Кофе, мандарины и университет.

После той лекции я не мог отделаться от мысли: Мин Юнги действительно такой, как о нём говорят? Или же он просто играет роль сурового преподавателя, а на самом деле не так уж и строг? С тех пор я начал замечать его повсюду. В университетском кафе он всегда брал один и тот же кофе – черный американо без сахара на вынос с своей темогружки. В библиотеке появлялся редко и исключительно ради свежих выпусков журналов об искусстве. На переменах его невозможно было застать в коридорах – он предпочитал сидеть в своём кабинете или выходить на персональный балкон преподавателей, чтобы насладиться короткой передышкой с видом на шумный кампус. Но что меня удивило больше всего, так это его аура – спокойная, но в то же время напряжённая, словно он балансировал между изнеможением и непреклонной трудоспособностью. Это лишь разжигало мой интерес. – Ты преследуешь меня? – устало спросил Юнги, когда я "случайно" оказался за ним в очереди в той же кофейне у университета. – Что ты, профессор, просто мир слишком мал, – с улыбкой ответил я. Юнги скептически посмотрел на меня, взял свой кофе и ушёл, даже не обернувшись. Но мне было мало такого взаимодействия. Я хотел большего. В лекционных залах я стал садиться ближе, ловил его взгляды, задавал вопросы, даже если и так знал ответ, просто чтобы услышать, как он говорит. Я заметил, что когда он увлекался темой, голос его становился мягче, а в глазах появлялся блеск. Он любил,говорить о том , что его явно вдохновляет. Иногда за ужином в общежитии мне хотелось выговориться. Единственным, с кем я мог по-настоящему поделиться всем, был Чимин. Мы ровесники, вместе прошли через одни и те же экзамены, одинаково плутали по университету, не зная, что ждёт впереди. Мы могли часами молчать, но понимать друг друга без слов. Порой мне казалось, что если бы мы оказались в разных концах города и со мной случилось что-то важное, Чимин почувствовал бы это и позвонил первым. Но к Чимину всегда прилагался Чонгук. Их невозможно было разделить. Если Чимин что-то задумывал, Чонгук уже воплощал это в жизнь. Если Чонгук упрямился, Чимин подстраивался и мягко направлял его в нужную сторону. Их история любви поражала меня, веселила и одновременно злила, словно я был главным зрителем на представлении из первого ряда. Влюбиться в Чонгука оказалось задачей не из лёгких. Казалось бы, кому, если не Чимину — лёгкому, харизматичному, красивому и популярному, — должно быть проще разбираться в таких вещах? Но нет. Он месяцами ходил кругами, не понимая, почему у него сбивается дыхание при одном только взгляде на этого увальня и почему так важно, чтобы Чонгук смотрел только на него. А Чонгук… Иногда мне казалось, что его разработали в лаборатории, а не родили в Пусане — причём он явно был первым, ещё сырым прототипом. В каких-то вещах он был гениально хорош, а в других — безнадёжно невежествен. О, как намучился Чимин, бедняга! Он пытался объяснить Чонгуку, что между ними происходит: сначала логически, потом через метафоры, затем через примеры из дорам… Но в итоге всё решилось просто. Однажды Чимин просто взял его за руку и сказал: — Ты же знаешь, что я твой, да? Я улыбнулся, вспоминая прошлый год, и решил поделиться этой историей с друзьями. Они слушали меня с интересом — особенно Чимин, который, казалось, видел в моём увлечении что-то большее. – Ты на него запал, – хмыкнул он, откусывая кусочек кимпаба. – Уж слишком ты увлечён его персоной. – Не глупи, – отмахнулся я, хотя сам знал, что возможно он прав. – Да-да, конечно, – усмехнулся Чонгук. – Только вот нормальные люди не подстраивают свои маршруты под чужие привычки. Я лишь усмехнулся в ответ, тоже мне знаток любви.