслась карета с легкой позолотой, а после — трое вооруженных рыцарей. Утомленные палящим солнцем мужчины и женщины брели по вытоптанной земле, и вздымающаяся копытами пыль оседала на их грубых одеждах.              Минхо проехал мимо телеги, в которой плотными рядами уместились глиняные горшки. Проехал мимо телеги, скрипящей под тяжестью сваленных на ней корнеплодов, мимо телеги, груженой тканью, мимо телеги, полной запылившейся ботвы, видимо, прикрывавшей нечто ценное, спрятанное под ней. Мимо лошадей и ослов, навьюченных травами, мимо подранной ребятни и пары уставших солдат.              У стен города все заполонили торговцы, но Минхо знал, что ничем ценным здесь обзавестись было нельзя. Все настоящие богатства — все дельное — таилось в лавчонках, спрятанных за стенами, а здесь стояли лишь те, кто надеялся заломить цену за бестолковые настои.              Буян громко заржал и едва не затоптал кого-то из толпы, кто попытался схватить его за сбрую и увести. Совсем юнец, не старше Чонина. Видать, приметил, что нет всадника.              — Пошел отсюда, — гаркнул Минхо и, отодвинув полы плаща, показал рукоять меча.              Юноша тут же метнулся обратно в толпу. Буян прижался ближе к Смольке.              Минхо въехал в город, и Смолька тут же замерла, остановившись перед старухой, укутанной в холщовый плащ. Через шею ее перекидывалась крепкая веревка, за которую была подвязанная небольшая доска из красной ольхи. На доске, выложенные в неровные ряды, лежали маленькие разноцветные мешочки, перевязанные пеньковыми нитями.              — Вы проездом у нас, господине? — потянула старуха, цепляясь взглядом за фибулу плаща. — Купите у меня трав, господине, — она впилась в Минхо молящим взглядом. — Тут и для сна хорошего, и для бодрости, и для здоровья ладного. Нигде таких больше не купите. Только у нас, на севере — там, где травы густые и леса зеленые.              Минхо замер. Задумавшись, спешился.              Он не мог привести отцу много вестей, не мог привести Енбоку даже пичужку, но мог хотя бы Верту обрадовать теплым отваром. И, вероятно, тогда совесть перестала бы вгрызаться ему в глотку.              — Для отваров твои травы? — спросил Минхо, взяв в руки один из мешочков и покрутив его в ладонях. Женщина с тревогой наблюдала за ним, будто боялась, что Минхо не вернет ей товар, так еще и не заплатит, поэтому Минхо опустил мешочек обратно на дощечку.              — Для чего пожелаете, господине, — словно опасаясь смотреть на Минхо, старуха впилась взглядом в гранатовый глаз сокола на фибуле. Видать, заприметила, что господин обеспеченный и заплатить может сполна.              — А что ж ты посоветуешь?              — Для сна есть сборы, — она показала на мешочек грязно-синего цвета. — Тут и душица, и тимьян, и трава донная. Уснете как дитя в люльке. Или вот — в пути славно будет, — старуха коснулась зеленоватого мешочка. — Здесь зверобой и маралий корень, и майская роза, и много чего еще. Если выпьете перед дорогой, то спать совсем не захочется, а взгляд станет четким и удар — метким.              — И того, и другого давай, — махнул Минхо на нее рукой.              — Медную чеканку, — старуха протянула к нему руку. — За каждый.              Минхо усмехнулся. Вложил ей в ладонь три чеканки и взял с дощечки один синий и два зеленых мешочка. Старуха тут же скрылась в толпе — то ли пошла кого еще побогаче выискивать, то ли испугалась, что Минхо передумает.              Минхо же было не до того.              Он провел в пути целую ночь, и теперь все, чего он хотел, — лишь пара часов сна. Нога по-прежнему слегка поднывала, но не кололась болью, и Минхо решил, что рана может подождать еще чуть-чуть.              Он шел по городу, ведя за собой Буяна и Смольку, пока не остановился около постоялого двора. Заплатив, он скинул обе сбруи местному мальчишке, выдающему себя за конюха, и, не тратя времени на похлебки, спрятался в своей комнате с низким грузным потолком, тут же завалившись на кровать.              Глаза сомкнулись сами собой, и все тревоги рассеялись в тот же миг, в который Минхо проваливался в сон.              Ему снилась дорога, снилась ночная мгла и снился голос Джисона, который начинал тихонько петь, когда Минхо позволял лошадям сбавить скорость и отдохнуть. Они ехали через бескрайнее поле — там, где оно, казалось, кончалось, начиналась новая гряда. Зеленые травы струились под тяжестью ветра, и незрелые колосья склонялись к земле, чтобы выпрямиться вновь, а сквозь их шелест пробивался голос Джисона — стоило ему проехать мимо гряды, как та тут же увядала, становясь угольно-черной, или созревала, золотясь, — и зерна сыпались о земь. А впереди шелестело зеленое море, и Минхо чудилось, что он слышит прибой.              Его пробрал озноб, и Минхо вздрогнул.              Сел на кровати.              Сквозь небольшое окошко пробивались скрип телег и отголоски мальчишеских голосов. Просачивался янтарный свет заходящего солнца.              Вскоре Джисон должен был вернуться.              Минхо бросил короткий взгляд на рану, стараясь о ней не думать. Чары спадали и боль возвращалась. Минхо натянул сапоги, рубашку и котарди. Повесил на пояс меч и кошель, спрятался под плащом и спустился вниз, в трапезную. Сел на краю стола, отвернувшись спиной к остальным гостям, и велел хозяйке принести ему чего-нибудь понаваристей.              В трапезной, кроме пожилой хозяйки с редкой седой косой, собрались одни мужики. Они горланили и громко ругались, по-дружески ударяя друг друга по плечам и проливая содержимое чаш — должно быть, эль или медовое вино. Хватая по очереди короткий клинок, они метали его в деревянную стену, соревнуясь, кто четче попадет в центр нарисованного углем круга.              Минхо, краем взгляда оценив ситуацию, прикинул победителя и отвернулся к своему столу.              Ему подали пшеничную краюху, просяную кашу и жареную утку — Минхо не ел так долго, что пресная еда показалась ему чем-то сродни тем яствам, что подавали на пирах в Арборе.              Хмель был крепок, но разбавлен медом.              — Эх, неправильно вы бросаете. Промахиваетесь чаще, чем благородные господа, когда льнут к своим женам, а заделывают бастардов.              Минхо подавился последним глотком.              Развернувшись, он увидел Джисона, который, распихивая локтями усмехающихся бугаев, выхватил у одного из них клинок и встал прямо перед мишенью, отойдя от нее так далеко, как только мог. Отступая назад, Джисон запнулся о скамью и повалился на пол под дружный гогот — прямо к ногам Минхо.              Джисон сделал вид, что не заметил его. Минхо не делал вида, что не замечает Джисона, и хохотал вместе со всеми.              — Покажи. Покажи-ка, — подначивала его толпа, не прекращая смеяться.              Джисон поднялся на ноги, оправил свою блузу и растрепавшиеся рюши.              — Покажу, а вы глядите, — он шмыгнул носом и легко прокрутил рукоять клинка вокруг ладони. Не останавливая движения, он замахнулся и метнул клинок, который воткнулся в стену так глубоко, что по бревну пошла трещина, а лезвие вонзилось в древесину до рукояти — точно в центре, как Джисон и обещал, бахвалясь.              Все на миг затихли, уставились на Джисона.              Хозяйка таверны, ахнув, треснула его деревянным подносом по затылку, и снова поднялся хохот.              — Не ругайся, девица, — Джисон сделал шаг в сторону, уворачиваясь от второго удара. — Тот господин за все заплатит, — и он указал пальцем на Минхо.              — Ах ты сучье отродье, — Минхо отобрал у хозяйки поднос и замахнулся, бросая его в Джисона. Джисон увернулся, и поднос раскололся на мелкие щепки.              — И поднос оплатит, — пообещал Джисон, плюхаясь на скамью по другую сторону стола от Минхо.              Раскрасневшаяся злая хозяйка уже протянула ему руку, и Минхо с величайшим недовольством вложил в нее серебряную чеканку. Он не хотел злить местных и привлекать к себе еще больше внимания, но Джисон, кажется, заимел обратную цель.              Он закинул ноги на стол и, взяв чарку Минхо, протянул ее хозяйке. Та ловко наполнила чарку до краев.              — Добротный у вас хмель, — отпив, сказал Джисон, и хозяйка, бросив на него ядовитый взгляд, тут же побрела к остальным трапезникам, чтобы услужить им. — Не злись, вороненок, — Джисон опустошил остатки чарки одним глотком, — я ведь знаю, что твой кошель еще полон.              — А твой рот скоро станет полон земли, если ты его не заткнешь, — прошипел Минхо.              — Пока мои слова выводят тебя из себя, я не собираюсь затыкать свой рот. И полагаю, что ты все еще не сможешь заткнуть его за меня, — Джисон оттолкнулся от стола и поднялся. — Пойдем. Пора показать тебя лекарю.              — Ты нашел кого-то? — Минхо встал за ним следом, и они вышли с гостевого двора. Фид, прежде сидевший на крыше, метнулся к нему в руки и сел на предплечье.              — Поспрашивал местных.              — Этих? — Минхо закатил глаза, склоняя голову в сторону гостевого двора.              — Не их. Хозяйку. Такие всегда знают, куда стоит пойти.              Джисон вывел его на затемнившиеся улицы. Город совсем утих, и только откуда-то из центра, где полыхал осветительный огонь, доносились возгласы и крики.              Они прошли мимо деревянных хибар в несколько этажей, мимо каменных домиков с накренившейся крышей и косыми мансардами, мимо пыхтящих печных труб. Спустились с холма по узкой улочке, вновь поднялись — Джисон замер. Взобрался на крыльцо трехэтажного дома, половина которого стояла плотно на земле, а вторая же, слегка накренившись, опиралась на деревянные столбы, опускающиеся в овраг.              Джисон огляделся по сторонам и постучал в дверь с кривой чугунной ручкой. Дверь отворилась — будто сама по себе — но в глубине темного коридора Минхо заметил бледное женское лицо.              Джисон вошел внутрь, и Минхо прошмыгнул вслед за ним, позволяя Фиду взобраться на свое плечо.              В полулунном свете Минхо едва ли мог разглядеть черты чужого лица — лишь мертвенно-бледная кожа, нездоровая худоба и длинный узкий нос. Девушка была одета в плотные шелковые одежды, совсем не подходящие этому месту, но под стать ее лицу и пустому лисьему взгляду. Она была причудливо высокой — многим выше Минхо. Длинные руки и ноги казались болезненно худыми.              — Ты лечишь? — спросил Джисон.              — Врачую, — ответила она и бросила на Минхо короткий взгляд. — Оставьте птицу за дверью.              Минхо нехотя снял Фида с плеча и провел рукой по его спине и крыльям. Приоткрыв дверь, выпустил его в ночной город — Фид вспорхнул и уселся на крышу соседнего дома.              — Три медных задатком и серебряная после, — потребовала знахарка.              Минхо аккуратно вложил в руку девушки три чеканки. Она сжала их в кулаке, медленно согнув свои длинные, почти паучьи пальцы и повела вслед за собой, куда-то вниз по узкой темной лестнице, стремившейся в часть дома на подпорках.              Минхо следовал за знахаркой, Джисон следовал за Минхо.              Они оказались в комнатушке, угол которой закоптился от ламп и свечей. Повсюду были расставлены тлеющие лучины, три свечи стояли в подсвечнике на небольшом столе, возле которого расположилась узкая лежанка.              — Садись, — приказала знахарка Минхо, и тот послушно опустился на лежанку. Напротив него в криво сложенной печке тлел огонь.              Джисон встал в углу, в отдалении от всего происходящего и от полок, полных склянок и сушеных трав. Он поглядывал на Минхо, скрестив руки на груди и оперевшись спиной на стену.              — Покажи, — знахарка склонилась над Минхо. Ему показалось, что потолки были слишком низки для нее.              Минхо снял сапог и неловко спустил штанины. Размотал повязку, которой минуло уже не меньше суток. Знахарка поморщилась, увидев воспаленную кожу и листья тысячелистника, спавшие с раны и обнажившие ее.              — Ты ему помогал? — спросила она у Джисона и дождалась его кивка. — Дельно помог. Да только зря вы столько тянули. Посмотрю, что можно сделать.              Знахарка подошла к полкам и принялась выискивать склянки, переставляя их после на стол.              — Все плохо? — спросил Джисон, подходя к Минхо и глядя на его ногу. Стоило только знахарке вновь отвернуться к полкам, как Джисон тут же накрыл рану Минхо горячей ладонью, и боль отступила.              — Не так плохо, как могло бы быть, — знахарка взяла последнюю склянку и взболтнула ее, проводив нахмуренным взглядом Джисона, который снова забился в свой угол. Взяла крупный серебряный наперсток, она наполнила его до краев мутно-багровой жидкостью из склянки. — Пей.              — Что это? — Минхо недоверчиво покосился на наперсток, после — на Джисона.              — Настойка из сонного мака. Она дурит до сна и снимает боль, — пробормотал он, и знахарка кивнула. — Можешь не давать ему, — сказал Джисон знахарке. — Он справится и без этого.              — Ты обработал его рану, но все же желаешь ему зла и боли? — спросила она, бросив на Джисона холодный взгляд.              — Ему не к чему твой мак, — грубо ответил Джисон.              — И не к чему лишние страдания. Он терпел сутки, прежде чем оказаться здесь. Хватит с него боли. Пей, — обратилась она к Минхо. — До дна.              Минхо принял наперсток из чужих рук и залпом вылил его в глотку. Знахарка напоила его еще пятью такими же.              Она взяла ступку и плошку, растолкла цветы пролеска, обтерла ими свои руки и ногу Минхо. Смыла остатки цветочного сока чистой водой.              Минхо откинулся на стену, прикрыл глаза.              Голова отяжелела, закружилась. Комната стала теплей.              Минхо услышал чьи-то шаги — должно быть, Джисон. Он ступал бесшумно, а знахарка скрипела половицами. Послышался шорох.              Джисон сел на лежанку — почти рядом, но достаточно далеко, чтобы не беспокоить своими прикосновениями.              Знахарка что-то тихо говорила — Минхо не мог разобрать чужих слов. Ее тон был поучающим, нарочито расставленным и четким. Она говорила Джисону о Минхо — объясняла, как ухаживать за раной.              Минхо не знал, сколько времени прошло, но, когда мысли окончательно скомкались и жар отступил, он почувствовал чужие руки, дотронувшиеся до его кожи.              Он ощущал, как знахарка касалась — уверенно и аккуратно. Как раскрывала его рану, как плотно смыкала ее, накладывала травы, обматывала, сдавливала и, наконец, отступила.              Боли не было.              Мысли перемешались.              Минхо сполз вниз и рухнул головой на лежанку, слегка приоткрыв глаза. Знахарка смотрела на него сверху вниз, а после перевела взгляд на Джисона.              — Ко мне скоро вновь придут. Вы должны уйти.              — Ты опоила его маком, — Джисон покачал головой. — Хочешь, чтобы я вывел его на улицы?              — Мне все равно, куда вы пойдете, — знахарка нахмурилась. — Я даю вам не более четверти часа, а после и тени вашей здесь не жду.              Она начала прибираться, расставляя склянки обратно на места, а после вновь зависла над лежанкой, на этот раз сразу обратясь к Джисону.              — Плати, — потребовала она.              Джисон, недовольно закряхтев, наклонился к Минхо и потянулся к кошелю, привязанному к его ремню. Минхо попытался скинуть его руки, но вся сила куда-то ушла, и Джисон, развязав узелок, достал из кошеля серебряную чеканку. Оправил плащ Минхо, прикрывая им кошель.              Довольная оплатой знахарка вышла прочь, вновь напоминая про время.              — Ты можешь ее усмирить? — спросил Минхо у Джисона. Язык казался слишком сухим.              — Хочешь, чтобы я применил магию на другом человеке? — спросил Джисон, усмехнувшись. — Разве ты не против чар?              — Примени, — потребовал Минхо. — Мне нужно еще время, чтобы оправиться, — он сильно зажмурился, а потом расслабился. Перед глазами поплыли блики. — Чаровник ты или нет?              — Чаровник, — кивнул Джисон. — Но кто тебе сказал, что я буду использовать свои чары по твоей указке?              — Ты уже помогал мне.              — Это была моя воля, а не твое желание. Теперь же ты, должно быть, считаешь, что я буду пускать чары в дело каждый раз, когда тебе только вздумается, — Джисон усмехнулся.              — Ты не упросишь ее оставить нас? — Минхо, цепляясь за стену, постарался сесть прямо.              — Не упрошу, — Джисон покачал головой и встал с лежанки. Наклонился, чтобы поднять сапог Минхо, и запустил им в него. Сапог врезался Минхо в грудь. — Нам не стоит здесь оставаться. К этой знахарке тайно ходят неблагочестивые и благородные люди. Мы не знаем, кто придет к ней следующим. Да и тебе лучше сразу лечь, чтобы отоспаться. Пойдем, — Джисон холодно посмотрел на Минхо.              Минхо нехотя натянул сапог — криво-косо — и встал, отталкиваясь от стены.              Пошатываясь, он вышел из комнаты и вернулся к темному коридору. Джисон, упрекая, подгонял его.              Они вышли на улицу, и Минхо тут же ощутил, насколько свеж был воздух здесь и насколько затхл внутри. В доме знахарки пахло хворью и смертью. Улицы пахли дождливой ночью.              Фид, видать, так и не дождался Минхо.              Его тени не нашлось ни на одной из крыш.              — Срежем через центр, — сказал Джисон.              Минхо кивнул.              Его необъяснимо манили восклики людей и отголоски света. Они медленно побрели вдоль домов с потухшими омертвевшими окнами. Вскоре голоса стали громче, на стенах домов заиграли тени и блики, а улицы оказались не пусты.              Минхо и Джисон вышли к небольшой площади, посреди которой раскинулась театральная палатка. Труппа бродячих актеров скрылась под разноцветным навесом, выцветшим от солнца и усеянным заплатками, пришитыми грубыми неровными стежками.              Играла музыка.              Лютни мешались со скрипками и гудящими трубами.              Толпа, окружившая шатер, состояла из хмельных мужчин и детей, сбежавших из родительских домов. До Минхо долетали отзвуки женского голоса, сменявшегося роем мужских голосов — артисты пели о чем-то, чего Минхо не мог расслышать, и толпа удивленно ахала, застыв с выражением ужаса и печали на размытых тенями лицах.              Мелодия казалась Минхо знакомой.              — Хочу взглянуть, — пробормотал он.              — Твое право, — Джисон пожал плечами, глядя на то, как Минхо принялся протискиваться сквозь толпу. Джисон же, едва к ней подойдя, спокойно прошел мимо людей, расступавшихся перед ним. Минхо, заметив это, нагнал его со спины и пошел следом.              — Чары? — спросил Минхо, наклоняясь к его уху.              Джисон лишь обернулся и бросил на него короткий хитрый взгляд. Еще пара шагов, и они встали в первом ряду. Минхо, схватившись за предплечье Джисона, оперся на него, оседая на землю, чтобы сделаться чуточку ниже и позволить стоявшим за ним детям увидеть все, что происходило на пыльной сцене.              — Злом мой милый окроплен,       Как святыней в прошлом я.       Силой страшной наделен —       Долгожданное дитя, — женщина в медной короне и в длинном синем платье, вышитом желтой нитью, пела трагично высоко, смотря куда-то за крыши домов. Она прижала руки к груди, отчаянно изображая страданье, которое от ее стараний не казалось менее фальшивым. И все же толпа, затаив дыхание, внимательно слушала ее.              Возле женщины на груде старых разноцветных перин лежал юноша, одетый в потертые сапоги с некогда хорошей подошвой и в котарди из той же ткани, что платье женщины. Глаза его были закрыты, голова мирно покоилась на потертой подушке.              — Кто это? — спросил Минхо у одного из детей.              — Принц, — ответила ему девочка. — Он спит.              — Смерть дрожит в его руках,       Жизнь трепещет перед ним.       Он мой мир, и он мой страх,       Станет он непобедим, — продолжала женщина, переведя взгляд на толпу и нахмурив брови. Тон ее стал грубее, она старалась поймать взгляд каждого и внушить отчаянье.              — Я просила у морей,       Чтобы сын мой был рожден       Всех глубин в разы мудрей       И как паводки силен, — женщина взглянула на юношу и коснулась губами его лба.              — Я просила у огня       Счастья матери седой:       Чтобы сын был у меня       С яро-жгучей красотой, — она гордо выпрямила спину, нежно коснулась рукой чужой щеки.              — Я просила у горы,       Чтоб обрел мой юный сын       Мысли, словно пик, остры,       Взгляд, как будто взор лавин, — делая вдох, она убрала волосы с его лица и подложила ладони под голову, приподнимая ее над подушкой.              — Я просила у ветров,       Чтобы сын мой был велик,       Чтобы был как призрак снов,       Был чарующе двулик, — женщина взяла подушку и опустила голову юноши на перины.              — Получил мой юный сын       Все дары от всех стихий.       Сколько ж скрылось в нем личин?       Ядовит, как дикий змий, — она вновь полоснула взглядом по толпе. Ее голова повернулась так быстро, что погнутая медная корона упала вниз и покатилась. Ударилась о ноги Минхо. Он поднял корону, повертел ее в руках и, подняв взгляд, пересекся и с «королевой».              — Смех его как звон мечей,       Голос прогоняет страх.       Тьма горит на дне очей,       Кровь чужая на руках, — женщина, словно обезумев, метнулась к перинам и накрыла голову юноши подушкой. Руки ее напряглись, будто вся ее сила ушла в них, но отсюда Минхо видел, что женщина лишь делала вид, будто подушка плотно прилегла к чужому лицу.              Женщина отняла свои руки — подушка упала вниз. Королева осела на земь, прижалась спиной к перинам и деревянно разрыдалась, прижимая ладони к лицу. Трубы завыли громко и низко. Утихли. Смычки отчаянно задрожали на скрипках, вселяя отвратительную тревогу.              Вдруг «королева» замерла, прекратив рыдать, и достала из своего рукава маленькую склянку. Она оглядела толпу печальным взглядом и, запрокинув голову, выпила все до дна, а после рухнула ничком возле груды перин.              На сцене появился шут. Юноша, немногим старше фальшивого принца. Он был одет в сине-зеленое котарди, его лицо расчертила широкая черная улыбка, нарисованная углем. Колпак на голове шута разделился на два разноцветных рога, и на каждом из них едва различимо звенел маленький бубенец. Шут очаровательно улыбнулся и покачал головой, глядя на мертвую королеву. Подойдя к принцу, шут тяжело вздохнул и уронил на него пронзительно-печальный взгляд. Из его больших черных глаз полились слезы, но шут продолжал улыбаться — и запел:              — Гонит ветер вещий сон,       Гонит ветер свет лучин,       Гонит день прошедший вон.       Спи без страхов и кручин.              Две маленькие девочки, быстро перебирая ногами в нелепых деревянных башмаках, засуетились вокруг толпы. Они держали в руках края своих передничков, и каждый из толпы бросал в них кто что мог: какую-нибудь нелепость вроде старой броши или наперстка, глиняный амулет, деревянные бусы или медную чеканку. Минхо бросил две — по монете в каждый передничек.              Шут, тем временем, пропел последние строчки.              — Спорят много небылиц,       Злую правду поглотя.       Спи навечно, юный принц,       Убиенное дитя.              Минхо, затаив дыхание, наблюдал за тем, как вся труппа вышла в центр и, взявшись за руки, поклонилась. Толпа взликовала, а после затихла.              Все начали расходиться, а Минхо так и продолжал сидеть на земле.              Маковая настойка дарила ему то очарование, которого не было в этой сценке. Она наделяла ее всем недостающим, дорисовывала детали, пропитывала их чем-то, чего Минхо знать не мог, но что ощущал. Он видел, осязал, вдыхал.              Держал в руках медную корону. А потом отпустил, и она упала в притоптанную пыль.              На миг Минхо показалось, что это вовсе не Верта была королевой. Нет, она не могла ей быть. Королевой всегда была та некрасивая женщина с дрожащим поломанным голосом. Все остальное — фальшь. Как прежде Минхо мог верить в то, что он — принц? Такая глупость. Такая ложь. Нет, этого не могло быть. Минхо — замечтавшийся зевака, а настоящий принц был убит и лежал там, на пыльных потертых перинах, пока Минхо взирал на него со стороны.              Захотелось плакать.              — Пора уходить, — сказал Джисон, и его голос отрезвил.              Минхо, подняв взгляд и встретившись им с Джисоном, только сейчас вспомнил о том, что Джисон все время был рядом.              Минхо кивнул, дивясь собственной покорности и усталости. Он поднялся на ноги и пошел дальше, будто перед ним только что не умер принц и не упала в пыль корона.              Они пересекли площадь и углубились в город. Минхо не знал, сколько еще оставалось до рассвета, но предчувствовал его слишком скоро.              Они молча дошли до гостевого двора. Минхо поднялся в свою комнату, Джисон — вслед за ним.              Минхо лег.              Джисон сел у него в ногах и сгорбил спину. Взмахнул рукой, и огарки свечей потухли. Стало совсем темно.              — Ты пел мне ее, — проговорил Минхо. — Пел песню шута.              — Это было давно, — Джисон перевел на него растерянный взгляд. — Не думал, что ты помнишь.              — Почему ты пел ее тогда?              — Потому что услышал, как одна из дворцовых служанок напевала ее своей дочери в тот вечер. Она сидела на кухонном крыльце и укачивала дочь на руках. Странно, что эта песня превратилась в колыбельную.              — А чем же она была раньше?              — Страшной сказкой.              — О чем?              — Ты хочешь, чтобы я рассказывал тебе сказки на ночь? — Джисон глухо усмехнулся.              — Почему нет? Раз уж ты не можешь умолкнуть, так расскажи хоть что-нибудь дельное, а не впустую стирай язык о зубы.              — Не велик ли ты для такого? Или ума еще не набрался?              — Да уж куда мне до твоей треклятой мудрости, — Минхо закатил глаза.              — Видать, у вороненка взаправду птичьи мозги.              — А у тебя — пустые соловьиные песни. Я тебя об одном прошу, а ты все глупости кудахчешь.              — Растил король принца себе на замену, а вырастил принцессу на потеху. Как жаль. Ножку-то вороненку переломали — и как теперь топнуть, да так, чтобы покапризней и чтобы вмиг все надобное сбылось?              — А кто-то нынче без клюва останется. Все трещишь и попусту воздух сотрясаешь. Что ни слово, то желчь. Что ни отзвук, то грубость. Не первый век живешь, а кроме пустословья так ничего и не набрался, — Минхо лег на бок, отворачиваясь от Джисона, и натянул одеяло по самую шею.              — Ты что ж это, обиделся? — Джисон рассмеялся и ударил Минхо по бедру, видимо, забыв, что сам наложил на него чары, снимающие боль. Минхо лишь брыкнулся, как дикая кобыла, и ударил Джисона пяткой. — Слишком много перин тебе в детстве давали.              — А тебе давали слишком мало тумаков. Или, напротив, так много, что голову напрочь отбили. То-то взгляд у тебя глуповат и туповат. Вдарить бы тебе и посмотреть, вправится ли.              — Но ты — увы и ах — ударить меня не можешь. То ли искусства не хватает, то ли ручки коротки, — Джисон полностью взобрался на кровать и теперь сидел поперек нее, облокотившись спиной на стену.              — А у тебя слишком длинный язык. Смотри не подавись им.              — А ты не подавился бы своей злостью.              — Да лучше уж подавиться ей и задохнуться, померев, чем снова слышать твою болтовню, — раздраженно проворчал Минхо, затихая.              Джисон ничего не ответил.              Умолк.              Минхо сквозь покров одеяла чувствовал жар его чародейской кожи — ладонь Джисона, что лежала, опустившись поверх его щиколотки. Маковый дурман совсем отступил, и теперь Минхо было стыдно за свою покорность и за свою вспыльчивость. За то, что он позволил Джисону остаться столь близко. За то, что попросил его о чем-то.              Просил не единожды.              — Не хочешь слышать, даже если я все-таки расскажу, о чем была сказка? — тихо спросил Джисон, и Минхо ощутил его взгляд, теплой тенью мазнувший по затылку.              — Расскажи, — сонно промямлил Минхо. — Но ни слова поверх того.              — В старой пьесе — в той, что до сих все еще показывают по деревням и селам — все довольно просто, — чуть помедлив начал Джисон. — Это сказ об одной королеве, у которой никогда не было детей. И она, и король боялись оставить королевство без наследника. Тогда королева начала молить о сыне. Она упрашивала о нем родные земли и воды, упрашивала огонь и упрашивала ветер. Королева просила, чтобы сын ее был красив и умел, весел и силен, хитер и остер на язык. Природа смилостивилась над королевой и одарила ее дитем, о котором она просила.              Джисон замолчал.              Минхо перевернулся на спину, потянул подушку выше и лег так, чтобы взгляд легко мог упасть на Джисона, но Джисон на него не смотрел.              — Что было дальше?              — Принц рос таким, каким некогда пожелала видеть его королева, и все его любили. Только принц не любил никого. Королева просила о силе, но не просила о сердцелюбии. Просила об уме, но не просила о доброте. Были в принце и красота, и хитрость, и смелость, но были в нем и похоть, и алчность, и гнев. Высокомерие. Гордыня. Принц был жесток и не знал пощады к тем, кто не снискал его милости, а в немилость мог попасть любой.              — Поэтому королева попыталась убить сына?              — Не совсем. Однажды принца сильно ранили на охоте. Королева боялась, что он лишится жизни, поэтому вновь начала молиться о нем. Она молила Фамеса, и тот сказал, что королева может подарить своему сыну жизнь, если заберет ее у того, кого любит. И королева отравила короля. Когда король умер, принц рассмеялся, уверившись, что ради него готовы на все, и в этот миг королева поняла, кому отдала страну. Следующей ночью она убила принца, а после отравила и себя. Так было в пьесе. Но пьеса появилась многим позже, чем сказка. Когда писались ноты, на троне сидел Всезнающий Ли. Когда слагалась сказка, правил Ли Основатель.              — Откуда ты знаешь это?              — Память поколений, — голос Джисона похолодел. — Те, кто был после меня, и те, кто был прежде. Иногда их воспоминания, чувства и мысли всплывают внутри.              — Как ты не путаешь, что есть твое, а что — чужое?              — Это проще, чем кажется, — Джисон улыбнулся и наконец-то посмотрел на Минхо. Заглянул в глаза. — Я знаю, кто я есть. Этого достаточно, чтобы понять, что принадлежит мне, а что — нет.              — Но ты знаешь эту сказку по чужой памяти, — пробормотал Минхо.              — Да. Я никогда не слышал ее. Да и не смог бы. Она появилась тогда, когда меня уже заковали в Лесах Феры.              Минхо вновь услышал тишину, которая могла бы стать точкой. Он гадал, сколько еще осталось до рассвета.              — Сказка, — напомнил Минхо. — Как было в сказке?              — В сказке, — Джисон, задумавшись, вздохнул. — В сказке тоже была ложь, но и та — ближе к истине. В сказке королева ни о чем не молила Фамеса. Королева была колдуньей. Она сама знала, как сохранить сыну жизнь. В народе королеву любили, ей сочувствовали. Но Всезнающий Ли не хотел, чтобы народ испытывал жалость к колдунье. Хотел стереть остатки прошлого. Поэтому он велел написать пьесу и вселить ее в сердца народа, чтобы она вытеснила сказку. Королевский двор платил труппам всех родов и возрастов, чтобы они показывали пьесу по всему Флосу, и вскоре старая сказка забылась. Быть может, где-то на окраинах страны ее все еще помнят и шепотом пересказывают друг другу, боясь и словом обмолвиться о колдунье вслух.              — А откуда появилась сказка?              — Все твой род, вороненок, — рассмеялся Джисон. — Все твой род. В мое время на троне сидели маги, — он понизил голос, и Минхо показалось, что ветер коснулся прядей Джисона. Окно было закрыто. — Власть даровалась тем, кто был силен и справедлив. Тем, кто слышал чужие чувства. Тем, кто наживал свою мудрость сам. Последняя королева, последний король — они сидели на троне больше ста лет, они были недосягаемы. Непостижимы для простого люда, который не знал ни их лиц, ни их голосов, но молился им, словно богам, и они посылали магию в помощь. Это было великое время. Твой род — ничто. Тысячелетиями прежде маги творили закон. Что есть пара сотен против этих тысяч? — Джисон был зол.              — И все же теперь Флос принадлежит людям, а не магам.              — Лишь потому, что твой далекий предок пустил зерно раздора, — прошипел Джисон. — Ваш Основатель придумал эту сказку для народа, чтобы исказить истину. Чтобы объяснить народу, почему сменилась династия. Маги на троне убили своих близких, — Джисон полоснул Минхо взглядом. — Удобно. Рассказы о том, где правда и где ложь, не успевали передаваться в твоей династии. Короли умирали прежде, чем открывали сыновьям всю правду. Теперь вы верите в ту ложь, которую придумали сами.              — Пусть даже так, теперь эта правда бессмысленна.              — Эта правда — часть истории. Эта правда — то, за что вы уничтожили всех магов. Вы хотели стереть историю. Но теперь магия вернулась. Я помню, — Джисон встал с кровати, выпрямился, и все тени в комнате собрались вокруг него. Стены посветлели. Минхо приподнялся. — Я помню, что… — Джисон подавился вздохом. Тени кружили вокруг него, они казались жидкими пятнами, чернилами. Тени растрепали волосы Джисона. — Я помню… — прошептал он, и тени ливнем обрушились на него.              Растаяли в воздухе.              Стекли на пол.              Джисон исчез.              Солнце прокралось сквозь щель между ставен. Минхо пробрала дрожь ужаса — никогда прежде он не видел ничего чернее этих теней. Свет не спасал его от мглы.              Минхо боялся Джисона. Боялся его силы, его памяти. Его голоса.              Он лег и натянул одеяло поближе к лицу, закрыл глаза. Тьма под ними рассыпалась пестрыми бликами. Они мерцали, мешали уснуть. Минхо, вздохнув, уставился в потолок.              Комната была слишком светла из-за тонких лучей солнца, пробравшихся сквозь приотворенные ставни, и все же Минхо до сих пор ощущал присутствие теней, которые уволокли за собой Джисона.              Минхо думал о нем — и жалел. Жалел о своих словах. Он верил в то, что говорил, но теперь считал, что зря произнес все вслух. Минхо понимал, почему Джисон разозлился, и все же ему казалось, что Джисон глубоко ошибается.              Джисон задел Минхо. Быть может, впервые по-настоящему жгуче.              Джисон обозвал его род никчемными лжецами. Оскорбил его предков. У Минхо не было их памяти, но была их гордость.              Что бы там ни было сотни лет назад, маги проиграли, а Ли — одержали победу. Значит на их стороне была сила. На их стороне — правда.              Отголоски прошлого запечатлены в сказке, но на то она и сказка, что сказывается, а из уст в уста ложь свита́.              Минхо тяжело погружался в сон, проваливался, падал глубже и резко, словно очнувшись, вздрагивал. Тело ломило от усталости, мысли плутали прежними путями, а когда Минхо все же удалось уснуть, сон отступил лишь ближе к вечеру, и Минхо понял, что теперь для него рассветы стали закатами, а закаты превратились в восход.              Кряхтя, Минхо тяжело встал с кровати и выглянул в коридор, чтобы окликнуть служку и повелеть ему принести раскаленного кипятка. Пока служка возился, Минхо распахнул ставни и впустил в комнату отдаленный шорох улиц. На западе небо окрасилось в маковый цвет, и рябь облаков, впитавших закат, сделалась цвета розово-пестрых космей. Такие росли в королевском саду.              Минхо скучал по Арбору.              Он умылся теплой водой, ополоснул рот, попытался справиться с неясной тревогой.              Джисон ушел, потому что настал рассвет, или потому, что Минхо так сильно его задел? Джисон не казался кем-то, кто стал бы принимать слова близко к сердцу, — иногда Минхо думал, что сердца у Джисона и вовсе нет. Хотя, кто знает, как там оно устроено у чародеев. И Минхо корил себя, что мерил чувства Джисона по себе, гадая, о чем он думал на самом деле.              Когда подали кипяток, Минхо велел служке приготовить коней, а сам отыскал в ворохе вещей вчерашние травяные мешочки. Путь предстоял долгий, нелегкий, по темным от ночи лесам. Минхо развернул зеленый мешочек и высыпал большую часть в глубокую деревянную плошку. Залил кипятком.              Он не верил, что отвар придаст ему бодрости, но, быть может, Верта была права, и ничего вкуснее он не отведает даже на королевском пиру.              Минхо принялся собирать вещи. Накинул плащ, нацепил ножны на ремень. Тяжело вздохнув и сгорбившись, он сел на кровать и припал губами к плошке. Отвар уже остыл.              Минхо пил медленно — крупными редкими глотками. Вкус отчего-то ощущался слабо, хотя густой аромат был сладок и свеж. Минхо смотрел, как закат постепенно отцветал, и небо становилось все темней, но все же в нем было недостаточно черноты…              Во рту пересохло, и Минхо залпом опустошил остатки чаши. На кончиках пальцев скопилась дрожь.              Минхо прикрыл глаза, и в разум тут же ринулся образ Джисона, тонущего в тенях. Его нахмуренные брови, его черные глаза. Сухие поджатые губы, длинная шея, гордо выпрямленная спина. Веера рукавов, полупрозрачная ткань рубахи.              Минхо прижал руку к груди — сердце отчаянно билось.              Минхо ощущал сквозь одежду и плащ, как оно ударялось о ребра, как боль тупо жгла в груди. Он открыл глаза, и закат красными углями ослепил его. Блики затанцевали перед глазами. Кончики пальцев онемели — Минхо поднес ладони к лицу и не смог их разглядеть. Он словно окунулся в мутную воду, словно вновь начал тонуть.              Комната закружилась, и верх вдруг стал низом, низ метнулся влево, лево упало вверх.              Все перемешалось.              Стало трудно дышать.              Голова отяжелела, стала ватной, чугунной, набитой гусиными перьями, которые комкали от влаги разрозненных мыслей и склеивались, превращая мысли в неподвижные валуны. Минхо повел головой, и все внутри зазвенело. Он потерялся, рухнул на кровать.              Дышать стало тяжело. Каждый вдох давался с трудом, и грудная клетка изнывала от этой тяжести.              Ужасно хотелось пить.              Минхо попытался встать, но ноги свела судорога, и он вновь рухнул обратно. Уставился в потолок. Потолок начал падать, но вдруг остановился, распался, собрался вновь.              По лицу потянулся белый шелк. Свет распался на мириады алых осколков, и все они странными бликами застыли на потолке.              Сделать вдох.              Минхо нужно было сделать вдох.              Но грудную клетку так сильно сдавило, и сердце так беспощадно билось, и свет резал глаза. Минхо закрыл их. Ему казалось, что под веками перекатывался песок. Минхо отчаянно ловил каждый вдох, пытаясь не упустить его.              Страха не было. Было больно. Глотка содрогалась от каждого вдоха, от бесполезных попыток вобрать в опустевшие легкие воздух.              Все вокруг замерло, все вновь закружилось.              Минхо подумал о смерти. Он не понимал, зачем о ней думает, если не хочет умирать.              Сердце сорвалось на лязг. Вдыхать стало больно.              Это не должно было значить смерть.              Нет.              О, всемогущая Фера. О, благородный Фамес.              Нет, так быть не могло. До смерти еще далеко. Еще далеко до холода, до жара.              Минхо пробил озноб.              Сухая горячая ладонь опустилась на его лоб.