meant to be

      Не успев уловить и мысли, Минхо бросился к Джисону. Отчаянье и ужас вкрались в него в тот миг, который потребовался ему, чтобы оказаться рядом.              — Минхо! — невнятно, рвано выкрикнул Хенджин, но тут же получил грубый удар в плечо, отбросивший его от кресла.              Минхо, потеряв вдох, потянулся к Джисону, чтобы объять его руками и прижать к груди — ладони пробрались под голову и спину, Минхо потянул Джисона на себя, и тот растаял в его руках. Минхо обнял пустоту, нелепо повалился грудью на кресло, упал на пол, обернулся, увидел, как тень позади Хенджина обрела иную форму, обернулась Джисоном, подобралась ко Хвану сзади и грубо схватила за пряди коротко отросших волос.              Хенджин взвыл, когда Джисон резко дернул его за волосы, заломил шею и перехватил ладонью под подбородком. Голова Хенджина запрокинулась, шея обнажилась, и кинжал коснулся ее — столь плотно, что на коже выступила кровь.              Джисон тяжело дышал, одной рукой держа Хенджина и второй прижимая кинжал к его шее.              — Он умрет, — сипло выдохнул Джисон, глядя Минхо в глаза. — Ты хочешь, чтобы он умер?              Черные глаза Джисона полнились гневом, ярость прокралась в каждую его черту. Он выглядел изнеможенным, измотанным, тусклым, но по напряжению рук, по уверенной позе Минхо понимал, что Джисон едва мог заставить себя сдержаться и не применить больше силы. Его рубашка была белоснежно чистой, ткань не разрывали порезы.              Джисон создал иллюзию — шикши не хватило на то, чтобы полностью лишить его силы. Однако, очевидно, Джисон берег магию — она могла иссякнуть, и поэтому Хенджин все еще стоял на ногах неусыпленным и сдерживаемым лишь грубой силой.              — Отпусти его, — осторожно попросил Джисона Минхо. — Ты говорил, что я нужен тебе, — он встал с пола, выпрямился, несмело заглянул Джисону в глаза. — Ты получишь все, что хочешь, только отпусти, молю. Только отпусти…              — Не смей унижаться перед ним, — хрипло прошипел Хенджин, перебивая его. Слова его были невнятны. Он старался изогнуться, отстранившись от кинжала. Его руки впивались в руки Джисона, силясь их отстранить, отодрать от себя.              — Он пытался убить меня, — горько и осклабисто произнес Джисон. Весь его тон был надрывом.              — Он маг, Минхо, — хрипло выдохнул Хенджин. Его слова слились со словами Джисона воедино.              — Это ты отдал приказ?              — Как ты можешь слушать его?              — Ты даже не можешь убить меня своими руками.              — Он дурит тебя.              — Тебе не хватило смелости.              — Неужели ты не видишь?              — Ты трус.              — Я не мог больше на это смотреть.              — Ты выбрал спрятаться.              — Не мог.              — Ты выбрал верить не мне.              — Он тебя погубит.              — А я поверил тебе.              — Беги, Минхо.              — Доверил тебе себя.              — Не смей его слушать.              — Я просто хотел все уладить.              — Во имя Феры, беги!              — Почему ты гонишь меня?              — И я умру за тебя.              — Мое имя на твоем клинке!              — Умру за тебя, но только как за короля.              — Это и твое обещание.              — Я не хочу умирать за дурака.              — Ты обещал мне.              — Не слушай, Минхо.              — Чего стоит твое обещание?              — Не слушай его.              Их хрипы и крики слились в вязкий гул. Превратились в хаос.              Голова вновь пошла кругом, и комната завернулась в темнеющий саван. Минхо больше не находил в себе сил их слушать. Он шагнул вперед — Джисон отступил, потащив за собой Хенджина, и уперся спиной в стену. Взгляд Джисона — злой и отчего-то испуганный — заметался по лицу Минхо.              — Отпусти, — вкрадчиво и тихо попросил он, но Джисон выплюнул в ответ озлобленную грубость, и Минхо схватился одной рукой за рукоять кинжала поверх его руки. Второй ладонью, обмотавшейся длинным рукавом, вцепился в лезвие. В единый миг он дернул кинжал на себя, потянул его прочь от шеи Хенджина, силы Минхо не хватило бы на то, чтобы побороть Джисона, но от нахлеста с лезвием на его ладони вскрылись раны, хлынула кровь, и мгновение растерянности Джисона подарило изворотливому Хенджину свободу.              Минхо отпустил кинжал, и тот рухнул на пол, будто Джисон не держал его прежде.              Хенджин растерянно стоял подле, держась за спиной своего принца.              Джисон тяжело дышал, смотрел на Минхо исподлобья, и Минхо, впуская воздух в грудь столь же тяжко, гордо выпрямив спину, открыто, не пряча взгляда, взирал на него.              Хенджин схватил Минхо за плечо, потянул за собой и вздрогнул, заглянув Минхо в глаза.              — Иди к Енбоку, — его слова уподоблялись приказу.              — Но ты…              — Будь рядом с ним. Он не должен оставаться один.              В последний раз посмотрев на Джисона и коснувшись руками шеи, Хенджин поджал губы и вышел из комнаты. Стоило двери за ним закрыться, Джисон медленно доковылял до кресла и рухнул в него.              — Злишься на меня? — тихо спросил он Минхо, наблюдавшего за ним, не сдвинувшись с места.              — А сам не знаешь?              — Не чувствую… — пробормотал он. — Злости не чувствую, — он потянулся к бутылке вина, — но я чувствую ее, — он поморщился и приложился губами к горлышку. Глотнул. Выдохнул. — Мне не нравится твоя жалость. Зато ты больше не боишься меня.              Его голова откинулась. Минхо осторожно подошел к Джисону, вытер кровь со своих ладоней о рукава. Его пробил озноб. Огонь в камине все еще пылал, и Минхо опустился на пол, протягивая к нему руки. Кровь на них подсыхала.              Теперь страх — за себя, за свое будущее, за будущее чужое — был столь обыкновенен, столь привычен, что больше страхом не казался. Минхо не боялся Джисона. Это верно. Однако он не мог понять, что ощущает к нему. Чувства сменялись так часто, так резко, что путались и сливались воедино, и Минхо просто не мог придумать, какое слово ему сказать, какое чувство проявить. Что должно было отразиться на лице? Что должны были вместить его слова? Что ему теперь делать… Что ему делать. Что делать. Что делать. Что — что он теперь должен делать. Что он должен? Кем он должен быть? Кем он должен стать? Для себя, для народа, для Енбока, для Хенджина, для Верты, для Джисона. Должен быть братом, правителем, другом, судьей, любовником — любимым? Должен кому?              Чего он хочет?              Минхо не понимал этого.              Сейчас намерения и желания Джисона ему казались более ясными, чем собственные. Однако Минхо знал, чего он точно не желает. Он не хотел остаться один. Не хотел принимать решение, которое сковало бы его новыми обязательствами, но лишь из таких решений с этого мига состояла его судьба. И он боялся ошибиться, боялся начать переходить брод и понять, что поток столь силен, что до иного берега ему не дойти, и течение сносит его, и он все дальше от той точки — от того мига, когда еще можно было решить все иначе. Он не хотел потерь. Он не смог бы вынести их. Он не хотел поступать несправедливо, он не хотел оставлять зло без отмщения, но не мог понять, в чем именно — в ком — крылось это зло. Было ли оно вообще? Что есть мера зла, когда сердце знает, что законы неверны? Кто имел бы наглость самому стать мерилом?              Почему те, кто был дорог Минхо, друг другом не дорожили? Друг друга использовали, ненавидели, презирали. Минхо оказался меж сотен огней, но он привык к тому, что огни указывают путь, а не сбивают в него. Верного выбора не было. Не было верного пути. Злость к Джисону утихла и сменилась гулкой обидой на все, что привело Минхо к этому мигу. Что привело его к непониманию себя.              Ему нужно было подумать.              Нужно было понять.              Он сидел в тишине комнаты, которая казалась пустой, хотя Минхо отчетливо слышал дыхание Джисона. Слышал треск огня. Треск скрепов, державших границы, законы и устои.              Треск всего, во что он верил.              То, во что он верил, он любил.              Прежде любовь была ему очевидна, она складывалась в чувства, ощущения и действия. Теперь же любовь оказалась объемна, необъятна и словно неестественна. Минхо пытался отыскать ее в себе, но чем бы она ни обернулась, отныне любовь его была иной и проявлялась иначе. Вероятно, ему придется понимать ее заново. Принимать ее.              — Ты был прав, — сказал он. — Насчет Верты. Насчет всего остального.              — Жаль, что ты понял это лишь сейчас.              — Мне больно это признавать.              — Мне тоже было нелегко. Ты справишься.              — Полагаю, я должен перед тобой извиниться, но знаешь… Если бы ты убил его, я никогда бы тебя не простил.              — Я не сделал бы этого.              — Ложь.              — Что ж, — добавил Джисон, помедлив. — Пожалуй…              — И я не посылал его убить тебя, Джисон. Ты прав. Я трус. Я не смог бы.              — Я полагал, что это все, — он замолчал на миг, Минхо не видел его, но по шороху ткани предполагал, что Джисон раскинул руки, — примирение. Полагал, что ты действительно хочешь выслушать то, что я скажу…              — И это правда!              — Но ты обманул меня, — речь Джисона стала перебивчатой. — Ты меня ослабил и ушел, и я не знал, зачем, а потом я услышал шаги, и я захотел узнать — захотел понять, чего я в твоих глазах стою. И стою ли хоть чего-нибудь. Я спрятался в тени, а он вошел, озираясь, и ударил иллюзию кинжалом в грудь. Так четко. Так быстро. Искусно промеж ребер.              — Это не был мой приказ.              — Но это был твой друг.              — Он хотел защитить меня.              — Разве ты просил о защите?              — Ты будешь злиться, и я тоже не счастлив это понять, — Минхо усмехнулся, — моему сердцу радостно от того, что он на это решился. Но в тот миг, когда я подумал, что он убил тебя, я понял, что убью его следом. Я не подумал об этом. Я это почувствовал, ощутил. Нередко в чувствах не бывает мыслей. Когда дело касается тебя, мои чувства мешают мыслям чаще, чем в иное время. Да, частью души я был бы благодарен ему за столь самоотверженную преданность. Да, я пожелал бы его смерти. И в тот миг я чувствовал, как убиваю его за тебя. Быть может, это чувство говорит нечто обо мне. Быть может, это нечто — не приятные слова и не лесть, обращенная к моей душе.              — А мне же приятно.              — Но ты ведь знаешь, что я не сделал бы этого, — Минхо повернулся к нему лицом. — Я бы не убил его в самом деле. Не тронь его. Я не молю об этом. Я прошу.              — Если вздумал меня убить… — он запнулся. — Если это был не ты, мне все равно, — Джисон наконец-то посмотрел на него. — Меня пугало лишь это. Но ты говоришь, что не хотел для меня зла, и я верю тебе. И я счастлив.              Минхо отвел взгляд. Джисон в Арборе ощущался чем-то странным, неуместным. Джисон был неясным. Запутанным. Минхо ничего о нем не понимал, по-прежнему ничего не понимал о себе.              Он застыл на перепутье.              Все, что существовало прежде, было потеряно. Утратило значение и смысл. Все стало тревожным, беспокойным, беспросветным. А Минхо хотелось света, хотелось тепла.              Он не мог вернуть то, что было раньше. Прежнее нельзя было спасти и исправить, но иное прошедшее Минхо сам не уберег, и он не знал, было ли ему позволено вернуть его. Вернуться.              На языке он ощущал горечь, оставленную собственными словами. В сердце его томилась тяжесть, сгустившаяся сомнениями и рваными мыслями.              Досада скрипела злостью на зубах.              Минхо опустил голову и прижался лбом к колену Джисона.              — Я чувствую твое огорчение. Недовольство. Негодование.              Джисон опустил ладонь на его голову, пригладил волосы, пропустил пряди сквозь пальцы — Минхо, сдуренный лаской, подался ближе, поднял голову и опустил подбородок на колено Джисона, встретился с ним взглядом, изогнул шею, положил голову ему на бедро, прижавшись к нему щекой. Джисон продолжал гладить Минхо.              — Как мне быть? Что мне делать дальше, Джисон? — тихо проговорил он, прикрывая глаза.              — Если не знаешь, как поступить, — делай то, что положено. Что предрешено.              — Прежде боги определяли предназначенье. Теперь в этом нет смысла. Я вижу единственный путь, но я боюсь на него ступать. Я хочу свернуть, но за поворотом нет проторенной дороги.              — Рано или поздно судьба приведет тебя к тому, кем тебе предназначено быть…              — …и я увижу свой лик на гобелене в тронной зале.              — Если позволишь, я уверюсь, что ты в покое, что твоя жизнь стала тем, чего ты хотел, и когда ты попросишь, я уйду. Я буду твоей тенью. Встану за твоим троном, за твоим плечом. Затаюсь рядом на время.              — Я не позволю этого, — Минхо приподнял голову и заглянул Джисону в глаза. — Я не хочу.              — Я не прошу тебя о том, чтобы ты позволил мне быть вместе с тобой. Я просто хочу быть рядом. Остаться подле тебя еще ненадолго. Убедиться, что все встало на свои места.              — Я не уверен, что это случится, — поджав губы, слабо улыбнулся Минхо. — Не уверен, что у меня есть подходящее место, — он поднялся и теперь смотрел на Джисона сверху вниз. Он казался ему истерзанным гадким чувством — тем же, что встало комом в горле Минхо. Оказалось камнем преткновения всей его жизни.              — Я говорю про трон, Минхо, — тихо пробормотал Джисон, и Минхо наклонился к нему ниже, оперся рукой на спинку кресла, поцеловал.              Все так же.              Все по-прежнему. Лишь немного иначе.              Он не ошибся. А даже если это была ошибка, она приведет его к верному пути.              Богов никогда не существовало, а потому Минхо с ужасом осознавал, что никакая их воля не могла повлиять на него, и он сам нес ответственность за то, что прежде могло казаться знаком, посланным Ферой или Фамесом. Минхо больше не верил в богов, не мог их ни в чем винить, не мог надеяться на них — только на себя, а потому лишь в себя он и верил. В свою правоту. В выбор своего разума и своего сердца.              Он отстранился от Джисона, и тот медленно поднялся с места. Заглянул ему в глаза.              — Есть то, за что я таю на тебя обиду, — тихо произнес Минхо. — То, за что я тебя виню. Но и сам я… Я так перед тобой виноват. Я виновен перед многими.              — Я не чувствую твоей вины. Но если ее ощущаешь ты — что ж, я прощаю тебя. И я надеюсь на то, что и сам получу твое прощение.              Он сделал неуверенный шаг вперед, и Минхо тут же заключил его в крепкие объятия. Прижал к груди и ощутил, как собственные ребра сжимаются под натиском чужих касаний, под натиском тоски и сожалений.              Минхо обнимал Джисона, пока не прогорел камин, оставив после огня лишь распаленные угли. Ни Минхо, ни Джисон почти не говорили, изредка перебрасывались неважными фразами и тут же вновь прижимались ближе друг к другу. Прежде Минхо никогда не познавал истинную силу объятий. Эта сила была нежной, и тихой, и нетребовательной — просящей. Минхо не хотел размыкать рук, он и вовсе позабыл бы о мире, что окружал их, если бы не внезапно громкие шаги в коридоре.              Он выпутался из объятий Джисона, провожая их прикосновением к его рукам.              — Я так скучал, вороненок, — осторожно пробормотал Джисон. — Вообразить не можешь, как сильно.              Минхо ничего не ответил ему. Он тоже скучал, но понимал, что это чувство несколько отличалось от того, что испытывал Джисон. Взяв его за руку, Минхо приложил ладонь Джисона к своей груди.              — Я жалкий и глупый человек. Ведомый своими постыдными мыслями и желаниями. Я слабый. Но я горжусь этой слабостью, потому что она не позволит мне предать. На предательство мне просто не хватит сил. Не хватит решимости. Не хватит храбрости. И потому моя слабость — мой оберег. А ты всегда берег меня.              Минхо, прикрыв глаза, прижал ладонь Джисона к губам и отпустил ее. Сейчас Джисон был слаб, как не будет больше никогда. Вероятно, он ощущал себя уязвленным, и потому Минхо ощущал себя уязвимым.              Они вышли из гостиной.              Минхо повел Джисона по коридорам дворца. Джисона здесь помнили. Знали. Он не скрывался чарами, и любой, кто встречался им на пути, сначала кланялся Минхо, а после — чуть проще — Джисону. Его уважали. Этого следовало ожидать.              Они поднялись к комнатам Енбока.              Стража впустила их, распахнув двери, и по анфиладе они прошли к его спальне.              Енбок сидел на подоконнике, прижав одну ногу к груди и свесив вторую. Он перелистывал тонкую книгу. Хенджин, насупившийся, отрешенный и угрюмый, стоял у соседнего окна и рассматривал сады Арбора, оперевшись на подоконник руками.              Увидев брата, Енбок тут же отбросил книгу и спрыгнул вниз, стремясь подойти быстрее. Он замер, переведя взгляд на Джисона.              — Вы примирились? — спросил Енбок, и Хенджин обернулся на них, будто заметил только сейчас.              — Вполне, — довольно отметил Минхо. Енбок нахмурился, перевел взгляд на Джисона, и Минхо понял, что в его мыслях уже многое переменилось.       — Маг, — невнятно произнес Енбок, и его взгляд сбежал с лица Джисона. Впился в Минхо.              — Значит, Хенджин тебе все рассказал, — усмехнулся Минхо.              — Чародей, — уточнил Джисон в тот же миг.              — Для тебя он по-прежнему будет герцогом Ханом, — назидательно произнес Минхо Енбоку. — Я был не прав. Он — тоже. Нам всем свойственно совершать ошибки. Однако и то стоит делать верно: так, чтобы можно было исправить. Я собираюсь поступить именно так.              Минхо перевел взгляд на молчащего Хенджина.              — Прости меня, — сказал Джисон, поймав взор Хвана на себе. В его словах Минхо услышал жалость вместо искреннего раскаяния, но даже подобное извинение было лучше молчания. — Я лишь хотел защитить себя.              — Мы все хотим защититься, — ответил ему Хенджин. — Магия запрещена не просто так, — он уперся взглядом в Минхо.              — И если мы действительно будем разбираться в причинах, это сломит почти все, на чем зиждутся законы Флоса, — ответил тот ему. — Люди нашей страны под влиянием Поветрия, исцелить от которого может лишь Джисон, и потому мы все сохраним в тайне то, что знаем о нем. Вы должны запомнить раз и навсегда, и повторять это всем, кто спросит: он целитель, который удостаивается землями и титулом герцога за свои деяния.              — И какие же земли ты хочешь ему отдать? — кисло спросил Хенджин.              — Леса Феры.              — Леса Феры? — недоверчиво пробормотал он. — Но это бессмысленно! Леса Феры губительны. В этих лесах нет деревень, нет даже дорог, нет жизни вовсе. Это не похоже на ценный дар, ставший благодарностью.              — Этот дар — лишь символ, — развел руками Минхо.              — Они никому не принадлежат и никому не нужны, — неуверенно заговорил Енбок. — Никто из знати не станет злиться, узнав, что такие земли отданы не им. Борьба с Поветрием Ив и новый король не будут встречены волнениями.              — Вовсе не так. Волнений не избежать, — покачал головой Хенджин. — С новым королем должен прийти и новый Советник, а нынешний не грезит о покое и никого не наставляет на замену. За это место начнется борьба.              — Я отправлю письмо в Хиппофе, — ответил ему Минхо. — Полагаю, там отыщется замена.              — Ты хочешь пригласить ко двору Сынмина? — Джисон недовольно взглянул на Минхо.              — Раз новоявленному герцогу не нравится эта идея, я поддержу ее в любом виде, — вставил свое слово Хенджин.              — Кто тебя спросит? — хохотнул Джисон.              — Умолкните и дайте мне поговорить с братом, — Минхо бросил на них злой взгляд.              Джисон, кивнув, вышел из комнаты. Хенджин, помедлив, скрылся за той же дверью. Минхо надеялся на то, что они не подойдут друг к другу ближе того расстояния, с которого смогут вцепиться в глотки. Он, вздохнув, обратил все внимание к брату, с недоверием глядящему на него.              Минхо не знал, как рассказать ему обо всем. Не знал, как подступиться к теме своего решения. Он понимал, что Енбок сочтет его глупцом, лжецом, предателем. Он затаит на него обиду.              И эта обида будет вполне оправдана, потому что Минхо и сам ощущал себя предателем. Но в этот день он был эгоистичен. Он думал о себе, о брате и о народе больше, чем беспокоился о мыслях Енбока.              Что ж, если дела пойдут совсем дурно, если Енбок совсем не примет его воли, он пообещает себе вновь переменить свое решение. Еще не поздно. Однако поздно будет потом.              — Сынмин, будущий герцог Хиппофе, кажется мне разумным вариантом, — продолжил Минхо, глядя на брата. Он был юн и гибок. — Он рассудителен, тих, в некоторой мере аскетичен и предан. И у него есть… Есть внутреннее чутье, к которому стоит прислушиваться. Думаю, если он согласится и прибудет сюда для вхождения в должность, ты поймешь, что я имею в виду. Если же с Сынмином не сложится, не тревожься. В первое время я буду рядом…              — О чем ты? — резко спросил Енбок.              — Я откажусь от трона в твою пользу.              — Нет.              — Коронация будет готова к завтрашнему утру, при надобности мы отложим ее. И все же чем дольше мы ждем, тем ожесточеннее споры и громче слухи. Поэтому я хочу, чтобы церемония прошла завтра, и неважно, кто из нас сядет на трон. Однако я желаю, чтобы это был ты.              — Ты не можешь, — испуганно забормотал Енбок. — Ты не можешь так поступить. Нет-нет-нет, — он отпрянул от Минхо и принялся нервно расхаживать по комнате. Прежде так поступал Хитрый Ли: шаги его были спокойны, медленны, лицо бесстрастно, и все же нечто в его походке напомнило Минхо отца.              — Выслушай меня, — Минхо подступился к нему и схватил его за плечи. Удержал на месте. Енбок вспыльчиво, гневно впился в него взглядом, горделиво подняв голову. — Подумай обо всем этом. Так ведь будет лучше!              — Лучше для кого? — он вырвался из хватки Минхо. Угрюмо уставился на него.              — Для тебя, для страны, — Минхо раздосадовано всплеснул руками и рухнул в кресло. — Прости меня. Я пытаюсь найти компромисс. Я знаю, что мое решение кажется тебе несправедливым и жестоким — и, поверь, отчасти так и есть, я сам это понимаю. Но я хочу блага всем. Я хочу счастья — тебе, народу. Себе. Разве я не заслужил его?              — А я? Я не заслужил?              — И ты найдешь его. Я обещаю. Я останусь рядом, пока не утихнут волны, пока народ и знать не привыкнут к новой короне, пока ты не поймешь всего, что должен. Я буду рядом, клянусь. Вскоре для Флоса настанет пора спокойных декад. Декад богатства и процветания. Поветрие Ив утихнет, и все дурное канет в лету. Я не стал бы оставлять тебе страну в дурном состоянии, но рано или поздно мне пришлось бы отречься от престола и снять корону, переложив ее на твою голову. Потому что у короля есть обязательства, которых я не смогу выполнить.              — Если ты будешь рядом, если будешь помогать советами, почему бы тебе и не взойти на трон?              — Сядь, Енбок. Сядь и выслушай меня, — Минхо ощущал себя дурно, видя, как его брат неуверенно опустился в кресло. Сжался, сгорбился, озлобился волчьим щенком. — Король должен жениться и принести наследников. Борясь с совестью, я могу сделать первое, но все та же совесть не позволит мне дать нашему роду второе. Это будет несправедливо по отношению к предкам, к той, кому придется выйти за меня, и к тому, кто по сердцу мне. Как бы ни сложилось все с троном сейчас, в итоге его займут твои дети. Если все сложится славно. Потому что король без наследников может стать причиной козней и заговоров. Я опасаюсь этого, а потому хочу избежать, не предав своих убеждений и идеалов. Не предав себя. У нас с тобой больше свобод, чем было у нашего отца, чем было у деда и у прадеда. Страна оправится от Поветрия, окрепнет, у нас нет внутренних врагов, а нашим границам не угрожает ни одно государство, с которым можно было бы примириться браком. Ты сможешь выбрать себе любую, что будет тебе по душе. Но сесть на трон племяннику короля труднее, чем его сыну, даже если он единственный прямой наследник. Это тоже может вызвать распри и межусобицы. Всегда будет тот, кто против, кто отыщет лазейки и изъяны. Понимаешь, о чем я?              — Понимаю. Однако не разумею, отчего ты сам не женишься на той, кто тебе полюбился? К чему все это?              — Как считаешь, — помедлив, начал Минхо, — отчего Хенджин хотел убить Джисона?              — От того, что Джисон — маг.              — Хенджин полагал, что Джисон сковал меня чарами, — Минхо осторожно взглянул на Енбока. — Он полагал, что Джисон одурманил меня магией, одурил. Однако в самом деле для этого магия Джисону не понадобилась.              — Я не… — он замер. Глаза его расширились в удивлении, и Енбок тут же потупил взгляд, будто оказался пристыжен. Будто увидел то, чего ему видеть не следовало, и теперь он боялся вновь посмотреть. — Все это под взором Феры, Минхо. Под взором Фамеса, — Енбок резко вернул ему свой взгляд. Минхо не смог его понять.              Собственные слова уже казались тем, чего нельзя было допустить. Впрочем, рано или поздно Енбок понял бы все о нем. О них. Так было лучше. Сказать самому… Что ж, он поступил разумно. По крайней мере, Минхо надеялся на это.              — Наши боги никогда не судили за любовь, — тихо произнес Минхо.              — Боги — нет, но люди осудят. Разве боги явятся им, чтобы вразумить? — его голос надломился отчаяньем.              — Потому я и желаю покинуть дворец. Есть то, от чего я не могу отказаться. Но я не хочу бросить тень на тебя, поэтому предпочту сам жить в тени. Я уйду, когда придет время, а ты станешь светом для нашей страны. Станешь ее солнцем. Ты принесешь удачу. Ты станешь ей. Да. Об этом попросят боги, — Минхо улыбнулся ему. — Я знаю, как отвести от тебя все несчастья. Я знаю, кого просить о том, чтобы ты жил во благе.              — Ты о герцоге Хане?              — О нем. Поверь, в наши времена просить его о чем-то занятие более дельное, чем молить богов.              — Лишь бы Фамес и Фера не услышали твоих слов, — Енбок усмехнулся.              — Не услышат, — уверил его Минхо, поднимаясь с места. Он подошел к Енбоку и растрепал его волосы. — Тебе пойдет золото.              — Я люблю тебя, — произнес Енбок, складывая ладони на коленях. — Поэтому я соглашусь. Обещай мне, что ты не бросишь меня, — он взметнул к Минхо глаза, обрамленные взмокшими от слез ресницами. — Обещай, что не бросишь! Я не справлюсь один. Я не смогу.              — Я уже обещал и пообещаю вновь. Поклянусь. Даже когда я уйду, я всегда смогу вернуться по первому твоему зову.              — Я боюсь.              — Я знаю.              — Мне так страшно, Минхо, — он схватился за голову, оперся локтями на колени, опустил голову. — Так страшно. Я так боюсь.              — Я рядом, Енбок. Прости меня, — Минхо провел ладонью по его макушке, начал гладить так, как прежде это делала Верта. — Все будет хорошо. Что бы ни случилось, я улажу. Что бы ни случилось, я помогу. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы оба были. Так, чтобы от нашего счастья не случалось несчастья другим. Прости, что в этот раз я прошу поступить тебя так. Прости меня, Енбок. Прости.              Енбок молчал, он больше ничего не говорил, но Минхо понял, что он плачет, не всхлипывая. Крупные слезы разбились о холодный каменный пол.              Минхо никогда прежде не поступал с братом столь самолюбиво. Никогда прежде не скрывал от него так много своих мыслей.              Енбок был сыном королевы-предательницы. Убийцы короля. Как бы ни было все на самом деле, Минхо мог взглянуть на ситуацию глазами человека несведущего, далекого от двора, не заинтересованного в его жизни.              Столкновение двух принцев — вот чем была их трагедия для всего остального света. Верта столь легко и искренне призналась в убийстве короля, она была неосторожна в словах, ей до них уже не было дела — она могла произнести нечто, что сообщило бы двору о том, что погубить она хотела и Минхо. Этот слух разлетелся бы быстрее, чем письма долетают с птицами до Ближних Островов. Да и без слухов об отравлении наследного принца своим поступком Верта поставила Енбока в опасность.              Его положение было шатко.              Король — наместник богов, их глас и их воля. Преступление против него — преступление против Фамеса и Феры. Среди знати и среди простого люда отыскалось бы много желающих отомстить за убийство, совершенное Вертой, и первой целью мстящих стал бы Енбок.              Статус короля оберегал его от этого.              То, что Минхо добровольно отказывался от трона, то, что оставался при дворе, говорило о многом.              Корона могла стать для Енбока не только бременем, но и щитом. Он так сильно любил Верту, так рьяно верил в ее любовь к обоим сыновьям, что Минхо не осмелился бы объяснить ему еще и намерение Верты убить его. Объяснить, в какую поистине опасную ситуацию она поставила обоих.              Со временем Енбок поймет это сам.              Станет проще.              Наверное, он сможет простить Верту. Минхо лишь надеялся, что прощения хватит в нем на двоих, потому что своего дать Верте он не мог.              Он все еще не знал, как с ней поступить.              Вечером он отправил птицу в Хиппофе. Минхо хотел верить, что Сынмин согласится. Он, очевидно, был предан короне, а потому своими провиденьями защитил бы Енбока, предупреждая его о грядущем.              Ночью Джисон не явился ко сну. Он спустился в город и вышел к его стенам. До самого утра он исцелял от Поветрия Ив всех ждущих, несмотря на то, что шикша оболезнила его, и силу он принимал с трудом. Минхо понимал, что Джисон пытался собрать себя воедино. Ему нужна была эта ночь молчаливого покоя, в которую он ощущал себя нужным.              Минхо тоже нуждался в этом времени, чтобы обдумать все то многое, что случилось с ним и с Джисоном, между ними, между их предками, между историей и оглашенной истиной. Он провел ночь раздумий, прерываясь на тревожный сон.              Сам не свой, утро он занял тем, что принимал гостей и раздавал указания к коронации. Весь двор пришел в движение, оказался в безумстве слухов и заявлений. Голубятни, авиарии и клетки опустели, птицы взвились в небо и разлетелись по городам, чтоб опуститься в руки городничих, которые сообщат благую весть мещанам, и в руки герцогов и графов, которые поведают обо всем своим баронам и баронетам, а те расскажут о случившейся в столице радости своим людям.              В позднее утро на башнях Арбора заголосили трубы, и колокола тяжелым металлическим звоном заглушили городской шум. Ждущие исцеления хлынули к стенам, желая первыми из приезжих услышать весть. Горожане устремились на улицы, заполонили площади, сбились в толпу — и глашатаи, взобравшись на башни и помосты в окружении рыцарской охраны и трубачей, провозгласили о коронации нового правителя Флоса.              Енбок, тревожный и взволнованный, охваченный смятением, то и дело требовал подать ему воды и вина. Он отыскивал Минхо даже в самых потаенных частях замка и долго говорил с ним обо всем, что он хотел и мог бы сделать, тут же — с первых минут правления. Минхо утешал его и успокаивал, пока Енбок не появлялся с новой идеей или с новой тревогой. Он не был уверен, что его одежды к коронации подобрали верно. Не был уверен, как стоит сесть и встать, куда взглянуть, а куда не смотреть вовсе.              Минхо готовился к престолу всю свою жизнь, и в этот день он не сам восходил к трону, но тревог в нем это не умаляло, однако он старался не показывать своего волнения перед Енбоком. Он хотел, чтобы брат, как и всегда, видел в нем того, на кого можно опереться. Всепринимающего, всезнающего, всеумеющего.              Утро изнурило Минхо.              Он спрятался от его шума, хаоса и суеты в своих покоях, погрузился в бумаги. Он обещал, что возьмет на себя часть ответственности, падающей на плечи Енбока, и он не хотел бы лгать об этом.              Джисон поднялся в комнату Минхо к полудню. Он выглядел измученным и усталым и позволил Минхо уложить себя в постель и укутать одеялом.              Минхо хотел бы поговорить с ним, обсудить многое из того, о чем скитались его мысли в одиноком пространстве внутреннего монолога, оттачиваясь до приемлемого вида, но не имея возможности проявиться в беседе. Однако Джисон почти сразу уснул, и Минхо, коснувшись его лба поцелуем, пристроился рядом, задремав.              Его разбудил стук в дверь.              Приоткрыв ее для лучшей слышимости, но не проникнув взором внутрь, камердинер сообщил о том, что стоит начать готовиться к торжеству. Спросил, сколько слуг потребуется Минхо. Он отказался ото всех, потребовав лишь нагреть для него ванну.              Он разбудил Джисона, толкнув его рукой в плечо. Коснулся его лица.              Так странно было вновь видеть его столь близко. Умиротворенным. Рядом.              Джисон свернулся, прижав колени к груди и натянув одеяло выше. Он казался хрупким, и Минхо захотелось обнять его, прижать к груди, защитить от несуществующей опасности. Он думал о том страхе, что вселял в него Джисон, и ему становилось стыдно за него — Минхо тут же одергивал себя за этот стыд. Его страх был верен. Был существенен не просто так. Ему приходилось вновь и вновь напоминать себе о том, какова истинная природа Джисона.              Думая о его могуществе, Минхо по-прежнему боялся его силы, но теперь не боялся того, что он применит ее против него. Против того, что ему дорого.              Минхо опарился и умылся, позволяя Джисону чуть больше сна. Вернувшись из туалетной комнаты, он столкнулся с его взглядом.              — Тебе пора? — охрипше спросил он.              — Тебе тоже.              — Я спущусь лишь к пиру. К торжеству. Всегда ненавидел церемонии.              — Я полагал, что в этот раз тебе будет приятно.              — Приятно? То, что восходит еще один король из твоего рода?              — То, под каким именем он садится на трон.              Джисон поджал губы в улыбке. Встал с кровати. Его босые ноги опустились на пол, его ночная рубаха заколыхалась в сквозняке, он подошел к Минхо, опустил руку на его щеку, заглянул ему в глаза.              — Ты вернулся, — пробормотал он. — Вернулся ко мне.              — Хотя бы между нами, Джисон, с этого дня ни слова лжи.              — С этого дня ни слова обмана, — Джисон, склонив голову, коснулся лбом его лба. Его руки опустились на плечи Минхо, скользнули ниже к локтям, к предплечьям, к запястьям. Минхо хотел взять его за руку, но Джисон отстранился. Выпрямился, осмотрел Минхо. — Ты звал слуг?              Минхо покачал головой. Он не хотел, чтобы кто-то входил, пока Джисон спал. После стольких дней пути, когда он оставался один на один со всем, что ему требовалось, Минхо приходилось вновь привыкать к дворцовым устоям — и он, как воздающий почет удобствам более, чем романтике путешествий, непременно желал бы вернуться к тому, что было раньше. Просто ему нужно было время — просто не рядом с Джисоном. Он ощущал бы себя столь жалким, если бы Джисон увидел, как несколько слуг натягивают на него штаны, затягивают вязи шнуровок и лент, обувают его, припав коленями к полу.              Джисон распахнул его платяной шкаф.              Минхо надел штаны из синего бархата, и Джисон тут же налетел на него, набрасывая поверх его плеч тонкую шелковую рубашку. Минхо не произнес ни слова, пока Джисон застегивал серебристые пуговицы на ней, пока сковывал его запястья сапфировыми запонками, прежде этого оставляя на них поцелуй. Он молчал, когда Джисон облачал его в жилет из серебристо-кобальтовой парчи, когда затягивал шнуровку на нем, не поднимая на Минхо глаз.              Минхо был тих, когда окутывал Джисона во млечно-белую рубаху из сатина, когда расправлял на ней рюши и манжеты, когда завязывал ленту у шеи, касаясь губами грудины. Когда, смочив руки, укладывал его волосы, проникая пальцами меж кудрей.              — Я спущусь позже, — пообещал Джисон, и Минхо один вышел в полутьму коридоров.              Вскоре его нагнал Хенджин, облаченный так, как подобает на службе в праздник. Он сдержанно улыбнулся ему.              — Прости за Джисона, — сказал ему Минхо.              — Прости за мага, — попросил в ответ Хенджин.              Они обнялись, излишне крепко ударив друг друга по спинам.              Коридоры повели их к тронной зале, и как только они подошли ближе, Хенджин гордо выпрямил спину. Минхо знал, что в нем самом и без задранной головы хватало гордости. Он остановился, увидев у дверей в залу пожилого мужчину с негустой седой бородкой. В последние годы Советник мало участвовал в жизни двора и Флоса, Хитрый Ли не требовал от него речей и советов, и теперь, когда король был мертв, ему приходилось вспоминать свои былые обязанности при дворе.              — Ваше Высочество, — Советник склонил перед ним голову.              Минхо было странно слышать это обращение к себе. Он ощущал, будто вместе с троном терял и статус принца, однако законы, порядки и общество убеждали его в ином. Он обещал себе привыкнуть к тому, что оставшуюся жизнь ему предстояло провести принцем, не думая о том, что это может измениться.              — Вы готовы? — спросил старик, и Минхо кивнул ему.              Лакеи распахнули перед ними двери, и они вошли в тронную залу. Хенджин тут же затерялся среди молчаливой толпы, застывшей на своих местах и устремившей взгляды к трону. Им запрещалось смотреть в иных направлениях, пока церемония не получила свой исход. К этой спешной коронации не смогли прибыть все, однако Минхо заприметил лица нескольких герцогов и важных графов. Их дочери были одеты в лучшие платья, их сыновья были облачены в одежды скромней: никто из мужчин и юношей в этот день не мог одеться богаче и ярче будущего короля.              Минхо прошел в центр между рядами, которые разделял красный ковер, ведущий к самому трону.              Еще пару дней назад Минхо полагал, что пройдет по нему, чтобы сесть на трон и ощутить тяжесть короны. Теперь же он знал, что вся знать еле сдерживала себя, чтобы не отвернуться от трона друг к дружке ради шепотка или сплетни. Им всем было невдомек, почему Минхо отказался от трона в пользу сына той, что убила его отца. Он был готов ко всем предположениям, что вынесут на общественный суд, поскольку у таких судов никогда не бывает окончательных приговоров.              Минхо подошел к трону и поднялся на помост. Он встал позади тронной спинки. Ему казалось, что герцоги и графы смотрят на него, и, окинув толпу взглядом, он встретился с почти десятком любопытных глаз, отвлеченных от главного. Он надеялся пристыдить их этим.              Советник встал позади него по правое плечо.              Затрубили трубы.              Лакеи вновь раскрыли двери, и внутрь вошел Енбок. Руки его были сомкнуты и прижаты к груди. Они держали соколиное перо.              Енбок медленно шел вперед к трону — он тоже не должен был отводить от него взгляда. И Минхо всматривался в черты брата, осмуренные серьезностью. Губы его были поджаты, взгляд — прям и холоден.              Сердце забилось чаще.              Это был момент истины.              Длинная мантия влачилась следом за ним.              Енбок поднялся на помост, трубы утихли, он сел на трон. Голова его опустилась, упала на грудь. Он прикрыл глаза. Все в зале закрыли их следом. Все, кроме Минхо.              Енбок делал двенадцать полных вдохов и выдохов — по дыханию на каждый месяц года, в который он будет бдительно беречь свою страну. И каждый из стоявших в зале дышал с ним в унисон. Окончив, Енбок поднял голову и устремил взгляд на собравшихся в зале. Те не открывали глаз.              Минхо услышал шаги и обернулся на них — слепая девочка подала ему корону. Ту же, что надевал его отец в день своей коронации.              — Пред Ферой и пред Фамесом, — заговорил Енбок, и его голос эхом отразился от стен, — я заявляю и я клянусь, что буду хранить наш Флос и чтить его историю. Клянусь, что буду оберегать его народ и заботиться о его благе. Клянусь, что буду верно носить все имена, положенные мне с этого дня. Пусть имя народа дарует судьба, да с прошлого и с нынешнего будет известно, что имя рода мне — Ли, имя близких — Енбок, имя чести — Феликс. Во свете Феры и во мгле Фамеса, откройте же глаза и узрите меня, своего короля. И поклонитесь мне, и поклянитесь в своей верности.              Все в зале тут же распахнули глаза, и послышался шорох тканей. Колени ударились о пол. Лишь Минхо остался стоять. Он поднял корону над головой Енбока и опустил ее на черновласую макушку.              — Клянусь, — прошептал он хором с остальной залой.              Каждое дальнейшее слово смешалось с предыдущим. Минхо стоял позади трона, пока все по очереди подходили к Енбоку, кланялись ему вновь и поздравляли. Минхо склонялся к уху Енбока и напоминал ему имена поданных. Он и не заметил, когда старый Советник исчез.              Его плеча коснулись, Минхо отступил на шаг, вздрогнул, обернулся. Подле него стоял Джисон.              — Он взял себе одно из наших имен, — тихо произнес он.              Минхо едва заметно улыбнулся ему.              — Я нашел его в своих старых книгах. Я не мог сделать большего, но я надеялся, что это хоть немного примирит историю и истину. Считай, что это дань чести, которую мы отдаем твоим предкам.              Джисон лишь кивнул, не ответив, и остался стоять рядом. Минхо сдвинулся в бок, и теперь он был по правое плечо от Енбока, а Джисон — по левое.              Дурная мысль, показавшаяся славной, прокралась Минхо в голову. Он ощущал гордость за брата и ощущал беззлобную усмешку судьбы.              Какая ирония.              Два принца, рожденных, чтобы унаследовать трон, стояли позади него. Смотрели, как завершается коронация того, кто трона достичь был не должен. И все же они не лишались забот о стране, которая теперь принадлежать им не могла.              Когда все воздали дань уважения, громогласно ударили фанфары, и гости вслед за королем, за его братом-принцем и за странным герцогом, обещавшим всем исцеление, хлынули прочь — в залу, где предстояло случиться пиру и танцам под свирели.              — Жаль, что у тебя нет с собой фидла, — сказал Минхо Джисону.              — Боюсь, я теперь не бард, — усмехнулся тот.              Енбок сел во главе стола. Минхо — по правую руку от него, Джисон — по правую руку от вечного принца.              Заиграла музыка, разлилось вино, каблуки ударили о пол, и подолы пустились в пляс. Зала засияла огнями — то и дело танец прерывался, и все собравшиеся пили за нового короля, почитая выпитым старого.              Минхо не хотелось танцев и плясок. Джисон же, широко улыбаясь ему, вышел в центр залы и тут же подхватил под локоток молодую графиню. Рожки мелодично заилились, струны поддались смычкам. Минхо наблюдал за тем, как ловко Джисон отплясывал радость, и не мог отвести от него глаз.              — Отвернись, — послышался голос над ухом. — На тебя уже смотрят.              На стул, где прежде сидел Джисон, опустился Хенджин.              — И какое ж им дело до взглядов? — спросил Минхо, прекрасно понимая, о чем тот говорит. Но сегодня он хотел позволить себе вина и пошлую дерзость.              — Ты глядишь на него с обожанием. Это столь явно, что не скроется от глаз даже тех, кто подобное и вообразить-то не смог бы. Будь осторожен, Минхо.              — Дворец… — вздохнул он. — Едва вернулся, а мне от него уже скверно. Как все уляжется, я покину его и поселюсь у Джисона в Лесах Феры. Там есть город былой эпохи, Хенджин. Видел бы ты его… — Минхо окончил кубок, и ему тут же подали новый.              — Я тоже отбуду из Арбора.              — Когда?              — Через месяц. Я мог бы выбрать себе при дворе иное место, выше этого, но новость о смерти короля окончательно подбила здоровье Гранума, и мне стоит уехать в Вириду как можно скорее.              — Так свадьба через месяц?              — Я надеюсь, что она случится раньше, но пока — лишь этот срок, — Хенджин с легкой улыбкой рассматривал блики свечей в вине, прокручивая ножку кубка.              — Приглашай нас с Енбоком.              — Придешь ты — придет и маг.              — Не желаешь видеть его?              — Просто желаю, чтоб встречи наши случались как можно реже, — он умолк. — Можешь привести его. Я злиться не стану. Собственной свадьбы вам все равно не видать, хоть чужой порадуйтесь.              — Желаешь получить шрам поверх прежнего? — усмехнулся Минхо.              — Вновь тревожишься о моих желаниях?              — Раз тебе это не любо, позабудь их все, — Минхо откинулся на спинку. Замолчал. — Чудно все вышло. Не так, как я ожидал.              — Судьба редко считается с ожиданиями.              — Быть может, это к лучшему, Хенджин. Быть может…              Когда разговор иссяк и Хенджин ушел, Минхо вновь взглянул на залу, но Джисона в ней не увидал. Теплая рука коснулась его плеча, и Минхо, не оборачиваясь, все понял.              Он встал и попрощался с Енбоком, просив его с этих пор разумней уделять внимание графиням, не мечась взглядом с одной на другую.              Минхо ушел, окунувшись во мрак коридоров. Как тогда — месяцы назад, он покидал пьяную шумную залу, надеясь оказаться в тишине. Но в этот раз душные коридоры были холоднее. Разгоралась осень. Мрак укутывал Минхо, тени скрывали его шаги.              Он поднимался по лестнице в свои покои, когда Джисон налетел на него и впечатал лопатками в стену, впился в губы поцелуем. Минхо прижал его к себе, сгреб крепче.              В Джисоне всегда бушевал огонь, и безумные всполохи света плясали в его взгляде, и повсюду за ним влачилась густая нездешняя тень.              Минхо всю жизнь старался держать лицо. Хладность не раз выручала его, и он хватался за нее. Поджимал губы в улыбке.              Джисон топил его хладость своей бойкостью, своим огнем. Он вскрывал его изнутри, и слой за слоем придворная фальшь опадала с Минхо. Опадала его одежда, и на полу ютился жилет, и струилась со стула рубашка.              Минхо был гол перед Джисоном — обнажен от души до кожи, и Джисон сам лежал под ним пламенным, нагим. Его кожа покрылась потом, и корни волос взмокли у лба, и кудри чернотой разметались по простыням. Джисон был пылок, был жарок кожей и жарок внутри. Минхо вникал в него, толкался и проникал, и Джисон подавался ближе, хватался сильнее, держал при себе крепче. Минхо был неспешен, был до дурманности им опоен. Он вдыхал его выдохи, вдыхал его стоны, и Джисон мазал по его губам языком, прежде чем откинуть голову, сцепляя руки за шеей, впиваясь пальцами в кожу, путаясь ими в прядях.              Минхо изнурял себя им. В нем самом искрился жар, и он бесновался в нем, и руки сжимали Джисона, и Джисон опадал в неге.              В ту же ночь Минхо опустился на его грудь и припадал к ее вздыманиям до самой зари. Джисон гладил его по спине, и Минхо постыдно грезил об этих руках, плотски грезил о Джисоне и думал об имени на мече.              — Я не смогу дать тебе власть тем путем, на который ты согласился бы, — шептал Джисон у его макушки. — Но ты ведь и так же жаждешь ее?              — Нет.              — Но я могу дать тебе свободу.              — Попробуй.              — Могу подарить тебе молодость.              — Можешь. Но я пока и не стар. Говорят, от долгой жизни устают.              — Глупости. Устают от боли из-за того, что близкие уходят. Устают от болезной старости.              — Я не хочу думать сейчас об этом.              — Прости, — Джисон поцеловал его в макушку. — Я спрошу тебя позже.              — Спроси.              — Давай об ином.              — Пожалуй.              — Как ты поступишь, когда покинешь Арбор?              — Я пока не думал об этом. Но сердце чует, что разум знает.              — Чанбин прислал мне птицу…              — О, теперь он сам посылает птиц, — рассмеялся Минхо.              — Он хочет уйти.              — А ты его держишь?              — Нет.              — Ты и не в праве. Куда он отправится?              — Пойдет вдоль границ. Хочет взглянуть на мир иными глазами.              — Хорошо, когда есть, куда вернуться.              — Я хочу вернуться в Фациль.              — Я знаю.              — Я вернусь туда только вместе с тобой.              — Это будет нескоро.              — Пускай.              — Ты не будешь печалиться там о былом?              — Отчего же? Я принесу туда новое. И я буду рад переменам. Я не уверен, что осяду там навсегда, просто сейчас… Сейчас я хочу вернуться. И я строю об этом планы. Посадить ли мне розы в малом саду?              — Лучше посадим шиповник.              Джисон задавал так много бестолковых вопросов, что, отвечая на них, Минхо ощущал приливы счастья. Ему хотелось бессмысленных толком. Ему хотелось осмысленного молчания.              Он проснулся от того, что разгар дня ворвался солнцем в распахнутое окно. Во сне он обнимал Джисона, прижавшегося голой спиной к его нагой груди. Минхо не поднялся и обнял его вновь. Слуги их не тревожили. А когда он спустился к обеду, Хенджин ему сообщил, что наступившим утром королева-предательница Верта сбросилась со своей тюремной башни и погибла, так и не дождавшись суда. Ей ничего не было известно о коронации или о том, определена ли ее судьба. На столе она оставила лишь одно письмо, обращенное к Енбоку. В нем Верта просила его быть верным брату-королю, просила понять, что ее решение обусловлено не страхом за себя, а тревогой за то, что Минхо придется решать, как с ней быть. Ей не хотелось отягощать его душу этим выбором, и потому она сделала его сама. Верту похоронили на севере, недалеко от ее родного дома. Вместо могильной плиты ее тело сокрыл безыменный необточенный камень. Енбок приказал не оставлять на нем надписей, дабы избежать осквернений и слухов.              Прошло уже много веков, а тот камень по-прежнему стоит на своем месте, и никому из местных неведомо, что под ним схоронено тело. Мох укутал все сколы, и лес окружил его, и рядом пробился ключ.              Стены Арбора, как и раньше, высоки и неприступны. Дворец не опустел, и новые башни возвысились над крышами. Город разросся далеко за прежние границы, а сам Флос так и не изменил своих очертаний. Не изменил ни законов, ни истории, ни богов. Как и прежде, те не имеют храмов, обитают в сердцах и в природе и слышат каждую молитву, что к ним обращена.              А если боги не услыхали, отважный путник — отчаявшийся проситель — всегда может попытать свое счастье в Лесах Феры.              Древние предания гласят, что давным-давно там — на священной земле, на останках былого мира, позабытого всем сущим — поселились прекрасный принц и отважный бард, которых боги за сию наглость прокляли бессмертием. Каждый год принц и бард, сокрыв лица, покидают Лес Феры, чтобы бороться с чудовищами, заполонившими страницы их бестиария. Принц свершает подвиги, а бард слагает о них баллады, и те оказываются во власти бродячих певцов и уличных театров — и слава об их геройствах посещает каждую деревушку Флоса.              И знают все, что, если добраться до дворца в Лесах Феры, можно повстречать и барда, и принца. Будут сидеть они в черной зале, взобравшись вдвоем на единый каменный трон, да только корон на них не видать. Принц выслушает мольбу, склонится к улыбчивому барду и шепнет ему слово. Коль слово будет добрым и бард улыбнется шире, щипнет он тогда струну фидла и вмиг то, о чем путник молил, исполнится. Коль слово будет злым и улыбка барда превратится в оскал, взмахнет он рукой, и тут же путник ни с чем окажется на краю Леса.              О чем просить можно, а чего желать нельзя, не ведает никто, кроме странника в блеклом плаще со змеей, вышитой над сердцем. Любой, кто хочет однажды отправиться в Леса Феры, знает одну тайну — раз повстречаешь странника, так спроси: «Соколик-Соколик, а исполнит ли бард мою мольбу?». И Соколик пожмет плечами, и вздохнет тяжко, и задумается долго, и улыбнется сизо — да и ответит.