Изморозь в лёгких

На следующие два месяца Микаса забывает, что такое спать. Дни она проводит с больными, но ни на секунду не перестаёт думать о Леви. Ночи – у его постели. Пальцы кровоточат от бесконечного перелистывания всевозможной медицинской литературы, где она отчаянно ищет хоть какой-то ключ, подсказку, ответ на свои вопросы. Ей каждый раз мучительно больно прикасаться к его волосам и оставлять в руке очередную чёрную прядь. Его постоянно тошнит, его кожа кажется прозрачной, подсвеченной изнутри нескончаемым химическим облучением. Анализы говорят – динамика есть. Анализы говорят – возможно, он проживёт ещё день. За каждый день Микаса готова лечь костьми. Она будет вырывать эти дни из склизкой трясины смерти, сколько потребуется. Знает, что готова, знает, что может. Ему помогает одно её присутствие. Потухший, задавленный тяжелым лечением взгляд оживает, когда он чувствует лёгкие прикосновения. К руке, щеке – неважно. Они её – вот что важно. Не обратился за помощью раньше – фатально. Но не смертельно – всё ещё. – Не сдамся, спасу, – почти крик, но не громче, чем шелест осточертевших страниц в её руках. Он изнеможённо прикрывает тяжёлые веки и кладёт её голову на своё плечо, касаясь губами виска. Резкий контраст температур их тел заставляет поморщиться обоих, но вместе с тем – маниакальная радость, что это происходит. Что он – здесь, она – здесь. Она счастлива чувствовать его холод. Этот вечер – один из немногих, когда ему не так плохо, как всегда. Этот вечер внушает надежду. Таких вечеров хочется больше, но они цепляются и за то, что есть. Никто не обещает завтра. – Знаю, – он не врёт ни ей, ни себе, он точно знает. Она уже спасла, появившись после мучительно долгих лет. Ради этого момента стоило расстаться. Стоило позволить себе заболеть. Стоило позволить себе стать омерзительно слабым. Микаса прослеживает взглядом дорожку лунного света, что тянется из кажущегося гигантским окна. Она обрывается на их переплетённых пальцах, и Микаса слегка шевелит ими, словно пытается впитать свет в себя. Свет так же холоден, как и он, но тепла ее рук хватает им обоим. – Леви, – так и не забытое до конца имя легко слетает с её губ, и он снова чувствует в себе прилив жизни. Может, это препараты делают своё благородное дело, но на мгновение кажется, что он здоров. – Ты вспоминал? Микасе хочется отвлечься от вереницы уничтожающих её мыслей, и она не может придумать другой темы для разговора. В его объятиях приятно всё, что угодно, даже молчание, но она жаждет слышать его. Она приложила немало усилий, чтобы он смог перестать плеваться собственной кровью от каждого слова. Теперь она хочет сполна вкусить плод своих стараний. В его груди немного теплеет от её вопроса, и работающее на минимуме ударов сердце приятно ускоряется. Ему нравится это ощущение. – Вспоминал, – кивает и снова упирается губами в её кожу, упиваясь сладостью её аромата. Он всё такой же, как вскруживший ему голову десять лет назад, как преследовавший его после и после. – Жалел о том, что сделал, искал. Нашёл. Последнее слово звучит для них по-разному. Для него – почти празднично, почти благоговейно, но её оно рубит пополам. Она будет крайне нечестна с собой, если скажет, что ни разу не мечтала, чтобы он нашёл её. Микаса была слишком юна тогда, и её восемнадцать-девятнадцать-двадцать лет рисовали в её голове миллионы сценариев, где она чудесным образом встречает Леви. Она искала его знакомые черты в каждом прохожем, надеялась увидеть на улице, случайно и нелепо столкнуться в очереди в магазине. Но стать его лечащим врачом она не мечтала. Такая мысль периодически коварно проскальзывала в её голове, заставляя каждый раз кровь застыть от ужаса, и она строго отметала её, как назойливую муху. Она знала, что этого не произойдет. Он сильный, сильные не болеют. Произошло. Слаб. Болен. Она судорожно выдыхает сквозь сжатые до скрипа зубы и прижимается крепче, чувствуя мягкостью своего тела выпирающие кости. Ей даже немного болезненно неприятно, и, наверное, останутся практически незаметные, едва ощутимые синяки. Но поменять положение – без шансов. Ей уютно так, нужно так, хочется так. Неоспоримо правильно – так. Только бы не здесь. – Ты изменился, – констатирует факт, всё ещё не переставая удивляться этому. Она помнит его жёстким, где-то жестоким, твёрдо знающим, чего он хочет от жизни. Он захотел её – он получил, а у неё не было ни единой причины не подчиниться, отказаться. – Я старался, – кажется, ему весело, хоть ни намёка на улыбку. – А ты всё такая же мрачная девочка. От «мрачной девочки» рябит в глазах, и ей снова восемнадцать, но лишь на миг. Это прозвище доводило её до язвы, и она так смешно – понимает это только сейчас, – злилась на него. Тогда она ненавидела эти два нескладных слова, но сейчас готова пропустить их через себя, вшить их под кожу его голосом, слушать и слушать. – И правда помнишь… – и ловит усмешку своими губами, стараясь не разбить хрупкий момент эфемерного благополучия. Леви с готовностью отвечает ей, а она забывает, откидывает всё ненужное, всё мешающее, и просто наслаждается. Греет своим дыханием его губы, а он опаляет струны её души своим. Ему нужно часто и глубоко дышать, он отстраняется каждые несколько секунд, и она почти хочет прекратить эту ненужную пытку, но он продолжает и продолжает, не может отпустить её от себя. – Не дёргайся, – сбивчиво шепчет на её слабые попытки остановить их, и она слушается, потому что тоже не может. Поцелуй ранит обоих, но ранит так ласково, что по артериям растекается мёд вместо крови. Микаса теряет связь с реальным миром, под её пальцами устойчиво колотится маленькая венка на чужой шее, и больше ей ничего не нужно. Только бы она билась подольше. Леви чувствует новый прилив энергии и не в силах отказать себе в грешном удовольствии коснуться губами её шеи. Микаса не ожидает, но не противится, чуть откидывает голову назад и позволяет. Его движения отрывистые, но он вкладывает в них всю мощь, что у него осталась. Микаса тонет, вязнет в давно забытой его нежности. Как врач – истошно молит остановиться, ведь всё это чревато последствиями. Её кожа пылает, и мозг плавится от этого жара, отказывается подать сигнал вслух. Кажется, что даже его руки согрелись и теперь обжигают не-холодом. Его обманчивое состояние утекает сквозь его пальцы так же стремительно, как появляется, и спустя минуту он откидывается назад, пытаясь насытить категорически не желающие принимать кислород лёгкие. Он устал, но угрозы его жизни нет – оценивает Микаса и встаёт, чтобы впустить в палату свежий ночной воздух. Он прорывается внутрь, и Леви чувствует себя чуть лучше. И всё ещё чувствует вкус её кожи на своих губах. – Уходишь? – звучит как прямо противоположная просьба остаться. Микаса проводит рукой по спутавшимся волосам, подходит к кровати и успокаивающе берёт его ладонь. – Остаюсь, – соглашается.