meant to be

      Мягкие перины топили в себе утомленное тело. В распахнутое окно проникал ночной ветер, полный прохлады, и этот холод остужал разгоряченную теплой ванной кожу. От сквозняка становилось легче дышать. Он вихрями набрасывался на балдахин и колыхал его оборки.              Минхо, откинув голову на подушки, смотрел на тканное звездное небо.              Жар и влажная мягкость окутывали его. Он простонал сквозь сомкнутые губы и опустил ладонь на голову Джисона, зарылся пальцами в разметавшиеся волнами пряди. Рот Джисона был горяч, язык припадал к венам, губы смыкались и скользили по стволу — разум Минхо смешал ощущения, смешал его действия и чувства, оставив лишь похоть. Алчба толкала его на жажду обладания и исступление, оставляла его на растерзание чужим желаниям. Минхо больше не обладал собой, но в этот миг хотел обладать Джисоном. Хотел, чтобы его касания продолжали быть всем, хотел его руки, сжимающие бедра до красноты, хотел его губы — везде, где Джисону вздумается; хотел его — так, как Джисон сам пожелал бы Минхо. Хотел — и получал желаемое. Хотел — но этого не хватало.              Пик его безмыслия окончился стоном, и Джисон подался ближе, навалился на Минхо, прижался к нему всем естеством и коснулся губами скулы. Минхо приоткрыл рот, пробормотал его имя, прося о чем-то, ему самому неведомом, и Джисон оборвал его поцелуем. Минхо никогда не решался — никогда и ни с кем, и боялся себе позволить — но если бы Джисон попросил, если бы дал намек, Минхо лег бы под него, моля об этом. Как бы сильно он ни желал, он боялся просить Джисона о том же — и думать об этом он лишь решался.              Блаженная нега морила его, и Минхо медленно моргал, рассматривая созвездия. Грудь сдавливал вес Джисона, и Минхо ощущал всю тяжесть счастья, которое оттого казалось настоящим, правдивым, действительным. Джисон тихонько дышал куда-то в шею, то ли замерев и затаившись, то ли борясь с дремотой, то ли ей проиграв. Минхо неспешно гладил его по спине.              Он все еще не думал ни о чем — он по-прежнему лишь ощущал, и все его чувства сводились к Джисону.              — Выдвинусь в путь завтра после полудня, — прошептал Минхо и прикрыл глаза. Пока Джисон не ушел, он не собирался лишний раз шевелиться.              — Не забудь как следует выспаться, — пробормотал Джисон. Он закопошился, поцеловал Минхо в плечо и рассеялся в его руках, слившись с предрассветными тенями.              Счастье тисками сжало сердце.              Миг назад Джисон все еще был — а теперь будто и не бывало. Иногда Минхо казалось, что Джисон — его бред. Его обличившееся безумие. Чаще всего в те минувшие дни, когда сам Минхо все еще не решался заговорить с ним и делал вид, будто Джисона и вовсе не существовало.              Теперь же Минхо учился ценить каждое мгновение, проведенное с ним, и благодарить Феру за возможность касаться его. Без Джисона было горестно до отчаянного ужаса, до горечи, до тоски. Минхо казался самому себе путником, замерзающим в снежных степях, которому наконец удалось развести огонь, но пламя потухло и было обещано в срок, и он продолжал замерзать, и ничего ему не оставалось, кроме как на слово верить. Разве что, в Минхо почти не осталось сомнений.              Следующим утром, которое было на деле днем, он приказал подготовить Буяна и Смольку и собрать ему вещей в дорогу.              Завтрак, мнившийся обедом, ему подали в личные покои, куда, не заставляя долго ждать, подал сам себя и Сынмин. Он коротко постучал, прежде чем ворваться без согласия своего принца.              — Я рад, что вы уезжаете, — Сынмин сел за стол напротив Минхо. — Рад, само собой, не вашему отъезду, — он нарочито громко вздохнул, — а тому, что вам не пришлось неимоверно долго прозябать в наших краях.              — А я напротив сожалею и совсем не считаю данные края чем-то пригодным для прозябательства. Я пробыл бы здесь дольше. Мне нравится здешнее гостеприимство, — Минхо невозмутимо отпил вина из кубка.              — Вы, верно, по пути обратно нашли еще какое-то место, где могли остановиться?              — Вовсе нет. Меня вполне устраивает гостеприимство вашего дома, и я планирую посетить его в будущем.              — Жаль, что приглашения вам так и не отправили, — сочувствующе вздохнул Сынмин.              — Однако я вовремя напомнил вам об этом, — Минхо улыбнулся. — Как поживает ваша сестра?              — Следующим утром мы снарядим кареты, в которых она и часть ее приданного будут отправлены в поместье Алерата.              — Полагаю, она довольна своим положением. Алерат теперь один из богатейших людей Хиппофе.              — Она больше рада тому, что он крайне учтив и обходителен. Всегда прислушивается к ее словам.              — Он показался мне славным человеком. К собственному изумлению, добавлю, что о Виллосе я того же мнения.              — Слышал, он берет себе в дочери хортаровскую сироту. Я был удивлен этому. Но еще больше я поражен тому, что он больше не пускает злых слов о Саликсе.              — Надеюсь, теперь ему удастся заполучить леди Венет.              — Полагаю, что так и будет. Прошлым вечером, стоило вам только прибыть, он уже велел обновить ему лошадь, а после сразу же отправился в путь — к старому Виллосу вновь просить у него руки дочери. Конечно, золото спустят не раньше, чем минет месяц, но, полагаю, уже можно верить в этот брак, — он усмехнулся.              — О, прошу, не морщитесь. Я же знаю, что вы — заядлый сплетник — этому рады. Особенно учитывая то, что эта история окончится счастливым концом благодаря вашей заслуге.              — Не пойму, о чем… — Сынмин замолчал. Минхо поймал его взгляд.              — Я знаю, что это вы убили дракона. Вы следовали за нами, а когда подвернулся шанс…              — Я многое видел, Ваше Высочество, — Сынмин посмурнел. — В том числе касающееся вас. И герцога Хана. Мы храним тайны друг друга. Вот, что я хотел бы напомнить, — холодно сказал он и продолжил, дождавшись кивка Минхо. — Я видел, как Хан появлялся из неоткуда и растворялся в тенях. И теперь я верю ему еще меньше, — Сынмин встал из-за стола. — Последний миг, когда я могу вас предупредить о нем. И я воспользуюсь этим мигом.              — Вы увидели что-то сейчас? — Минхо резко схватил его за руку. — Увидели, когда заглянули мне в глаза. Что это было?              — Тьма. Мрак, — он вырвал ладонь из рук Минхо. — И ничего кроме. До встречи, Ваше Высочество. Надеюсь, она еще случится.              — Я тоже надеюсь на это. Теперь я действительно мыслю о вас как о друге. Когда мое путешествие завершится, я обязательно напишу вам о том, что выжил и никто меня не убил. А если случится иначе, выходит, что не напишу.              — Убил? — Сынмин непонимающе воззрился на Минхо. — Вам угрожает опасность? Вы видите в ком-то угрозу? Если так, я упрячу свою гордость, приведу охрану и настоятельно попрошу вас задержаться еще ненадолго.              — Не стоит, — Минхо улыбнулся. — Я просто сказал глупость.              Сынмин поджал губы, пожал плечами и, подумав, кивнул. Направился к выходу.              Минхо проводил его взглядом.              Сынмин — высокий и худощавый — вышел прочь за толстую дубовую дверь. Если бы не его красота, он казался бы блеклым и невзрачным, но даже она скрывалась за полотном его недружелюбности. Эта неприветливость была защитой, и Сынмин прятался за ней так же, как прячутся бекасы, сливаясь с болотными берегами, и совы, путаясь с пестрой серостью стволов. Что бы ни говорили в народе, все же Сынмин был силен. Победить дракона в одиночку всего одним выстрелом — не будь Сынмин собой, о нем уже начали бы слагать новые легенды, которые позже обернулись бы сказками.              Он дольше всех не мог позабыть Джисона. Теперь же Джисона не помнил никто.              Минхо уехал, не прощаясь с двором. Перед отъездом он встретился разве что с герцогом Кимом, а после покинул его дом и, скрывшись под плащом, проехал по главной улице Эфедры, больше не думая о ее величине.              Вскоре затемнели сумерки.              Минхо вновь свернул с главной дороги, а когда лес вокруг затемнился до черноты, вдоль тропы зажглись синие огни. Буян заржал и нагнал Минхо. Джисон поравнялся с ним.              Минхо не мог сдержать улыбки.              — Чему ты так рад? — спросил Джисон.              Минхо ничего не ответил. Джисон был слишком красив для того, чтобы придумывать ответы на его вопросы, тратя то время, что было предназначено для любования им. Минхо обдало жаром мыслей о прошлой ночи.              Как дракон, веками чахнувший над златом, Минхо мог бы вечность чахнуть над красотой Джисона, ублажая себя одной лишь мыслью о том, что она принадлежит ему. Значит, принадлежит и Джисон, потому что красота — это то, чем он был. Минхо видел это, слышал, чувствовал, ощущал: Джисон был истинным созданием природы, был совокупностью всего прекрасного.              Его красота заключалась в блеске черных глаз, в вихрях крупных кудрей, в чарующей улыбке, в верно сложенных руках, в изящном стане, в изгибах шеи и широких плеч. Красота заключалась в каждом его движении: в том, как он взмахивал рукой, как запрокидывал голову, как прикрывал глаза, как щурился свету, как дул губы, как усмехался и хмыкал, как рывком доставал из ножен меч, как прямо и непоколебимо держался в седле, даже когда Буян бесился и метался в разные стороны. Красота заключалась в его речах, в том, как он произносил слова и как умел их ладно сложить, переплести между собой, расставить в верных местах. Красота заключалась в его пении, в его тоне, в его голосе — в медовой сладости, в нежной низости, в звонких нотах восторга. Заключалась в том, как он перебирал красивые пальцы, волнуясь о чем-то — чаще всего о Минхо. Как он застывал, стекленея, когда задумывался слишком глубоко и до дурного размышлял.              Красота заключалась в том, как он поднимал брови в резком удивлении, как носки его сапог всегда стремились повернуться друг к другу, как он сутулился и склонял голову к груди, как он поджимал губы, когда дул сильный ветер, как он опустошал всю флягу одним глотком. Заключалась в том, как краснели его щеки, когда Минхо произносил очередную глупость с намеренно двойственным дном. Как нагло и открыто он этой глупости ухмылялся, как смотрел на Минхо в этот миг — как смотрел на Минхо в любое из мгновений.              Джисон был красотой, а Минхо всегда ценил прекрасное.              В его голове все никак не могла уместиться мысль о том, что прежде он испытывал к Джисону неприязнь. Он мог понять ее логически, он мог защитить эту неприязнь сотней фактов, зависящих от Джисона и нет. Минхо мог понять эту неприязнь, но не мог вникнуть в нее.              Все раздражающее в Джисоне раздражало его не меньше, но теперь оно не взывало в нем ярость и гнев, а напоминало ноющий зуд, который мыслями о Джисоне и устранялся же.              Минхо старался не жить в ожидании ночи. Иногда он специально заставлял себя ждать утра. Но не думать о Джисоне Минхо мог лишь тогда, когда сталкивался с неприятностью или трудностью, а преодолев ее, уже начинал представлять, как расскажет об этом Джисону.              Минхо знал, что это не так, но, если бы все его чувства возникли под силой наложенных чар, он молил бы Джисона никогда этих чар не снимать. Они устраняли тревоги, они придавали терпения и сил.              — Спи, вороненок, — шептал Джисон и целовал его в плечо, прежде чем оправить капюшон плаща и уйти с рассветом.              — Спи, чаровник, — сонно отвечал ему Минхо, и иногда Джисон успевал это услышать.              Спустя пять ночей с того дня, как Минхо покинул Эфедру, когда солнце плыло в зените, тропа, по которой он ехал, слилась с дорогой, а вдали завиднелись смотровые башни и крыши города.              Минхо доехал до развилки, табличка у которой гласила заветное «Монс», и, не поворачивая к городу, пустил Смольку по менее проторенному пути. Эта дорога шла, огибая городские стены, и пропадала в невысоком лесу. Уже в его тени Минхо расслышал шепот воды, а когда ветви дубов расступились, он увидел быструю узкую речку и на ином ее берегу — большой покосившийся дом из серо-бурого дерева. Крыша его покрылась пятнами зеленого мха, трубы торчали вразнобой, крыльцо лишилось резной балясины, а стены поросли плющом и девичьим виноградом.              Видно было, что дом возводился кем-то почти богатым, а теперь переживал свой упадок. Возле дома стояла небольшая хибарка, к которой прилаживалось колесо водяной мельницы.              Быстрый поток реки гнал колесо, и лопасти ритмично взбивали воду. Та, должно быть, уже давным-давно ничего не молола, да только знай, что крутилась себе да вращалась. Рядом с мельничным колесом пристроился узенький мостик, окутанный брызгами. Тропка от него вела к самому крыльцу дома.              Минхо не решился вести по этому мостку лошадей, и, привязав Буяна и Смольку к одной из опор, опасливо ступил на влажные доски.              Мост пошатнулся под его шагом, сухая каменистая почва зашелестела под его следом, крыльцо скрипнуло под его ногами — Минхо постучался в дверь. Ответа он дожидаться не стал. Отворил дверь, вошел.              Дом был темен, просторен и пестр. Множество полок завалили склянки и книги — им не было конца и края. Дверцы на окоселых шкафах тоже были косы, едва держались, а то и вовсе были оторваны. Свечи, не знавшие подсвечников, потекшим воском приплавились почти к каждому углу. Посреди дома почти неуместно торчала дубовая винтовая лестница, которая стремилась ко второму этажу и исчезала в подпотолочной мгле. У одного из окон пристроился длинный потертый стол, заваленным бумагами. Ножку его подпирало сломанное лезвие клинка, а рядом со столом скромно приютилось три почти изящных стула, у каждого из которых отсутствовала одна из ключевых составляющих частей: ножка, спинка и сиденье. Последнее заменял уложенный поверх царг деревянный щит.              Пол был покрыт коврами и рассыпавшимися сухими травами, с перил лестницы свисали гобелены, под потолком натянулась паутина.              Все пространство дома являло собой хаос, а от того казалось совсем не настоящим или слишком действительным.              — Есть кто? — крикнул Минхо, осматриваясь по сторонам.              Ступени заскрипели, послышался бубнеж, и перед Минхо возник молодой мужчина со взъерошено-взболтанной копной темно-темно каштановых кудрей. Вид его говорил об усталости и измождении, улыбка — о радости встречи.              — Ваше Высочество, — мягко проговорил Чан и спустился к нему. — Как я рад… Какая честь… О, как мы ждали… — он говорил не спеша, вяло. Вдруг дернулся и, запрокинув голову, крикнул: — Хван, спуститесь! Вы не поверите своим глазам!              — Я счастлив наконец-то добраться, — Минхо не сдерживал улыбки. Этот день был поистине добр к нему.              Чан, размеренно прохаживаясь по дому, принялся подбирать кружки с полок, заглядывать в них и вытряхивать пыль, жуков и молотый сухоцвет. Кружки оказались на столе, когда топот, донесшийся с лестницы, привел к Минхо Хенджина.              Хенджин взглянул на Минхо, фыркнул, Минхо закатил глаза, и они крепко обнялись, ударяя друг друга по спинам.              — Ты жив, — радостно выдохнул Хенджин.              — То же могу сказать и о тебе.              — Как Чонин? Как его здоровье?              — Не буду врать, он плох, — вклинился в разговор Чан. Он впихнул в руки Минхо кружку — кажется, ту, из которой ранее вытряхнул шмеля, и предложил ему сесть на стул из щита. Минхо не отказался. Чан и Хенджин сели рядом. — Выпейте, Ваше Высочество. Это разведенная в медовой ромашке настойка, которую я кропотливо создавал недели, прежде чем добиться некоторого результата. Она избавит вас от риска заразиться поветрием. Мы с Хенджином пьем ее каждый день.              — Благодарю, — Минхо вдохнул аромат. Хенджин, выпив свою долю, поморщился. Чан не изменился в лице. Минхо отпил. Горько, склизко, зернисто, плесневело-остро. Он заставил себя справиться с этим несчастьем одним глотком. — Теперь я смогу взглянуть на Чонина?              — Одним глазком. Лучше вам не приближаться к нему, — вздохнул Чан. — Я не могу быть уверенным в действии настойки на вас.              — А что Чонин?..              — Пьет те снадобья, что я даю, и терпеливо сносит мои мази.              — Он полностью ослеп, — Хенджин уставился в стол. — Руки совсем огрубели, покрылись корой. Они больше не слушаются его. А немота лишила Чонина всего, что прежде напоминало слова. Где то чудесное спасение, о котором ты мне писал?              — Почти в моих руках.              — Почти? — Хенджин нахмурился. — Как скоро ты сможешь его достать?              — Три дня, — Минхо заглянул Чану в глаза, ожидая колыхания тревоги. — Не больше.              — Славно, — тот кивнул. — Я бы сказал, что у Чонина есть еще месяц, но не думай о моих словах. Они не должны тебя задержать.              — Меня больше ничто не задержит.              Минхо обещал себе. Он корил себя за промедления, за то, что сам бросался на преграды, а после силился их преодолеть.              Он поднялся по лестнице в сопровождении Хенджина и Чана.              — Подготовлю для вас комнату, чтобы вы могли отдохнуть, — тихо сказал лекарь, прежде чем скрыться в коридорах.              — Чонин стал ему близок, — прошептал Хенджин, задерживаясь у тяжелой двери с резной оправой. — Он мнит его то ли своим сыном, то ли младшим братом — а, все одно… И он корит тебя за то, что ты прибыл не так быстро, как мог бы.              — Я решил, что для меня безопаснее ехать окольными путями, а на этих путях многое меня задержало.              — Ты оправдываешься?              — Полагаю, что именно это я и делаю. Да.              — Ты изменился, — Хенджин усмехнулся.              — В лучшую сторону?              — Спрашиваешь об этом меня?              — А кто еще посмеет дать мне честный ответ? Так что скажешь?              — Что ты не стал хуже и не стал лучше. Просто сделался другим.              Хенджин толкнул дверь и вошел внутрь. В комнате было прохладно, свежо, но тихо трещал камин. На узкой кровати, прижав руки к бокам, лежал Чонин. Он был покрыт тонким одеялом по самую шею, волосы его отросли и сбились в патлы. Он был бледен и худ.              Минхо подошел к нему. Сел на край кровати. Коснулся рукой лба.              Чонин распахнул невидящие глаза и больше не шевельнулся.              — Прости, что задержался. Скоро все кончится. Клянусь, — Минхо осторожно убрал с его виска влажную прядь. — Я виделся с твоим отцом. Ты ведь и без меня знаешь, что он всегда тебя любил, но обстоятельства лишили тебя его любви. Твой отец никогда не нарушал воли короля и всегда считал мольбы выше своего достоинства, но он нашел путь передать тебе часть того, что полагается по его крови. Примешь ты это или нет — выбор за тобой. Но каким бы он ни был, будь сильным для того, чтобы его сделать. Тебя ждет славное будущее, ты ведь знаешь это?              — Он не ответит тебе, — напомнил Хенджин, стоявший в проеме.              — Но это ведь не значит, что я тоже должен молчать, — Минхо вздохнул.              Он смотрел на Чонина и видел его таким же маленьким, каким повстречал впервые. Иногда Минхо казалось, что он не умел скучать, но теперь, когда Чонин был рядом, тоска по нему и горевание о нем ранили сердце.              Минхо сказал ему пару добрых слов, поджал губы и вышел, не оборачиваясь. В коридоре он влетел в Чана.              — Ваше Высочество, комната готова. Хенджин проводит вас.              — Благодарю.              — Что думаете о Чонине?              — Моего ума в этом деле недостаточно, чтобы думать нечто дельное. Спасибо тебе, что приютил его.              — Я мог бы сказать, что таков мой долг, но вернее будет выразиться, что таков мой интерес.              Чан склонил голову, и Минхо ощутил неловкость перед ним. Они разошлись. Хенджин, подтолкнув Минхо в спину, проводил его до небольшой светлой комнатушки. Минхо сразу рухнул на кровать. Матрас был жестким. Шерстяные одеяла кололись.              — Он пошел проведать тех, кто сейчас в старой мельнице, — пояснил Хенджин, прислонившись плечом к косяку. — Вчера один из них умер, хотя снадобье, которое давал ему Чан, поначалу возымело благое действие.              — Он все еще продолжает поиски?              — И не думает их бросать. Но он надеется, что твое таинственное средство поможет не только Чонину. Надеется, что его хватит на всех.              — Дело в том… — пробормотал Минхо, глядя в кривые стыки досок на потолке. — Это зависит не от меня. От моего друга. Теперь я уверен, что он мне не откажет, однако всякое может случиться, и я не буду обещать того, что от меня не зависит.              — Разумно.              — Однако в том, что Чонин будет спасен, я уверен.              — Кто твой друг, Минхо? — спросил Хенджин, помедлив.              — Славный человек с дурной головой, — Минхо блекло улыбнулся. — Я познакомлю вас. Позднее.              — То, что с дурной, то и верно. В ином случае, водить с тобой дружбы он бы не стал.              — На себя кличешь?              — А-то, — Хенджин хохотнул. — Отдыхай уж, Его Высочество, — и он закрыл за собой дверь.              Минхо выдохнул с облегчением и внезапно ему захотелось, чтобы Хенджин вновь открыл дверь и ворвался в нее, чтобы воскликнул «так дело не пойдет», сел на стул подле стола, закинув одну ногу на другую, и уставился бы на Минхо. Чтобы потребовал от него рассказать обо всем, что случилось с ним по пути из Арбора в Монс. Обо всем, что было раньше. Захотелось, чтобы он задавал вопросы — иногда неприятные и неудобные — и чтобы ждал на них ответы. Минхо не хотел ничего говорить, не желал вдаваться в подробности и в обобщенности, рассказывать и объяснять — он просто хотел, чтобы Хенджин обо всем знал. Чтобы выведал каким-то неведанным образом, а потому смог бы сказать что-то в ответ.              Но Хенджин был слишком хорошим другом — или, по крайней мере, пытался им быть. Поэтому, увидев усталость Минхо и его нежелание говорить, он не стал пытаться ломиться в закрытые двери, за которыми он мог найти колкость, озлобленность и обиду.              Хенджин не стал тревожить Минхо, и потому Минхо вскоре забылся тревожным сном.              Его разбудил стук в дверь.              — Ваше Высочество, — Чан заглянул в комнату, и Минхо приподнялся над подушкой. В комнате сгустился сумрак. На распахнутом окне сидел Фид. — Здесь юноша. Говорит, что пришел к вам. За вами. Он представился герцогом Ханом, но я таких герцогов не знаю.              — Надеюсь, ему досталась чарка вашей настойки.              — О, само собой, — закивал Чан.              — Пусть ждет внизу. Я вскоре спущусь.              — Он говорит, что вы сейчас же пуститесь в дорогу.              — Раз говорит, так и будет.              — Уже ночь, — проговорил Чан с предостережением. Он нахмурился.              — Я знаю, — Минхо, улыбнувшись, встал с кровати. — Именно ночь и станет нам покровом.              Чан, окинув Минхо неясным взглядом, кивнул и скрылся за дверью.              Его неозвученное недоумение отяжелило душу. Минхо понимал, что своим поведением вызывал в Чане много тревог и тревожных догадок, часть из которые, ко всеобщему ужасу, могла бы оказаться правдивой, однако они не были столь близки для того, чтобы Минхо объяснял ему что-то или объяснялся перед ним.              Одеваясь и собирая вещи, Минхо размышлял о конечности того пути, который прежде, казалось, конца не имел вовсе. Лишь цель — отдаленную и призрачную.              Теперь она была почти достижима.              Минхо спустился по лестнице, проводя рукой по шершавым перилам. Он не взглянул на Чонина напоследок — ему не хотелось превращать эту встречу в прощанье.              Джисон встретил его внизу. Он смотрел на Минхо снизу вверх, заложив руки за спину, выпятив грудь и приняв горделивую позу. Его рубашка с волнами рюш и глубоким вырезом была не обременена завязыванием горловины, и шелковые ленты беспомощно спадали вниз.              Хенджин и Чан стояли поодаль и перешептывались о чем-то.              — Как твой сон? — спросил Джисон, коротко коснувшись предплечья Минхо, почти ловя его на последней ступени.              Чан и Хенджин переглянулись.              Сукин сын! Он знал, что его касание не останется незамеченным.              Нашел, когда паясничать…              Минхо ничего не ответил Джисону и, закатывая глаза, прошел мимо — к Чану, с которым перебросился парой слов прощания, и к Хенджину, которого обнял напоследок.              — Ждите нас не позже, чем через неделю, — просил их Минхо, стоя на пороге. В это время он закладывал все невзгоды и несчастья, которые могли бы с ним случиться.              — Уж не знаю, как ты собрался исцелить Чонина, — Чан перевел суровый взгляд на Джисона, который спрятался за плечом Минхо, — но тебе лучше поторопиться. Мальчик совсем плох, и каждое ухудшение — на твоей совести.              — Как я буду исцелять — дело не ваше, — пресно ответил Джисон. — Однако если я обещал, то обещанное исполню. Об этом тревожиться не стоит.              — Будь ты плут или благородный, — тихо проговорил Хенджин, — заботься о нашем принце, не дай ему попасть в беду и сам этой бедой не стань.              Джисон ничего ему не ответил. Его взгляд копнул Хенджина слишком цепко, и тот отвел глаза.              — Я все еще стою перед вами, — Минхо намеренно резко, слегка надменно кашлянул. — Чего морочите разговорами его, когда я здесь, чтобы выслушать ваши слова. Фера с вами, да прибудет с ней и Фамес, — Минхо вздохнул, оборачиваясь на растерянного Хенджина и по-прежнему хмурого Чана, и сделал шаг прочь.              Дверь за ним затворилась.              Они молча перешли на иную сторону мостка, где Смолька и Буян стояли так же привязанные, но теперь отдохнувшие и благодатью Чана накормленные и напоенные.              Минхо отвязал лошадей. Пригладил Смольке гриву, шею, бока. Задумавшись, схватил Джисона за ворот и притянул к себе. Обернувшись на дом: не видать ли любопытных лиц в подсвеченных окнах — он грубовато взъерошил Джисону волосы и, давя на шею, заставил его склонить голову. Клюнул поцелуем макушку и вновь ее взъерошил.              Джисон сиял счастьем. Казалось, теперь он не притворялся гордецом, а действительно был горд собой.              Они оседлали лошадей и двинулись в путь.              Ночь была ясной, почти ни облака на небе, и звезды сияли так ярко, что отвести от них взгляд становилось неимоверно трудно.              Не заезжая в Монс, они объехали город и пустились вскачь по полям. Тропы были узкими, трава высокой, и в оврагах и низинах она хлестала ноги, а когда Джисон и Минхо спешивались, доставала до самых плеч.              Лепестки луговых цветов опадали, стоило Буяну и Смольке промчаться мимо.              Фид парил над ними. Громко клекотал, прятался в листве придорожного дуба и нагонял их позднее.              Они пересекали сети дорог, на отмелях вброд пересекали реки, пересекали мосты и лощины, пересекали перевалы и холмы. Когда солнце почти подступило к горизонту, и небо обещало вскоре зардеться, поля и луга сменились светлой дубравой.              Джисон спрыгнул с Буяна. Минхо — следом со Смольки.              — Вот и все, — Джисон подступился к нему, внезапно глядя почти робко. Ласково и заискивающе, почти извиняющись.              — Ты не поедешь дальше?              — Нет, — Джисон покачал головой. — Солнце скоро взойдет. Обещай мне, что я тебя дождусь, — он отцепил от ремня ножны с кинжалом и протянул их Минхо.              — Никаких обещаний. Я клянусь.              — Когда окончится дубрава, ты увидишь дорогу, а подле нее — постоялый двор. Если все будет так, ты на верном пути. Иди глубже в лес и не сворачивай. Следуй на север, только туда. Ты поймешь, когда обычные чащобы сменятся Лесами Феры. Да и пики дворца Фациля ты увидишь издалека. Там тебе придется отыскать галерею с полами из черного мрамора. В этой галерее найди арку напротив фонтана, а в ней — кирпич со сколом в верхнем углу. Как надавишь на него, откроется ход. Он приведет тебя в королевскую гробницу, а там ты заметишь три металлических двери. Одна из них ведет в винный погреб, вторая — в тронную залу, а третья — в подземные лабиринты под Фацилем и под Лесом Феры. Ты сразу найдешь нужную дверь и верный путь: в бессонные и бессмысленные ночи я оставлял для тебя подсказки — иди по красной нити, и ты не ошибешься. А дальше ты знаешь, что нужно делать, — Джисон опустил ладони на щеки Минхо.              — Я не стану медлить. Только дождись меня.              — Как будто у меня есть выбор, — Джисон усмехнулся. Он коснулся лбом лба Минхо. Прикрыв глаза, стоял и ждал. Минхо ощутил присутствие света.              — Тебе пора идти, — он оттолкнул Джисона. Минхо со страхом смотрел на то, как его кожа начала тлеть. Джисон упустил время.              — Я долго искал того, кто смог бы меня освободить, — Джисон коснулся его щеки тылом ладони. — Конечно, не дольше, чем ждал возможности начать свои поиски, однако это было мучительно от того, что шанс у меня появился, а воспользоваться им все никак не удавалось и… Когда я увидел тебя, то почти потерял всякую надежду. В первый миг ты показался мне спесивым красавцем, не способным на явные чувства, на жалость, на понимание меня, ведь ты был так верен своему отцу, своему роду, внушенным тебе убеждениям. И я не мог понять, как уговорить тебя на свое спасение, а потом я прислушался к твоему сердцу. Я захотел в него пробраться, и мне было плевать, что ты ощутишь — лишь бы это чувство было моим…              — Джисон, это не смешно, — Минхо слегка толкнул его в грудь. — Ты должен уйти — сейчас же. Ты не можешь…              — Мне не стало это ясно в единый миг, но теперь я знаю, что хочу от тебя лишь любви. Меня не устроит иной расклад.              — Пусть так — Джисон, ты сошел с ума! — Минхо впился в его плечи, встряхнул его. — Во имя Феры, заткнись и уходи!              — Ты дорог моему сердцу, Минхо, — Джисон улыбнулся. — Ты дорог мне до любви. Могу ли я просить у тебя поцелуй?              — Просить? Да что с тобой не так! — Минхо впился в его губы и резко отстранился. Лицо Джисона покрыли мелкие трещины, под кожей ощущался слишком явный даже для него жар огня. — Проваливай прочь! — зло выплюнул Минхо, и Джисон в тот же миг развеялся тенью.              Тяжело дыша, Минхо пытался прийти в себя.              Иногда Джисон казался ему последним глупцом.              Минхо закрепил ножны с кинжалом на своем ремне, снова оседлал Смольку и повел за собой Буяна. Заря стелилась перечным светом сквозь высокие ровные дубки. Чем дальше ехал Минхо, тем шире становились их стволы и тем извитее делались ветви. Все чаще появлялись кустарники, поваленные деревья и непроходимый бурелом. Наконец впереди забрезжил просвет, и Минхо выехал на широкую дорогу — это был тракт, который шел вдоль Лесов Феры. Им часто пользовались торговцы и путешественники. Минхо обогнал пару высоких крытых повозок, громыхавших глиняными горшками. Чуть проехав по тракту, за окоселым дырявым забором он заметил постоялый двор, пристроившийся на небольшом лугу.              День только начинался, а потому посетители покидали таверну двора и гостевые комнаты, седлали лошадей и пускались дальше в путь. Мальчишки-работники суетились, сновали туда-сюда — Минхо вручил поводья Смольки и Буяна одному из них и сунул три серебряных чеканки. Глаза мальчика округлились в том удивлении, которое едва могли выразить все остальные черты его конопатого изморенного лица.              — Я заберу своих лошадей через несколько дней. Корми их славно, следи за ними внимательно и храни их как зеницу ока. Если я вернусь и все с ними будет ладно, тогда пожалую тебе еще столько же.              — Благодарю, господине, — закивал мальчик, не сумев сдержать улыбки на лице.              В таверне Минхо съел жирной утки и постной чечевичной похлебки. Прежде, чем уйти, он нашел Буяна и Смольку в стойлах и потрепал их гривы на прощание.              Едва Минхо вышел за пределы забора, ему тут же стало так одиноко, что сердце ускорило ход. Однако он не мог взять с собой лошадей — даже Смольку не решился бы. Мало ли какая напасть могла встретиться ему в этих лесах? Какая преграда? Уж лучше было оставить лошадей здесь, под кровом, в безопасности, чем позднее понять, что их придется бросить в лесной глуши.              Оглядевшись по сторонам, Минхо обошел постоялый двор вдоль забора и вошел позади него в лес.              Он сверялся с солнцем, чтобы держать верный путь. Его блики скользили по листве, безмятежно и радостно шептались в ветвях вместе с легким ветром. К полудню Минхо заметил, что кора на дубах сделалась грубее, стала черствой, почти черной, как извилистые расщелины в горах, как земля во время засух, изуродованная сетью трещин. Глаза на блеклых осиновых стволах проступили яснее, стали очевиднее и четче. Дрожь листьев накатывала громкой волной. Ели вытянулись так высоко, что макушек их было не видать в сплетении других ветвей. Их черные, покрытые темно-зеленым мхом стволы истекали пряной смолой. Ее запах был четок, ярок. Стволы лип стали столь темны, что сравнились бы с углем.              Ветви витиевато переплетались между собой, стволы изгибались, обматывались, путались, впивались друг в друга — и липа оказывалась повязана со своей сестрой, или с кленом, ветви которого пожирали ее ствол, или с ольхой, сквозь трещины в которой проступала ее древесина, казавшейся багряно-алой в расколе. Вязы, ясени и клены жались друг к другу, сплетались корнями, как будто держались за руки, опасаясь остальных — более сильных, более властных деревьев. Дубы и ели заставляли всех склониться под своей вековой мощью.              Здесь деревья жили столько, сколько жить им положено не было.              Здесь все казалось неправильным.              Глубокий мох поглощал каждый след. Почва под ним была мягкой как торф.              Щебет птиц исчез.              Дрожь осин унялась.              Тишина вместе с мраком просочилась между стволов, подо мхом, под каждым изломом ветвей, под каждым листом, под каждым корнем.              Солнце осталось где-то там — высоко над кронами, что переплелись между собой и сомкнулись как крыша земляной темницы.              Леса Феры настали. Они дышали, они жили, они манили, и заманивали, и сводили с ума, сводили с дороги, сбивали с пути.              Минхо старался идти прямо, боясь потерять направление. Ориентироваться по солнцу стало почти невозможно, по направлению теней — тоже. Здесь тени были повсюду, здесь они жили и перемещались, плыли и извивались так, словно имели свою душу.              Минхо вздрогнул, когда услышал шелест крыльев.              — Фид!              Он окликнул сокола, севшего на дубовую ветвь впереди. Однако вместо того, чтобы метнуться к Минхо, Фид полетел прочь. Минхо нагнал его, и Фид, громко заклокотав, снова сбежал.              Он менял ветви и вел Минхо за собой, и Минхо невольно вспомнил день, когда Фид спас его и стал ему другом. Все как тогда, когда Минхо был совсем мальчишкой.              Минхо мало что знал о своем соколе, но одно понимал точно: Фид был благим знамением, посланным Ферой. Был ее вестником, ее протянутой рукой, ее благодатью, которой она одаривала Минхо. И Минхо не знал, чем заслужил этот дар, чем заслужил удачу, спасение и помощь богов, однако благодарность кипела в нем, и кровь бурлила, и Минхо делал шаг за шагом, торопясь вслед за своим проводником.              Когда Фид был рядом, становилось совсем не страшно.              Леса Феры не пугали Минхо, потому что их владелица, их покровительница подослала к Минхо своего слугу и встречала его не как вторженца, не как врага, а как гостя.              Джисон не верил в богов — он не молился ни Фере, ни Фамесу — однако то, что его выбор пал именно на Минхо, стало либо случайным провиденьем, либо откровенной неслучайностью, направленной богами.              Таковы были Фамес и Фера: даже если не верить в них, даже если не молиться им и не молить их, они поступали милостиво, с божественной добротой.              В чаще стало многим темнее, когда Фид уселся на вязову ветвь, а Минхо шагнул за ним следом, но мох под его ногами, пускай и промялся, не оказался столь же мягок, как раньше. Минхо наклонился, подцепил мох рукой и с легкостью отодрал его от земли. Подо мхом не было почвы.              Плотно прилаженные друг к другу кирпичи, вырезанные из шероховатого белого камня.              Минхо суетливо смахнул ногой еще мха и лишь тогда понял, что все это время стоял на вымощенной дороге давно стертого с карт города. Города, некогда бывшего столицей, а потому подвергшегося забвению.              — Фациль, — пробормотал Минхо, и Фид радостно захлопал крыльями. И взметнулся в воздух, и Минхо быстрым шагом последовал за ним.              Чем дальше они двигались, тем сильней у Минхо захватывало дух.              Они преодолели небольшой холм, и взгляд Минхо тут же зацепился за высокую башню с острой крышей — ее едва удавалось рассмотреть, она находилась в отдалении, и Минхо точно потратил бы еще полторы тысячи шагов, чтобы ее достичь. Башня была тонка, узка. Рядом с ней стояли башни чуть ниже и несколько шире, и все они впивались в покатую крышу, мансарды под которой меняли высоту и врезались друг в друга углами. Местами крыша прерывалась, образовывала пропасти, пронзалась трубами, балконами, галереями, воздушными переходами, арками, высокими узкими окнами и отливала блеском серебра.              Все в точности как описывал Джисон.              Дворец Фациля стоял на небольшом холме, а у его подножия виднелись останки некогда богатых домов. Теперь их призраком стали фундаменты, остатки городских арок, фонтанов и улочек. С высоты, на которой стоял Минхо, город был разложен перед ним словно карта. Остатки стен оплетали вьюны и ядовитый плющ. Шиповник и одичавшие розы пробили корнями кладку мостовых, а дубы, осины и клены тесно пристроились в некогда пышных садах, в узких улочках, на площадях, в гостиных, в кладовых, в устьях фонтанов.              Здесь кроны не касались друг друга и не прятали солнечного света. День был ясным, и лучи стелились по скелету забытой столицы, в которой не осталось жизни, и в которой та никогда не появится вновь.              Минхо вспомнил черные окна в деревянных лачугах Тирзуса. Вспомнил навсегда покинутые дома и холод под соломенными крышами. Сколь бы ни были разными Фациль и эта деревушка, судьба у них оказалась одна. Они остались навечно покинуты.              В них застыла равная тишина.              Минхо спустился вниз с холма и ступил на мощенную улочку. Ее края были сточены потоком телег, карет и повозок. Мох пророс в стыках камня. Из мостовой торчали пучки колосящейся травы.              Фид кружил над Фацилем, не покидая Минхо, который уже видел путь.              Он дошел до подножия холма, продрался сквозь шиповниковый куст, преодолел ставший мелким ров и поднялся выше к дворцу. У города не было стен, но дворец был обнесен толстой каменной стеной, и некогда вход и выход через нее был лишь один: после рва через главные ворота, поверх прочего закрытые изящной кованной решеткой. Теперь же стена была почти полностью разрушена, и Минхо пробрался в щель. Обернулся на город.              Фид по-прежнему кружил над ним. Должно быть, ждал, когда Минхо выйдет обратно из замка, чтобы проводить его обратно.              Минхо протиснулся дальше и оказался на придворной площади. В ее центре стоял грандиозный фонтан, от которого остался лишь бассейн из белого мрамора да небольшая фонтанная чаша в центре — и та со сколотым устьем.              Дыхание сперло. Запрокинув голову, Минхо с восхищением, с благоговением, с ужасом смотрел на забытый всеми дворец Фациля. По его стенам взбирался вверх виноград. Рядом стелились розовые вьюны, вползали колючие красные розы и змеей извивался плющ.              Минхо сделал первый шаг по высокому крыльцу. Второй, третий — ступени были звонки, и в той тишине, что повисла над Фацилем, каждый шаг звучал словно колокольный звон, предупреждающий о возвращении жизни.              Поднявшись, Минхо толкнул тяжелую дверь дворца, и та приоткрылась, деля надвое выгравированную на створках змею.              Минхо встретили мрачные залы.              Во дворце совсем не было света — лишь тот, что просачивался сквозь пыльные, спрятанные листьями окна или через дыры в потолках. Колоны держали их так высоко, что потолки казались новым поднебесьем.              Теряясь в поисках, Минхо бродил по анфиладам, на полу которых были разбросаны отрухлевшие от времени шелковые ткани — сорванные ветром гардины. Минхо заглядывал на балконы: с них виднелись многочисленные внутренние садики с маленькими фонтанами, небольшими беседками и каменными лавочками, теперь оказавшимися во власти клематиса. В открытые галереи с окнами-арками волной нахлынывали жимолость и княжик. В воздушные переходы-мостики, взобравшись по точеным колоннам, просачивались плетистые розы и девичий виноград.              Солнце мягко ластилось по лозам, ласкало бликами вьюны.              Совсем исчезало, когда Минхо уходил под крыши.              Каждый зал был велик. Минхо бродил по дворцу, слыша лишь эхо собственных шагов, замечая лишь движение собственной тени, и искал галерею, цепляясь взглядом за полы из черного мрамора, за арки напротив фонтанов.              Он преодолел очередную галерею, пол в которой, к несчастью, был из гранита, и в приоткрытых дверях, правая створка которых слетела с верхней петли, Минхо увидел огромную залу. Ветер продувал сквозь дверную щель. Минхо осторожно приоткрыл двери и вошел внутрь.              Потолки залы были так высоки, что даже днем, когда солнечный свет врывался внутрь через разноцветные подпотолочные витражи, мгла плескалась под каменным небом. Потолок был черным — равно что смоль. Минхо взглянул под ноги — полы тоже чернели. Минхо присел и коснулся пола в отрезке разноцветного света.              — Нефрит, — прошептал он, и даже его шепоток окончился громким эхом.              Минхо встал, выпрямился — и взгляд его тут же уперся в возвышение, отделенное от пола тремя ступенями. На нем стоял осколок горной породы — столь крупный, что в нем было вырезано два каменных трона, спинки которых венчались извивающимися змеями. Змеи тянулись друг к другу, тела их переплетались в узел, но шеи были свободны, а головы — отвернуты в разные стороны. Глаза сияли мелкими изумрудами. В сколах породы, словно тысячи мрачных алых звезд, блестели гранаты.              Минхо медленно подошел к возвышению, поднялся на него, подошел к тронам, коснулся одной из змей. Повернувшись к сумраку тронной залы, Минхо неторопливо опустился в один из тронов. Он выпрямил спину, опустил руки на подлокотники, осмотрел мглу.              Мысли испарились, и Минхо показалось, что нечто придавило его к трону.              Отблеск, жалкий остаток древней магической силы. Никогда прежде он не ощущал ничего подобного.              Минхо восседал на троне былых королей. На троне тех, кого сместил его род.              Правители, которым принадлежала эта тронная зала, несомненно были велики и могучи. Мудрее. Они знали больше, они больше могли и умели. Но род Ли оказался сильнее. Вероятно, хитрей.              Ли остались победителями, а проигравшие были стерты из переписанной истории.              Правду никто никогда не вспомнит. Правду никто никогда не узнает.              Никто, кроме Джисона.              И лишь для него она была по-прежнему важна.              Минхо прикрыл глаза. Положил руку на фибулу, прижал ее к груди.              Он так устал, он так хотел спать. Он боялся упустить время. Заставив себя подняться, Минхо размял шею и плечи. Взглянув в последний раз на змей, он заметил странную борозду под головой одной из них. Схватившись за змеиную морду, Минхо повернул голову в другую сторону.              Раз могла повернуться одна, значит, должна была поворачиваться и другая. Приложив всю силу, обозвав себя дураком и почти сдавшись, Минхо впился руками во вторую змеиную голову и наконец-то с большим усердием смог ее сместить.              Теперь змеи были повернуты мордами друг к другу.              Раздался грохот и каменный скрежет. Минхо обошел гранатовые троны, и по ту сторону спинок, полностью сокрытую породой, он увидел, как одна из нефритовых плит медленно, рвано заскользила под трон. Поняв, что он привел в действие древний механизм, Минхо тут же отскочил в сторону.              Он побоялся того, что сейчас в него вопьется стрела или на него рухнет камень, но, вовремя опомнившись, Минхо рванул обратно к открывшемуся проходу. Он никак не мог рассмотреть, что же было под ним. Внизу зияла лишь тьма.              Плита начала закрываться.              Не теряя больше драгоценных мгновений, Минхо сел на край прохода, нерешительной опуская ноги вниз. Он спрыгнул, ожидая падения, но уперся ногами в твердый камень. Проход сомкнулся прямо над макушкой Минхо. Никаких ловушек и подвохов. Вероятно, это был один из тайных путей к отступлению, которым могла воспользоваться королевская чета, сбегая прямо из тронной залы.              Прощупывая пол под собой носком сапога, Минхо понял, что стоит на лестнице. Левая его рука уперлась в шершавую каменную стену, правая нащупала влажные перила. Не пытаясь перебороть тревогу, но уживаясь с ней в одном теле, Минхо сделал первый шаг.              Он спускался вниз, цепляясь руками и осторожно проверяя почву перед собой. Каждая ступень могла стать последней, вот только лестница все не кончалась. Она извивалась, поворачиваясь то по ходу теней днем, то против них. Тьма оставалась непроглядной.              Минхо начали терзать смутные сомнения, и когда они в край изъели его душу, он сделал очередной упрямый шаг вперед и влетел головой в стену. В висках зазвенело. Минхо не потребовалось много ума, чтобы понять, что звенели не только виски. Он вытянул руки перед собой и ощупал ледяной металл. Его ладони скользнули ниже и обнаружили металлическое кольцо. Минхо схватился за него и потянул на себя.              Громко пыхтя, он дергал дверь и пытался ее открыть, пока не вспомнил о самом очевидном свойстве дверей. Он приложил всю силу и толкнул дверь от себя — та заскрежетала, поддалась и медленно поползла по полу. По ту сторону было темно, сумрачно, но мрак там казался менее плотным — таким проглядным, что почти ослепил Минхо. Он влетел в этот сумрак, и дверь позади него загрохотала.              Тяжело дыша, Минхо взглянул наверх.              Свет просачивался внутрь благодаря одному единственному идеально круглому отверстию в самом центре влажного душного пространства. Сощурившись, Минхо присмотрелся к нему, но не смог ничего разобрать. Тогда он посмотрел под ноги, прямо под луч света, и увидел каменный обломок. Белый, мраморный, с черно-красными прожилками. Он видел фонтан с обломанной верхушкой из такого мрамора во дворе.              Минхо проморгался, пытаясь привыкнуть к свету. Его не хватало, чтобы рассеять всю тьму, но было достаточно, чтобы подтвердить догадки Минхо: он оказался в гробнице.              Каменные гробы, выточенные из цельных пород, были расположены по двое рядом. Гробница была длинной, и Минхо видел лишь три металлические двери с одной стороны и один темный ход, который ему так и не удалось отыскать, с другой.              Солнце почти не проникало сюда, но Минхо видел, как вьющиеся лозы оплетали гробы, как они стремились в непроглядную тьму, и понимал, что в ней не заканчивались. Под его ногами был мох, покрывавший и стены, и подставки гробов. Вьюны и плющ струились по крышкам гробов, местами уступая место пестрым перьям ложной спиреи.              Минхо осторожно шагнул в темноту. Он шел вдоль гробов, касался стен руками, и ему казалось, что гробница полностью была сокрыта вьющимся покровом.              Вернувшись под свет, Минхо осторожно снял вьюны и спирею с одного из гробов, попытался прочитать высеченное на нем имя, но корни спиреи повредили гравировку. Проведя по ней рукой, Минхо подумал о том, что смог бы разобрать ее, будь у него больше света, поэтому он достал меч и подвел его под проникающее внутрь солнце. Пустил лезвием солнечный блик, попытался навести его на расчищенный от зарослей гроб, скользнул бликом по мху под ногами и заметил блеск. Минхо сделал к нему шаг, спрятал лезвие, наклонился и взял в руки монету — такую же, какую он некогда нашел в гнезде импов. Серебристую и тяжелую. Минхо принялся оттирать ее от земли краем плаща — вмиг в гробнице потемнело, Минхо вздрогнул, бросился к отверстию в потолке и заглянул в него. Свет вновь рассеялся по гробнице.              Лишь облако.              Оно напомнило Минхо о времени. Он засунул монету в кошель к чеканкам и подошел к дверям. Открыл одну из них — темный ход и мгла. Открыл вторую — темный ход, мгла и красная нить, светящаяся, но едва заметно.              Минхо наклонился и взял ее в руки. Дверь за ним захлопнулась. Он шел вперед по нити, не различая стен и потолка. Только алую шерсть, вытянутую на прялке то ли в этом веку, то ли сотни лет назад. Он сматывал ее в клубок.              Шаги не звенели.              Минхо шел по мху. Задевая ладонями стены, он ощущал прикосновение к листьям и стеблям. Его сапоги шуршали листвой.              Вдруг дышать стало легче, воздух словно разбавился свежим ветром, нить окончилась, Минхо сделал шаг, и его ослепил яркий свет.              Он хлынул из-под потолка высокого округлого грота, где повис внезапно загоревшийся блекло-синий огонек. Стоило только Минхо направиться к центру грота, мелкие огоньки вспыхнули широким кругом, подсвечивая все, что смог уместить в себя грот.              Что мог уместить в себя склеп.              Огромная каменная плита возвышалась по правую руку Минхо — она была столь высока, что вершина ее почти врезалась во влажный потолок грота. Напротив нее вторая плита, некогда имевшая ту же высоту, лежала расколотой надвое. По ней ползли белые вьюны. Создавая круг, от одной плиты к другой тянулись каменные глыбы — и напротив каждой колыхался в воздухе маленький огонек. У оснований глыб и плит из мха и камней виднелись светящиеся омфалоты, яблочные колючки и росистые шляпки.       Словно не требуя земли, пробивались листья папоротника и разнолистника, пестрели звездовка и спирея. Расцветал, позабыв о времени, ирис. В промозглом пещерном воздухе теплотой пах шалфей, рядом с ним приютились календула и чабрец. Клематис покоился на валунах крупными цветками, и розовые вьюны стекали по стенам словно ручьи.              Мелкие белые мотыльки сновали от одного огонька к другому, вились в воздухе, подлетали к потолку. Смешивались с желтовато-зеленым свечением светлячков.              Лишь на миг Минхо позволил себе растеряться — и этого мига ему хватило, чтобы прийти в себя. Он подошел к гробу, что стоял в самом центре склепа. Крышка — огромная каменная плита — была сдвинута и закрывала лишь изножье гроба              Минхо сжал руками края и заглянул внутрь. Пространство гроба уходило глубже пола, и у его дна стелился полумрак.              В гробу лежал Джисон. Руки его были скрещены на груди, глаза прикрыты, волосы растрепались и разметались. Лицо обледнилось. Минхо хотел бы прижаться губами к его лбу, но дотянулся до Джисона лишь рукой и ласково коснулся его щеки.              Спящий Джисон был до горечи прекрасен. Умиротворен.              — Потерпи еще немного. Я уже здесь. Осталось лишь все исправить.              Минхо достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист, который прежде вырвал из записной книги, и расправил его. Который раз пробежался взглядом по нарисованным Джисоном символам. Вынул из ножен кинжал, задержал дыхание, сжал рукоять сильнее и обжег лезвием правую ладонь. Кровь окропила пальцы теплом.              Убрав кинжал в ножны, взяв лист за край, Минхо подошел к первой глыбе и начертал символ, смазав пальцы левой руки кровью. Сверившись с листом, Минхо двинулся дальше. Он рисовал одинаковые символы, чертил те же линии и круги, те же плавные змеистые изгибы, но вновь и вновь бросал взгляд на бумагу, пропитанную чернилами, чтобы не сбиться, чтобы не испортить все сейчас — когда цель была уже так близко.              В висках бился пульс тревоги.              Имя Феры и проклятия от Фамеса беспрестанно слетали с его губ.              Кровь иссякала.              Минхо нервно сглотнул.              Схватился за рукоять.              Кинжал рассек его правую руку, оставив рану от запястья, чрез предплечье, чрез сгиб локтя — Минхо вел лезвие по вене, синевой проступавшей на коже. Он оставил второй порез на локте. Кровь — почти черная в блеклом свете — засочилась из раны. Крупными каплями тепла скопилась на кончиках пальцев, брызгами разлетелась по мху, окропила вьюны.              Минхо стиснул зубы.              Быстрей.              Символы вновь зачертились на глыбах — еще пара — и он остановился напротив плиты. Пачкая лист кровью, перевернул его.              Здесь были иные руны. Сложнее, тоньше, витиеватее.              Минхо забывал дышать, а после делал крупный судорожный вдох, и покрывал свои пальцы кровью, и чертил, рисовал, писал — ему казалось, он не был собой. Он был движением, был мыслями о будущем, был каждой линией, что отпечатывала его кровь.              Окончив, Минхо сделал шаг назад. Пошатнулся и сделал еще четыре. Он оглядел свой труд. Всмотрелся в каждую деталь, выверил каждый изгиб.              Рассмеялся.              Бросился к гробу и грудью упал на его край.              — Все кончено, чаровник, — Минхо улыбнулся. Вновь коснулся щеки Джисона — оставил отпечаток окровавленной ладонью, коснулся его сжатых рук — кровь капнула Джисону на грудь. Стекла к яремной вырезке, к ключицам. — Все кончено, родной, — Минхо отнял от него руку.              Он все никак не мог успокоиться, не мог перестать улыбаться, не мог позабыть о своем счастье.              Минхо взглянул на Джисона в последний раз и сел подле гроба, оперевшись на его край спиной.              Оставалось лишь ждать.              Ждать рассвета. Ждать зари. Ждать Джисона — ждать его и знать, что они вместе выйдут на свет, что Минхо наконец-то увидит луч солнца, плавящийся на его медовой коже.              Оставалось дождаться утра.              Кровь все не переставала, но Минхо о ней позабыл. Он с застывшей улыбкой наблюдал за мельтешением мотыльков, за юрким светлячковым светом.              Хотелось спать. Он устал, и день был длинным, и он так много прошел сегодня, так много увидел, так много преодолел.              Он сделал это.              Он — о, Фера! о, Фамес! — он сделал это.              Он смог.              Минхо запрокинул голову, уперся затылком в край гроба, прикрыл глаза. Вскоре он встретит здорового Чонина, вскоре он вернется к Енбоку, к отцу, к Верте — обнимет их всех. Обнимет Хенджина, поблагодарит его за то, что тот был терпелив.              Обнимет Джисона под светом солнца — о, Минхо все никак не мог отпустить эту мысль. Джисон был созданием теней, но как же ему пошли бы теплые блики, скользящие по лицу сквозь кроны. Как бы ему пошел сон в высокой траве на цветном солнечном луге, как пошла бы нагота на солнечном пляже.              Пошло бы золочение солнцем.              Золото.              Нельзя засыпать, нужно дождаться.              Золото.              Оно так шло Джисону, но Джисон больше любил серебро.              Минхо заставил себя открыть глаза.              Серебро.              Он, ощущая навалившуюся на него усталость, вжавшую его в землю, в гроб, в бессознание, потянулся к кошелю. Достал монету, найденную им в гробнице.              Крупно моргнул.              Взгляд слегка прояснился.              Меч — и змея, оплетающая его.              Раздался шорох, но Минхо его не заметил. Он перевернул монету и увидел уже знакомый ему профиль кудрявой женщины, смежившей веки и коронованной змеиным венцом.              Минхо повернул монету, окольцованную надписью, которую прежде он уже читал, а теперь, чтобы остаться в себе, перечитывал вновь:              Величие.              Буквы текли слишком медленно.              Сила.              Монета проворачивалась в пальцах.              Благо.              Он слишком долго понимал прочитанное, он зачем-то продумывал про себя звуки. Проговаривал их.              Жертва.              — Вороненок? — донеслось до Минхо, и он дернулся. Запрокинул голову. Джисон стоял рядом — уже не в гробу — и улыбался ему, чуть склонившись.              Фера.              Минхо вздрогнул. Голова совсем помутнилась. Сердце забилось чаще. Пульс ударил в виски.              Он вдруг подумал о том, что светлячки пропали.              Джисон взглянул на свои руки, нахмурился, перевел взгляд на Минхо. Мягко ему улыбнулся, сел рядом, обнял. Минхо почти упал в его объятия, и Джисон подтянул его к себе, уложил его подбородок к себе на плечо, опустил ладонь ему на спину.              Минхо обнял его слабо — со всей силы, что у него осталась.              Мотыльки.              Джисон, его милый Джисон. Он теперь его. Он его — и днем, и ночью, и в любой миг, когда Минхо пожелает этого.              Куда делись мотыльки?              Джисон — его. Минхо понял, что дал слезам волю.              Джисон, успокаивая, гладил его по спине.              Мотыльки.              Минхо увидел их. Блеклыми звездами они были рассыпаны по мху. Ни одного не осталось в воздухе, все они опали к земле. Минхо притих. Перевел взгляд на вьюны — те увядали на глазах. На цветки клематиса — те чернели.              Лозы иссыхали, листья черствели, сминались, опадали.              Все увядало.              Все увяло.              Минхо осторожно отстранился от Джисона.              Голова. Она тяжелела. В ней были пух, и перья, и черный туман.              Джисон улыбался ему. Он коснулся щеки Минхо, вытирая с нее слезу.              — Мотыльки… — пробормотал Минхо. Слова вышли из него шепотом, грубо, с хрипом. Лишь сейчас он понял, что во рту пересохло. До одури захотелось пить.              — Знаю, — Джисон по-прежнему улыбался.              — Это из-за тебя, — Минхо всмотрелся в аспидную черноту его глаз.              — Из-за меня, — усмехаясь, согласился Джисон.              — Что ты, во имя Феры… — запнулся Минхо, дернулся. Джисон схватил его за плечо, сжал. Минхо попытался вырваться. Голова закружилась. Все вокруг Минхо было мертво. Все было мертво. — О боги, тебе…              — Боги? — Джисон расхохотался. Вторая рука опустилась Минхо под затылок. Он держал его. Минхо больше не пытался сбежать. Он всегда знал, что с Джисоном на это не было и шанса. — Никаких богов нет, — Джисон резко приблизился к нему. Застыл на расстоянии холщового полотна от его лица. — Все твои боги мертвы, — его улыбка сделалась острой. Стала похожей на оскал.              Он позволил Минхо отстраниться, и Минхо отвел взгляд. Опустил его на монету.              Он осознал. Он все понял.              Фера.              Вот, что было начертано на монете последним.              Монета выпала из ослабевших рук. Упала на почерневший мох. Минхо не понимал, был он черным от смерти или от его липкой крови. Почему Минхо по-прежнему ощущал ее теплоту? Сколько он уже потерял? Как долго истекали кровью его раны?              Руки больше не слушались Минхо. Тело не поддавалось ему. Оно тяжелело. Минхо завалился на бок, и Джисон поймал его. Подобрал к себе, прижал голову к груди — грубо, будто удерживая, а не обнимая.              — Спи, вороненок, — приговаривал Джисон, укачивая Минхо. — Глупый принц, — шептал он. — Глупый влюбленный принц. Все твои боги мертвы. Все твои боги — мертвы.