meant to be

      Предпоследний бой завершался, когда Минхо расслышал знакомую ему поступь.              Он принял решение не смотреть пока на Джисона.              Он обернулся и встретился с ним взглядом.              Джисон, широко улыбаясь сел на пустовавшее прежде место, предназначенное для него, и Минхо понадеялся, что не был слишком заметен, когда придвинул свой стул к его стулу.              — Случалось ли так в твоей жизни, что ты догадывался подумать прежде, чем что-то сделать? — поинтересовался Минхо, перебирая стебель лежащей на его коленях розы.              Улыбка Джисона поблекла.              — Прости, вороненок. Я собирался исправить все с самого начала. Я сотру им память — так, как хотел в тот миг, когда бросал тебе розу.              — Сотрешь память? — едко Минхо усмехнулся. — Это отнимет все твои силы.              — Я берег их для этого. Не так много магии было потрачено сегодня.              — Ты бился без нее?              — Без. Бился одной лишь своей силой.              — И все же в ней заключена твоя магическая часть. Это было нечестно.              — Плевать, — Джисон насупился. — Я тоже хотел подарить тебе розу.              — Ты мог сделать это иначе.              — Но я хотел именно так. Хотел победить и сиять этой победой, хотел, чтобы все были очарованы мной, а ты видел, что я все равно смотрю лишь на тебя. Я стал частью ваших сказок, но так и не получил свою. Мне нужен был лишь краткий миг этого чувства, — он притих. — Я хотел стереть их память, исказить ее — и я сделаю это, — он обещающе заглянул Минхо в глаза. — Я не подставлю тебя.              — Надеюсь на это, — Минхо, вздохнув, закатил глаза. — Не стирай им память, — вкрадчиво добавил он. — Я все исправил, да и это того не стоит… Посмотри, сколько вокруг людей? Если ты истратишь все сейчас, то как сможешь вернуться? А сколько воспоминаний ты исказишь? Не надумывай глупостей. Ты достаточно сделал сегодня. Давай лучше подумаем, как мне увязаться вслед за вами, не вызывая споров и не тратя твои чары понапрасну.              — Я мог бы…              Его перебил грохот музыки. Минхо не успел заметить, когда был окончен последний бой. Алерат, тяжело дыша, смотрел на поверженного соперника.              — Мне пора идти, — сказал Джисон.              Минхо ничего не успел ответить — тот уже улизнул со стула и побежал по лестнице вниз.              Минхо же ничего не оставалось, кроме как наблюдать за ареной.              Флейты и свирели надрывались парадной мелодией, лютни и фидлы трещали праздником струн, трубы мягко гудели, бубны рассыпались звоном.              Бард, взобравшись на помост, елозил смычком по ребеку — затянув последнюю ноту, он резко оборвал ее, однако общий музыкальный переполох продолжил расплываться в ночном воздухе.              — Прошу, чествуйте Пятерку Горы! — звонко воскликнул бард. — Сэр Виллос — баронет Каменистого Острова и Острой Лагуны! Сэр Саликс — баронет Сизых Полян и Седого Утеса! Сэр Хортар — баронет Кукушкиной Лощины! Сэр Алерат — баронет Пихтова Холма! Сэр Фортис, он же герцог Хан — герцогства неизвестного!              Пятеро рыцарей вышли в центр арены. Все они широко улыбались, гордо задрав головы и выпрямив спины.              — Благодарю будущих героев Хиппофе, — произнес герцог, — благодарю за то, что они решились бороться с драконом. Я желаю вам победы, славные юноши. Славные мужи. Троечестие для героев!              — В чести! — отозвалась толпа. — В чести! В чести!              — Эту ночь вы провели в бою, — продолжил герцог. — Отдохните завтра и наберитесь сил. На закате вы начнете путь, который возвысит ваши имена. Вам предстоит преодолеть скалистость Арах, вскарабкаться по склонам Уренс и пробраться сквозь туманные чащи Сомны. Готовы ли вы к этой дороге?              — Готовы! — хором отозвались рыцари. Джисон, не сменяя улыбки, промолчал.              — Может ли мой оруженосец пойти со мной? — спросил Алерат.              — Если ты не боишься подвергнуть его опасности — что ж, пусть ступает, — пораздумав, ответил герцог.              Минхо замешкался на миг и, тяжело вздохнув, встал. Заложил руки за спину. Все обернулись на него.              — Тогда пусть и герцог Хан возьмет себе оруженосца в услужение, — размеренно проговорил Минхо и, осмотрев толпу плывучим взглядом, остановил его на герцоге.              — Если герцог Хан того пожелает, — герцог кивнул.              — Пожелает, — с улыбкой заверил его Минхо.              — Но разве вы не прибыли вдвоем? Я не видел ни вашего оруженосца, ни оруженосца Его Светлости, — пробормотал старик. — Если нужно, я выделю добровольцем одного из своих ребят.              — Не стоит себя утруждать, — Минхо перевел взгляд на Джисона. — Оруженосцем герцога Хана стану я.              — Ваше Высочество… — только и смог выговорить растерянный герцог. Он метнулся к Минхо, чтобы оказаться ближе. Чтобы теперь их разговора не слышал никто, кроме Сынмина. — Если вы поедете на гору — о, Фера, если поедете на нее в качество оруженосца, что же я скажу вашему отцу? Он снесет мне голову с плеч!              — Поверьте, вам нечего опасаться. Здесь так много благородных господ, и все они подтвердят, что это безумство было моим желанием, — Минхо всплеснул рукой, и герцог верно истолковал его жест, смекнув, что принц пытался от него отмахнуться.              Герцог ретировался на свое место. Взмах — и бард продолжил сладкую речь. Вскоре его сменила заигравшая музыка, и струны ребека вновь взвились под смычком.              Когда Минхо взглянул на арену, ни рыцарей, ни Джисона на ней уже не было.              Странный день.              Бесконечный.              Минхо, проведя всю жизнь в многолюдном дворце и побывав не на одном пиру, никогда прежде не считал, что людей может быть слишком много.              Но теперь незнакомые лица и их внимание изнуряли его, пересыщая разум.              На пиру после турнира он появился лишь на минуту, чтобы не показаться грубым — в первую очередь для гостей, а не для хозяев. Он слышал шепот. Слышал, как его обсуждали.              Люди говорили о его благородстве. О том, что он схитрил ради того, чтобы встретиться с драконом. С этим огромным крылатым змеем. Всем ясно, для чего.              Минхо — Змеегуб.              Теперь все будут ждать того, что именно он убьет дракона. Но дракон — не амфисбена. И Минхо в самом деле понятия не имел, как с ним бороться.              Он поднялся в свои покои, омылся, переодел исподнее. Скоро должно было светать.              Где Джисон?              Минхо вертел в руках подаренную им розу. Наверное, она увянет к утру. Он попросил принести вазу, и кто-то из слуг поставил в комнате одну — фарфоровую, невысокую, с изящным узким горлышком. Но Минхо отчего-то казалось, что даже если вода в этой вазе будет живительна, медленнее увядать роза не станет.              Ее лепестки уже растрепались.              Минхо подошел к окну, распахнул его и вдохнул хлынувший внутрь воздух. Он показался сладким на вкус.              Минхо оперся локтями на подоконную плиту.              Ветер скользнул по рукам и лицу. Стало так хорошо. Он прикрыл глаза и вспомнил Джисона, одержавшего свою очевидную победу. Вспомнил, как он сиял под светом огня, словно под светом солнца.              Это был тот миг, который Минхо хотел бы запомнить — который хотел бы оставить при себе, что бы ни случилось после. Пускай людская память ничто по сравнению с памятью магов, никакое время не сможет отнять у него этот свет.              И под этим светом — рядом с Джисоном, в его близи — не могло быть увядания.              Минхо не хотел помнить розу иссохшей.              Он в последний раз взглянул на нее и выпустил из рук, роняя вниз.              Черная тень пронеслась под окном и перехватила цветок.              — Фид! — возмущенно восклинул Минхо, глядя на сокола, который вновь и вновь проносился мимо. — Ты, фамесово проклятие! Только явился, а уже пакости учиняешь? — он протянул руку в окно, надеясь, что Фид сядет к нему на предплечье и вопьется в него когтями, но Фид лишь стрельнул в него острым птичьим взглядом и вновь скрылся в ночи. — Что б тебя Фера покарала, — вздохнул Минхо.              — Что с тобой?              Минхо обернулся.              Джисон вошел в комнату. Минхо казалось, он пытался сдержать улыбку, и та рвано проявлялась на его лице подергиванием уголков губ.              — Фид прилетал. Украл твою розу.              — Ты ее сохранил? — Джисон изумленно уставился на него. Замер в шаге от Минхо.              — Как видишь, ненадолго, — он скривил улыбку. Захотел заглянуть Джисону в глаза, но тот рассматривал руки Минхо, исцарапанные шипами. — Эй, — он окликнул Джисона и наконец-то провалился в его взгляд. — Из тебя вышел отличный рыцарь. Как благородно с твоей стороны было вызвать на бой того, кто заведомо слабее.              — Посмотрим, какой оруженосец выйдет из тебя, — он усмехнулся. — Поверить не могу, что поймать от кого-то розу ты побоялся, тревожась за свою честь, но как стать оруженосцем…              — Это разные вещи, Джисон. Я боюсь не череды вскоре затихнувших смешков, а дурных слухов, овеянных правдой.              — Тогда чаще прикрывай глаза или закатывай их в раздражении. Это помогает скрыть то, насколько красноречив твой взгляд.              Минхо ощутил, как вспыхнули кончики ушей.              Иногда он ненавидел Джисона немного сильней. Иногда он чаровал его пуще.              Минхо коснулся губами его губ, притягивая Джисона за ворот его рубахи — сегодня простой, совсем без рюш и без вычурности.              Как и желал, Минхо опустил руки под затылок Джисона. Целовать его было спокойно. Слишком тепло.              Ладони Джисона отпечатывали жар на его плечах, на его спине, на пояснице, на ягодицах и ниже — он подхватил Минхо, сажая его на край окна. В спину ударял холодный ветер. От Джисона веяло жаром, и Минхо жался к его теплу. Он был к нему жаден.              Джисон касался его осторожно и нежно, и Минхо ощущал себя последним ублюдком за то, что в этой ласке грубо желал его. Минхо не впервой было хотеть мужчину, и его покои в Арборе знали любовников, осмелившихся возлежать с принцем, но Джисон не был малодушным баронетом или подобранной для принца шлюхой.              Как бы Минхо ни колол его словом, задеть Джисона по-настоящему ему не хотелось, и Минхо боялся, что лишь за оскорбление Джисон и примет его желания, мысли и планы — а, оскорбившись, оборвет все на корню, который еще не успел дать даже малый нежный росток.              — Я чувствую твои мысли, — Джисон отстранился. — Не знаю их, но ощущаю. Не забывай об этом, — он усмехнулся, бегая взглядом по лицу Минхо и словно слегка тревожась. Минхо не мог знать, тревожился ли Джисон на самом деле. Он оттенков его мыслей почувствовать не мог.              В комнате вдруг стало холодно. Джисон скользнул рукой по левому плечу, по предплечью Минхо, к его запястью — перехватил ладонь, приподнял ее, прижался к тылу губами, смотря Минхо в глаза. Смежил веки. Накрыл ладонью Минхо свою щеку и вжался в нее, чуть склоняя голову и не позволяя отстранить.              — Они огрубели, — пробормотал Джисон. Он больше не держал ладонь Минхо, и тот опустил руку вниз, к шее. Так странно. Так по-прежнему странно. Магия все еще запрещена, но теперь Минхо этого не ощущал, теперь он чувствовал лишь горячую кожу Джисона, и Джисон подпустил его так близко, потому что знал, что Минхо больше не сможет увидеть в нем врага.              Руки Минхо на его шее.              Руки Минхо все еще…              — Кто огрубел?              — Твои ладони. Твои руки, — пробормотал Джисон. Минхо отнял ладонь от его шеи, Джисон уставился на нее. — Они обветрились. Стали шероховаты. Раньше у тебя были другие руки.              — И что ж с того? Эти тебя чем-то не устраивают? — Минхо закатил глаза. Он прошел мимо Джисона и рухнул на кровать. Тело ломило. Хотелось спать.              — Просто теперь это больше не руки того, кто всю жизнь прожил во дворце, — Джисон сел на край кровати. Балдахин спрятал его лицо в тени.              — Я никогда не был белоручкой, — пробормотал Минхо, глядя на созвездия. — Прежде, когда я усердно тренировался, мои ладони покрывали мозоли.              — Я не об этом, Минхо. Я просто думаю о том, что будет, когда ты вернешься.              — Надену перчатки. Как Верта.              — Это не пройдет. Она до сих пор носит их.              — Издержки статуса, — Минхо посмотрел на него. — Никто не без изъяна, но если он сокрыт — этого достаточно.              Джисон ничего не ответил. Придвинулся ближе и сел, упираясь спиной в изголовье. Минхо, сминая гордость и шебурша одеялами, перелег, опуская голову на его бедро — ближе к колену.              Джисон долго всматривался в его лицо. Смахнул прядь к виску.              Минхо было страшно погружаться в нежность — она казалась чем-то недостойным, или же он сам не был достоин ее. Будто Джисона можно было лишь ненавидеть или желать — лишь так, чтоб желваки гуляли под кожей, чтобы скулы сводило, чтобы хотелось прикрыть глаза.              Минхо взглянул на Джисона и перевернулся на бок, почти утыкаясь в колено носом.              Каждый собственный вздох начал раздражать его, и он мерно дышал, считая выдохи.              Джисон коснулся плеча Минхо, и тот перехватил его руку за запястье, вновь поворачиваясь к нему. Скорчив недовольную гримасу, Джисон спихнул Минхо со своей ноги и плюхнулся спиной на одеяла рядом с ним. Взяв его в охапку, под протестующее мычание втащил головой себе на грудь вдали от сердца.              Минхо все не мог понять, чего они копошились. Не могли понять, куда себя деть, как пристроиться поуютней, потерпимей.              Он прижался щекой к шероховатой ткани, пропитой жаром кожи.              Они лежали поперек кровати и, наверное, небо под балдахином казалось Джисону кружаще-перевернутым. Сам Минхо его не видел. Он не хотел поворачивать головы и размыкать век.              Джисон дернулся.              Может, собрался вновь зашевелиться, спихнуть Минхо и уйти.              Минхо нащупал правой рукой левую руку Джисона. Скользнул своими пальцами промеж его. Сжал. Так и оставил их руки вместе подле его плеча.              Ладони и пальцы Джисона были нежными, кожа совсем мягкая, будто всю жизнь он провел, не касаясь ничего грубее шелка и не поднимая ничего тяжелее иглы.              Минхо нравились его руки. Он, думая о них, вспомнил предречение Сынмина.              — У нас все получится, — пробормотал Минхо. — Мы вернем твои силы.              — Были сомнения?              — Нет, — солгал Минхо. — Но теперь есть уверенность.              — Что изменилось?              — Сегодня Сынмин советовал мне держаться от тебя подальше, — Минхо усмехнулся. — Он ведун.              — Шутишь?              — Отнюдь. Сам поначалу не поверил. Велел Сынмину молчать о своих видениях, чтобы его не обвинили в использовании магии.              — Между магами и ведунами нет ничего общего. Магия — порождение природы. Сущего и существующего. Видения — порождения того, что не имеет форм, названий и оболочек, не имеет жизни и не способно на смерть.              — Я знаю. Сынмин и сам отчего-то чувствует, будто к магии не причастен. Однако я посчитал, что в случае чего никто не станет разбираться в деталях. Его казнят.              — Что ему привиделось? Когда?              — Когда вы пересеклись взглядами в шатре. Видение явилось ему твоими глазами. Он видел меня, сидящего у гроба. Видел кинжал рядом и твои руки в моей крови. Полагаю, он подумал, что ты собираешься убить меня, — с улыбкой произнес Минхо. Отчего-то оплошность Сынмина вызывала в нем веселье и довольство. — Однако из его описаний, кажется мне, что я просто смог выполнить обещанное.              — Вероятно.              — Чей это гроб? Твой? — помедлив, спросил Минхо. Свою темницу Джисон называл склепом. Прежде, Минхо считал, это от того, что Джисон ощущал себя похороненным заживо. Но теперь становилось ясно, что его действительно заперли в гробнице.              — Если склеп мой, получается, что и гроб — тоже.              — Почему он там?              — Потому что меня похоронили.              — Так они думали, что ты мертв…              — Думали. Если бы знали, что это не так, все равно попытались бы убить. Это все страх… — прошептал Джисон.              — Как же они не поняли?              — Моя мать меня спасла. Она тоже опасалась того, во что выльется моя жизнь, но не смогла бы погубить свое дитя или позволить кому-то сделать это. Поэтому она обманула. Ее колдовство — сильное, не всякий был на него способен и не всякий смог бы распознать его в том количестве магии, что была во мне… Ее колдовство скрыло жизнь во мне. Я все слышал, все ощущал, но не мог пошевелиться. Тогда я еще не знал, что через несколько лет чувства отнимутся почти полностью, и сон окончательно увлечет в себя мой дух. Думается мне, эта пытка была хуже смерти. Быть может, мать все-таки ненавидела меня сильнее, чем любила. До сих пор помню — помню, как меня оборачивали в черный шелк. Затем меня обернули в бархат — в темно-синий, как и положено. А после — в красный ситец. Мое тело — я был не больше, чем просто телом — уложили на серую шерсть и пронесли на ее полотне сквозь лес до самого склепа. Там уже все было готово. Плиты, блокирующие приток магии, стояли монолитами. Все боялись, что я оживу. Тогда и мне казалось, что, умри я, смог бы ожить. Торопясь, погребальщики опустили мое тело в гроб. В каменный, промозгло-холодный. Они закрыли его крышкой, запечатали и вышли так скоро, как могли, потому что течение их магии тоже нарушалось. Однако плиты связаны именно со мной. Меня они губят. В этом их цель.              Джисон замолчал.              Вздохнул.              Минхо же затаил дыхание.              — Когда погребальщики ушли, склеп закрыли. Никто с тех самых пор не входил туда. Я действительно умер бы, если бы моя мать не пошла на уловку. Тонкой, почти ничего не значащей струей магия просачивалась на дно гроба. На дне моя связь с плитами ослабевала. Этого было достаточно, чтобы поддерживать мою жизнь, но не для того, чтобы я, очнувшись, смог бы сбросить колдовство матери. Даже теперь ток магии сильнее всего на дне гроба. Возвращаясь, я ложусь туда и погружаюсь в сон, чтобы впитать все, что возможно.              Джисон закончил говорить.              Минхо отпустил его ладонь. Пробрался одной рукой ему под спину, а второй обнял поперек ребер. То ли вжался в него, то ли прижал к себе.              — Мне жаль.              Минхо было так горько, так обидно за него. Так страшно, так обидно, так горько, горько, горько.              Он пытался вообразить все, что ощущал Джисон, и ком в горле сбивал дыхание. Джисон не просил утешений, но Минхо хотелось утешить его. Джисон больше не злился на тех людей — на тех магов, но теперь Минхо был на них зол.              Джисон говорил, что больше не держит обид. Он простил, потому что когда-то видел обрывки их воспоминаний.              Как он мог? Как мог он позволить им быть прощенными?              Пока Джисон говорил, Минхо казалось, что это его окутывают в три погребальных савана. Что это его живьем опускают на дно холодного гроба, что это над ним шелестит и скрежещет каменная глыба, которой закрывают гроб. Минхо казалось — но случилось все это не с ним. С Джисоном.              Как они могли?              Как они могли так с ним поступить?              Если бы только Минхо мог избавить Джисона от этих воспоминаний — от его собственных, причиняющих боль, и от чужих, заставивших его прощать. Если бы только он мог все изменить…              Сила каралась страхом.              Как они могли…              — Не печалься, вороненок, — проговорил Джисон, и в его тоне Минхо расслышал улыбку. — Когда жизнь велика, в ней всякое может случиться, — Джисон опустил руку Минхо на плечо, начал поглаживать, утешая.              Он лелеял его, а Минхо все равно думал о том, что Джисон был хрупким. Он был уязвимым, а уязвлен почему-то оказался Минхо.              Так глупо.              Минхо больше не сказал ему ни слова. Джисон тоже молчал. Минхо показалось, что Джисон засопел, и он позволил себе уснуть.              Следующим днем Минхо узнал, что дочь герцога Кима наскоро вышла замуж, и теперь имя ей было — Авис Алерат — отныне леди Пихтова Холма, Ручьистых Полей, Мельничных Рек, Сойкиной Дубравы и Дубравы Щура, Малахитового Склона и Склона Гнейса, Гранатовых Пещер, Нельмовых Озер и Перламутровых Брегов. Герцог Ким был щедр на приданное, которое отдал не только чеканками и шелками, но и одними из самых ценных своих земель.              Свадебное платье для Авис — темно-бордовое, ушитое гранатами и змеиной кожей — было изготовлено давно. Жениху же быстро отыскали парадный жакет и парадный плащ. Свадьба не изобиловала гостями, и Минхо не жалел о том, что не успел к ней проснуться. Он знал, как выглядят подобные свадьбы: двое не любящих друг друга, держась за руки на круглом свадебном постаменте под ветвями плодоносных деревьев, единым голосом произносят клятву: «Клянусь перед Ферой, клянусь пред Фамесом, клянусь перед тем, кого мне любить, что не иссякнет моя любовь, покуда смерть не положит оной конец» — и жених три раза касается губами лба невесты промеж бровей, зная, что каждый поцелуй — закрепление их фальшивой клятвы, которая, если повезет, станет правдой, а если нет — наказанием.              Минхо в тот день был мал, но отчего-то помнил — и это воспоминание, должно быть, стало его первым — помнил, как отец оставлял поцелуи на лбу Верты. Она была так юна и так счастлива — ей едва удавалось сдержать лицо. Она шептала «благодарю» каждый раз, когда губы Хитрого Ли касались ее лба, и на третий слеза стекла вниз. Хитрый Ли сдержать лицо не пытался. Он светился от счастья и гордости и, когда после обернулся к толпе, ощущал себя победителем. Минхо видел это по его горящему взгляду, полному блеска. В тот день король в редкий раз получил то, чего действительно желал и без чего жизнь показалась бы ему оковами.              На свадьбе Авис и Алерата оба тоже получали то, чего желали, но Минхо, даже не видя их, знал, что Авис не плакала и не благодарила, а Алерат не был горд своей победой.              Как подсказали Минхо слуги, сразу после свадьбы Алерат лег отдыхать перед походом, а Авис одна села во главе стола на небольшом пиру.              Минхо подоспел лишь к его концу. Он поздравил невесту, уселся на место почетного гостя, выпил пару чарок вина, съел немного мяса.              Неприятное предчувствие липло к небу, и вино вязало на языке.              — Где герцог Хан? — спросил у Минхо Сынмин. Он отделял Минхо от Авис. Герцог Ким отошел переговорить с кем-то из важных гостей.              — Еще спит.              — Вскоре все остальные рыцари начнут снаряжать лошадей.              — Как оруженосец герцога, я сам позабочусь обо всем. Ему останется лишь прийти.              — В моей голове до сих пор не укладывается то, что вы объявили себя оруженосцем, — Сынмин поморщился, отпивая из кубка. — И все лишь бы попасть на проклятую гору. Почему вы не упросили моего отца, чтобы…              — Упросить? — перебил его Минхо, усмехаясь. — О, я никого никогда ни о чем не упрашивал и не собираюсь, — он едва не осекся, вспомнив Джисона. — Я знаю, что герцог теперь не желает никого лишнего подпускать к Сомне — пусть даже то будет принц или сам король. Но идти без ведома герцога Кима или поперек его воли я бы тоже не стал. Ни к чему даже мелкие конфликты и недопонимания. Если можно получить свое, сыграв по правилам и никого не обидев, не задев, не принизив и не оскорбив, почему бы не сделать этого? Скажите же мне теперь, неужели мне стоило упрашивать вашего отца или же, оскорбив его своим поступком, не оповестив его, отправиться на гору?              — Если вы выживете, о вас сложат славные легенды, — пробормотал Сынмин. — Народ уже дал вам имя — Ли Змеегуб, — он взглянул на Минхо, — но я нарек бы вас иначе. Ушлый Ли.              — О, вы бы еще обозвали меня Коварным или Лукавым.              — Боюсь, это даст вам слишком много лести. В вас недостаточно хитрости для коварства и лукавств, но вполне хватает пронырливости для того, чтобы зваться ушлым.              — Я оскорблен, — рассмеялся Минхо.              — Не думаю. Мы ведь оба понимаем, что это лишь дружеское подтрунивание, — рассудил Сынмин.              — Надеюсь, вы никогда не повстречаетесь с графом Хваном.              Сынмин, подцепив медовые соты серебряной шпажкой, растопил их на языке и, задумавшись, кивнул. Минхо не был уверен, кивнул он его словам или своим мыслям, однако после Сынмин, распрощавшись с ним, покинул свое место.              Минхо, озираясь по сторонам, пересел на него и придвинулся к Авис.              — Почему вы выбрали Алерата? — спросил он ее, и Авис вздрогнула. Минхо еще ни разу не заговаривал с ней для того, чтобы получить ответ или начать диалог. Этот вопрос повис натянутой струной в пространстве брошенных между ними формальных фраз.              — Ваше Высочество, что вы имеете в виду? — Авис сузила глаза.              — Среди рыцарей вы могли выбрать кого угодно. Кроме, разве что, герцога Хана и сэра Саликса. Так почему он?              — Позвольте, но этот вопрос…              — Бросьте. Мы ведь оба понимаем, для чего вам нужна эта свадьба. Вы планируете похоронить своего жениха как можно скорее, но это не значит, что выходить замуж нужно дурно. О, нет, я вовсе не имею в виду, что Алерат дурен. По крайней мере, собой он хорош, однако я все никак не пойму… Виллос — харизматичен и красив, Хортар — смирен и спокоен, но Алерат — самоуверен и нагл. Отчего же ваш выбор пал на него?              — Мне нравится его родовое имя, — мягко улыбнулась Авис. — Оно идет моему. Леди Авис Алерат, — растянула она. — Славно звучит, не так ли?              Она дерзко заглянула Минхо в глаза, и тот понял, что Авис была сестрой Сынмина не только по отцу, но и по духу. Они столь сильно различались внешне, но казались похожи нутром. И между тем оба они мало напоминали своего отца.              Минхо бросил взгляд на трапезную залу и увидел, как Виллос, а следом за ним и Хортар покинули ее.              Пора.              Минхо попрощался с Авис и исчез в коридорах. Оруженосцу полагалось подготовить все необходимое для своего господина, поэтому Минхо, взмахивая руками, отдал приказы слугам, велев им привести лошадей и подготовить снаряжение. Больше ничем он помочь не мог. Сам же Минхо надел кольчугу, накинул поверх нее сюрко и плащ, скрепляя его полюбившейся фибулой.              Подарок Джисона.              Теперь эта фибула была в тысячи раз дороже, чем изумруд змеиных глаз и чем серебро ее тела.              Минхо закрепил ножны и под светом луны в своей комнате достал из них меч, разглядел клинок. Имя Джисона не исчезло. Минхо коснулся его на удачу и убрал меч обратно.              Оглядев комнату в последний раз, Минхо вздохнул и вышел к лестницам.              В коридорах он слышал шепот слуг и гостей.              Принц пошел на гору, чтобы убить дракона. Принц погубит его. Это от его рук падет крылатый змий. Змеегуб. Змеегуб. Змеегуб.              Что Минхо вообще знал о драконах?              То, что глаза их сияют в ночи будто два поблекших солнца. То, что чешуя их прочнее камня. То, что пасть их извергает пламя. То, что когти остры как сабли. Что крылья размахом с паруса морских кораблей.              Что хвост их столь же длинен, как главная улица Эфедры.              Ступени стучали под подошвой сапог. Мысли входили в резонанс с этим стуком, и на каждом из них Минхо переворачивал страницу воспоминаний, чертя в них описания из бестиариев.              Стук-стук-стук.              Драконы — порождение гор. Вулканов.              Стук-стук-стук.              Когда скалу из базальта и обсидиана греет солнце, когда ветра обдувают ее со всех сторон, когда природа вдыхает в нее душу, камень раскалывается, словно скорлупа, и тогда на свет появляется дракон.              Стук-стук-стук.              Днем драконы греются под солнцем на выступах гор. Мерно дремлют, свернувшись клубком, поджав к пасти хвост и полностью укрыв себя прочным крылом. Ночь же драконы проводят в пещерах. Там они спят, не скрываясь крылами. Сопят, и из ноздрей их пышит дым и вздымается огонь.              Стук-стук-сту…              Минхо влетел в объятия Джисона. Они были грубыми. Металл его кольчуги схлестнулся с металлом чужих лат.              Глаза Джисона во мгле коридоров казались бусинами черного оникса. Блики рассеивали его взгляд.              — Нам пора, — пробормотал Минхо и пихнул его в плечо, подгоняя идти за собой.              Они спустились к одному из побочных выходов, где их уже ждали два конюшенных мальчика. Смолька радостно зафырчала, увидев Минхо, и тот принялся почесывать ее и поглаживать, приговаривая разные приятности. В нетерпении Минхо взобрался в седло и прогнал мальчиков идти дальше по своим делам. Джисон, замешкавшись, встал рядом, и когда Минхо опустил руку к свесившимся поводьям, перехватил ее. Дернул Минхо на себя, и тот тряпично склонился.              Джисону шла тьма. Шло смотреть на Минхо снизу вверх.              — Помни, — проговорил Джисон, — что ты едешь сберечь рыцарей и победить дракона, однако я еду, чтобы беречь тебя.              Минхо хотелось спрыгнуть вниз и поцеловать Джисона, однако он не шелохнулся. Улыбнулся ему, кивнул.              Джисона удовлетворил этот ответ, и он взобрался на Буяна. По узким каменным проходам они объехали стену обиталища Кимов и оказались подле главного входа. Там их, сидя в седлах, уже ждали Виллос, Хортар, Саликс, Алерат и его оруженосец — тоненький юный парнишка, взъерошенный, всклокоченный и с горящими глазами — то ли от страха, то ли от предвосхищения.              На высоких ступенях стояло несколько знатных дам, герцог Ким, Сынмин и Авис в окружении слуг.              Все присутствующие, кроме Авис, легонько склонили головы в приветствии. Джисон кивнул рыцарям и герцогу Киму. Сынмин всем своим видом показывал, что он выше этого оскорбления.              — Принесите мне славную весть о победе, — обратился к рыцарям герцог. — И вернитесь живыми да невредимыми.              Ох, старый плут.              Авис нежно улыбнулась своему новоявленному мужу, и он первым двинулся в путь, жестом подгоняя оруженосца. За ним последовал Саликс, после — Виллос, затем — Хортар.              Минхо и Джисон выехали последними, уговорившись, что будут держаться на некотором расстоянии от остальных.              Должно быть, герцог Ким решил отправить рыцарей ночью, чтобы они точно не вернулись обратно. Под покровом мглы рыцари могли погибнуть раньше, чем их погубила бы встреча с драконом.              Они проехали по дороге, ведущей до Эфедры. Проехали сквозь город под зоркие взгляды зевак, вдоль реки через молоденький редкий лесок, поперек мостка и снова через лес.              Ехали молча.              Разговоров между собой не вели.              Затуманенная луна перекатывалась по обеззвездившемуся небосклону, мелькала между крон. Через пару часов она скроется за Тремя Сестрами, подножие которых текло мимо их пути. Ехать в ночи без огней Джисона было странно и непривычно, но сейчас зажечь их он не мог. Хотелось хоть немного света, но Минхо не стал просить Джисона разжечь факел и напитать его огонь магией — лес обещал скоро закончиться, и тропа должна была вывести их к горной дороге.              Так и случилось.              Лес совсем поредел, тропа резко повернула и, выведя их под деревом с раскидистой кроной, спустившейся к самой земле, окончилась дорогой, резко идущей вверх.              Минхо задрал голову. Дорога петляла серпантином и уходила так высоко, что человеческому глазу не хватало зоркости ее рассмотреть. За каменистым безжизненным склоном Арах, из которого торчали глыбы сколотых скал, виднелся склон Уренс. Пик Сомны, казалось, пронзал само небо и утопал в черноте ночных облаков. Минхо благодарил Феру за то, что их путь заканчивался многим раньше, чем начиналась последняя треть пологой Сомны.              — Вперед! — скомандовал Алерат, и лошади вновь застучали копытами.              От бесконечных поворотов, от схожих, но все-таки разных валунов, от слоистости пород, от шебуршания камня, от постоянного стука и шороха начинала кружиться голова. То и дело Алерат, по-прежнему идущий впереди, подавал голос, предупреждая о резком повороте на самом краю скалы или об остроте вплотную прилегающих к дороге скал. Иногда они ехали по узкому ущелью, в котором из-за вертлявости пути не виделось ни начала, ни конца, а из-за каменных стен, что едва не касались лошадей, не виднелось ни права, ни лева.              Лишь чернота неба и блик луны, просочившийся сквозь раскол вверху.              Затем скалы словно бы расширялись, дорога становилась просторней, теснота отступала. Дышать становилось проще, и свет делал чуть яснее. Черные камни в полутьме казались абрисами древних чудовищ, их тени — тенями монстров. Мрак медленно влачился по горе и затекал под каждый камень, под каждый выступ, под каждый скол. Затем скалы снова сужались, и расширялись, и вновь, и опять.              Дорога казалась зачарованной, но будь это так, Джисон бы предупредил.              — Привал! — закричал Алерат, когда они выехали на относительно дельный уступ. По крайней мере, здесь скалы не стремились раздавить их между собой, да и было место, где подютиться. Лучше всего прочего — из скалы тонкой струйкой била вода.              Алерат спешился, его оруженосец — следом.              Виллос, нахмурившись, спрыгнул с седла.              Разожгли огонь, достали сушеное мясо и хлеб, вино. Лошади пили воду из узкой, но глубокой выемки у скалы, которую вода капля за каплей вытачивала тысячи лет. Брызги от нее разлетались в разные стороны и звенели об отполированную каменность выступа.              Минхо ощущал напряжение, замершее в воздухе. Джисон, сидящий у самого края обрыва, изредка склонялся к его уху, чтобы отпустить очередную шутку про их новых спутников, при этом он нагло смотрел в глаза тому, про кого шептал. Шутки не были особо остры. Джисона просто-напросто забавляли недовольные взгляды и та смута, которую он сеял.              Минхо несколько раз пихал его локтем под бок, но теперь этот глупец был скован латами, так что Минхо тут же жалел о своем толчке.              Напротив них у костра сидел Алерат, рядом с которым, стараясь уменьшиться до размеров весенней тростинки, присел его оруженосец. Справа от Минхо уселись Виллос и Хортар. Саликс сидел поодаль ото всех и казался абсолютно лишним. Рыцари недовольно смеривали друг друга взглядами, но молчали, насупив носы и переговаривались лишь с теми, с кем судьба свела их задолго до этого похода. Оруженосец смиренно жевал свой пшеничный ломоть.              Спросить или сказать что-то Минхо не решался. Он опасался, что напряженность достигнет своего предела, стоит ему только всковырнуть случайно чье-нибудь недовольство, но молчание угнетало и дребезжало на зубах.              — Я знаю здесь всех, кроме тебя, — обратился Минхо к оруженосцу. — Как тебя зовут?              Даже в ночной темени Минхо заметил, как его внезапный собеседник побледнел. Кадык его дернулся в сглатывании, губы разлеплялись и слеплялись в немом заикании.              — Отвечай, когда к тебе обращается Его Высочество, — посмеиваясь, шикнул на оруженосца Алерат.              — Я… Меня… Меня Воларом зовут, Ваше Высочество, — Волар резко уронил голову на грудь, будто не склонил голову перед принцем, а вмиг лишился чувств.              — Ой, да брось, какое я тебе Ваше Высочество. Я оруженосец — равно как и ты, Волар. Раз я тебя по имени кличу, так отчего бы тебе не звать по имени меня?              До Минхо донесся смешок Джисона, который остался от сдавленного смеха.              Волар вмиг сменил свою бледность на алость, а все сидящие рыцари выпучили глаза, уставившись на Минхо.              — Никак не осмелюсь, Ваше Высочество, — затряс головой Волар.              — Ну, как знаешь, — рассмеялся Минхо. — Мое дело предложить, твое — отказаться. Нечасто мне отказывают, — он громко цокнул языком.              — Так вот отчего ты столь избалован, — тихо, но недостаточно, чтобы быть неуслышанным, протянул Джисон и тут же получил звучный шлепок по затылку. Сгорбившись, растер его.              Рыцари тихонько прыснули от смеха, раскрепостившись вином и добродушностью принца.              — Скажи-ка мне, Волар, как же тебя угораздило стать оруженосцем? — спросил Минхо.              — Отец мой — хороший знакомый господина, рыцарь в былом. Маменька-то померла в этом году, когда земля содрогнулась, и мне было велено взрослеть. Вот отец и уговорил господина, чтобы тот взял меня в служки, позаботился обо мне да всему обучил.              — И как — учится?              — Мучится, — ответил за него Алерат, опрокидывая в себя последний глоток вина из фляги. — Сходи-ка ты лучше, Волар, воды набери, да прежде флягу сполоснуть не забудь, а то опять вода кислой будет, — он впихнул флягу в руки оруженосцу. Волар, подорвавшись с места, кивнул и тут же бросился широким шагом в сторону источника. Алерат же повернулся к Минхо. — Мать его жалко, да и отец…              — О, Фера! — перебил его восклик, послышался глухой удар падения, и тут же что-то промелькнуло позади Алерата и рухнуло вниз с уступа. Раздался истошный крик, который резко иссяк.              Волар.              Все, не шелохнувшись, застыли. Улыбки сползли с лиц. Алерат, бесчувственно печально, тяжело и громко дыша, пододвинулся к краю и взглянул вниз.              Ничего, кроме тьмы и тумана, рассмотреть там он не мог.              — Что я скажу его отцу? — пробормотал он. — Что я ему скажу?              — Не двигайтесь, — приказал Джисон. — Замрите все. Я сказал замереть и…              — С меня хватит ваших указов, — вдруг вспылил Виллос, подскакивая на ноги. — Сначала этот тычет нам, что делать и как идти, возомнив себя главным среди равных, — он бросил гневный взгляд на Алерата.              — Да кем ты себя… — почти накинулся на него Алерат.              — …теперь же ты мне приказы отдаешь, — Виллос впился взглядом в Джисона. — Всем известно, что ты — не более, чем выскочка, облагороженная добродетельной рукой.              — Молчать! — гаркнул Минхо и медленно встал, щурясь. — Замереть!              — Видишь? — прошептал Джисон, склоняясь к нему, и кивнул куда-то вглубь выступа, в его темную часть за изгибом валуна, где вода накрапывала ровным набатом. Свет костра приглушала тень, и оттого всполохи лишь путали. Минхо сделал шаг к костру и ногой пнул вниз с обрыва горящие угли и поленья.              Проморгался, привыкая к вернувшейся тьме.              — А теперь? — просил Джисон.              За изгибом валуна.              За…              Нет. Прежде валуна здесь не было.              Это лишь абрис. Лишь очертания. Границы чего-то живого. Минхо осторожно сделал шаг навстречу ему и ощутил, как Джисон схватил его за капюшон плаща, не позволяя двинуться дальше.              Рыцари смотрели на Минхо как на глупца, но ничего не говорили и не двигались, как им велели.              Джисон вышел вперед него и медленно, плавно начал подступать к существу. Минхо следовал за ним, осторожно ступая и проходя мимо рыцарей. Чем ближе они подступались к валуну, тем более скользким становился камень под их ногами — это все вода.              Минхо всматривался в существо, щурился, и вмиг у валуна появились болезно-желтые глаза, гнило-желтые зубы. Животная ухмылка, почти оскал.              — Джисон, — вкрадчиво произнес Минхо, и в тот же миг Джисон бросился к существу. Оно попыталось улизнуть, но Джисон был быстрее. Он схватил его за то, что прежде казалось оттенком камня, а на деле являлось подранной одеждой из мха, коры, шерсти и невыделанной кожи.              Существо зашипело, начало дергаться, и Джисон, крепко держа его обеими руками и вытягивая перед собой, поднес его к краю обрыва — так, чтобы лунный свет явил лицо твари.              — Ферова кара!              — Проклятие Фамеса!              — Фамесова кознь!              Раздались ругательства рыцарей. Все они повскакивали с мест и опасливо подошли к краю, разглядывая тварь, которую держал в руках Джисон.              Маленькое горбатое существо — длиной от макушки до копыт, что заменяли ему ноги, оно было не больше, чем пни, оставленные лесорубами. Темная, грязная кожа казалась тонкой и отвратительно липкой. Желтые глаза сверкали на уродливом перекошенном лице, половину которого занимала острозубая улыбка. Короткими ручонками, которые вместо пальцев оканчивались кошачьими когтями, существо пыталось расцарапать Джисону предплечья, однако только обламывало свои когти об его латы.              — Прикончи его, — яростно выплюнул Алерат. — Эта тварь погубила моего оруженосца.              — Должно быть, он заметил его глаза и его зубы, — пробормотал Виллос, — испугался и поскользнулся. Соглашусь, что тварь необходимо прикончить, однако очевидно, что мальчик сам виноват. Не будь он таким трусом, то не…              Не успел Виллос договорить, как Джисон метнул в его сторону тварь с громким «Лови!».              Виллос отшатнулся, уворачиваясь от существа, которое шмякнулось на землю. Хортар тут же схватил его за горб и вопрошающе взглянул на Виллоса.              — Получается, что и ты не смельчак, — усмехнулся Джисон.              — Верно, — осклабился Алерат. — Так, может, и тебя сбросим со скалы.              Он метнулся к Виллосу, но Саликс удержал его, сжав плечо.              — Не стоит сейчас…              — А тебя кто спрашивал? — зло выплюнул Алерат, сбрасывая руку Саликса с плеча.              — А что, раз никто не спрашивал, я теперь и слова сказать не могу? Что не…              Его перебил хохот. Истерически завывающий смех, колкий, протяжный, резкий, быстрый, голодный, поломанный, хриплый, звонкий. Громкий. Громкий. Оглушительно громкий.              — Корриган, — пробормотал Минхо, и в тот же миг Хортар что было силы бросил тварь об землю. Ее череп раскололся, глаза потухли, улыбка застыла на человекоподобной морде.              — Думаю, ты прав, — раздраженно проговорил Джисон, и все вокруг поглотилось вязкой тишиной, оставшейся после смеха.              Все замерли, застыли.              — Надо уходить, — сказал Саликс.              Минхо поднял на него взгляд и заметил за его спиной пару желтых глаз. Ухмылку. И еще. И еще.              Рыцари завертели головами, принялись оборачиваться в разные стороны. Один за другим из мглы проступали пары желтых глаз и золотились гнилостные ухмылки — их были десятки, почти сотня, но Минхо не сумел бы сосчитать. Из прежде окружавшей их тьмы просачивались злобные взгляды.              — Не к добру это, — пробормотал Хортар. — Ой не к добру, — он тяжело вздохнул, и ночь взорвалась оглушительным смехом, похожим на визг, на звук рвущейся плоти, на схлест металла, на бурление реки, на скрежет замка, на кошачий вой, на младенческий плач, на волчий скулеж, на крекот тетерева, на перекрики гагар, на соколиный рев.              Корриганы, пробудившись, смеялись над ними, и смех их был столь громок, столь противен, столь неприятен, что голова шла кругом, что перед глазами темнело, что Минхо начинал ощущать, как трещит его череп по швам.              Не слыша ничего, кроме смеха, он вытащил меч, и все рыцари последовали его примеру.              Смех корриганов стал еще громче. Если он не утихнет сейчас же, Минхо точно сойдет с ума.