Запах бессмертия. Сказка (для взрослых)

Тишина. По венам разливается дофамин вперемешку с дезоморфином, героином и кокаином. Непреодолимый химический кайф — все что осталось от моей никчемной жизни. А ещё холодная вода в ванне и несколько уколов, с какими-то вживляемыми в тело инородными клетками. Я больше не свое тело, не свои мозги и вообще не своя жизнь вовсе. Может быть я и был чем-то на подобии человека. Когда-то. Лет в пятнадцать, когда ещё не знал о существовании дряни, способной разъедать тело при первой же дозе. А потом стало мало. Мало химического кайфа, потому что разбитое лицо матери, пьяный в зюзю отец и младшая умирающая сестра настоящего счастья в мою жизнь не несли. Они вообще ничего не несли. Может только проблемы. Я затерялся где-то среди разноцветных таблеток и кучи блевотни, размазанной по полу. О да, это вам не бабушкины сказки. И вообще не весёлые истории и шуточки. Это суровая реальность, в которую меня, девятнадцатилетнего, омокнули головой, как деда лет пять назад в собачье дерьмо. Но я уже и не помню почему. Может, он снова проиграл своим мечтаниям о выигрыше в пабе? Кажется, мозги разрушаются. Хотя какая разница? Что вообще можно в них хранить? Лицо бухого бати? Вечно синий глаз матери? Или может кости сестры, что я кажется, видел сквозь тонкую кожу? Она скоро совсем прозрачной станет если так пойдет дальше. Мне ничего не остаётся и читающий должен понять. Я просто кусок неотесанного дерева. Из меня можно разве что костер сделать, но я прогнил изнутри. Вряд ли огонь возьмётся. Вытащить наши задницы из трущоб и вечной голодовки мне поможет, разве что, чудо. Которого все нет и нет и нет… Да и существует оно? Оно может и существовало, лет десять назад, когда бабка моя жива была. А может ещё раньше? Не помню. Наркотическая агония пробирает тело до кончиков волос на заднице. Как же это чертовски приятно, погружаться в эту дезоморфиновую яму, присыпая себя сверху героином. Только… Этот странный шприц с названием «Астрия» мне покоя не дает. Может, из-за пелены ломки я не замечал стертную там букву? Может это все же Австрия? Типо производитель? Хотя, если помогает продлить это наркотическое удовольствие, особо интересоваться названием смысла нет. Все равно мне месяцев пять осталось. Так зачем углубляться во все это? Приятная судорога в нижних конечностях добавляет все больше эффекта, а что-то стучащее изнутри по рёбрам, говорит мне продолжать. Тянусь за ещё одним шприцом и даже не смотря колю в вену. Уже не приходится отрывать взгляд от потолка. Я выучил месторасположение каждой нити с кровью в своих руках. Ржавая ванна скрипит, когда меня накрывает с головой, и я уже не отдаю отчета своим действиям. Может, я бьюсь в припадке от передозировки, может, моё тело само дёргается в конвульсиях и судорогах, а может меня ебет пришедший бомж, кто его знает? Я лишь предаюсь теплому наслаждения, пропитавшему все естество словно ткань кровью. Не мудрено, что глаза открываю я с трудом. Химическое наслаждение проходит так же быстро как и предыдущее. -Что за черт? Где обещанный долгий эффект? — выругиваюсь я и тяну руку за новой дозой, но меня пробивает озноб. Вода до того ледяная, что я уже задницы не чувствую. Моя рука соскальзывает со столешницы с новым шприцом и я падаю из ванны в кучу всякого дерьма лежащего на полу. Я давно перестал задаваться вопросом, что свалено в этих кучах. Чаще всего это клочки одежды пропитанные кровью, пометом мышей и запахом дохлых крыс. А может и крысы, заверные как сух паек бомжам на черный день. А в школе когда-то давали такие… Ну вернее, не с крысами, конечно, а с печеньем, пачкой молока, зефиром и яблоками. До чего ж я яблоки люблю… И все это вспыхивает в сознании так же ярко как и вкус блевотни во рту. -Мда, кто бы подумал… — шепчу я и поднимаюсь из кучи говна. Сплевываю мокрицу и вылажу из ванны. Она с характерным скрипом наклоняется и я уже не могу устоять от хлопка по ее покрытом облезжей краской и цветом боку. Она постанывает и я ухмыляюсь. Такие же скрипы вместо стонов издает Лара, местная шлюха. Пару раз брал ее, но не выдержав и полу часа уходил. Ее скрип вместо стонов не то что не возбуждал, так ещё и к импотенции приводил, прямо во время процесса! Вот это дама, не позавидуешь. Впрочем, я бы и не против сейчас снять какую-нибудь девчушку. Компания Джеффри, местного пьяницы, меня порядком уже достала. Хотелось молоденькую девушку. Невысокую, смугленькую. Худенькую брюнетку. Да-а-а, таких в нашем местом баре пруд пруди, да кто ж меня, заядлого наркомана без гроша в кармане пропустит туда? Остается идти в наш, местным бордель. Для всякой алкашни и нариков. Я уже привык к тому, что меня так называет каждый встречный. И к тому, что соседка по кличке Лим вечно бубнит, что я мог бы вырасти неплохим парнем, и к тому что тетка Бетти вечно достает своими уколами совести. Понимал меня среди них только старик Джеффри, захудалый бедолага. Спился совсем, но какая разница. Главное собеседник хоть куда! А может с ним все-таки перепихоняик устроить? А то больно кислый он в последнее время. Жена дома не дает давно видать. Все же пройдя мимо старика пьяницы я вышел на улицу, где было необычно многолюдно… И шумно. Шум в трущобах не любят. Пройдясь по неровной гравиевой дорожке, от которой одно название, а сама она песок с редкими камнями, чтобы ноги отошли от химического шока и поплелся, сунув руки в передние карманы, к местному пабу. Кто знает, может перепадет в этот раз какая хорошенькая? Парень я видный. Ещё не до конца съеденные наркотой мускулы, черные цвета воронова крыла волосы, синие, правда уже потускневшие глаза и ростом что-то около шести футоф. Кароче, тетка Берта давно за меня дочку свою выдать пыталась, да та непутевая у нее. Вся как на иголках. К ней подойдешь, она на дыбы. Ни флирта, ни поцелуев — ничего не выходило. Плюнул я и попрощался с мамашей и дочкой ее. Достали больно. В пабе как обычно — тоска смертная. Играет старый потифон лет семидесятых. Все побитые, пьяные, уставшие. Ничего нового. Сажусь за барную стойку на старый скрипучий стул без ножки. Опомниться не успеваю, как ко мне подходит Ники, местный извращенец. Устроился тут барменом месяца три назад, так девки к нему… Ух и завидовал я какое-то время, пока снова не растворился в своем героиновом счастье. -Слыхал, Уилл? Говорят, какая-то шишка приехала. Поэтому все на всполошились. -Ты бы поменьше слухов слушал, Ник, — сказала я и взял протянутую стопку с водкой, мало того, что разбавленную водой, так ещё и теплую, — какая ещё шишка в этих трущобах? Разве что тупой Херт восстанет из мертвых и запоет тут свою «Шальную ночь.» -Песни у старика хорошие были, — протянул кто-то в другом конце паба. -Да, послушаешь и на душе уже не так паршиво. Только все это пустой треп. Каждый знал что у этого Херта с башкой проблемы. Поэтому песни так всех трогали. А сейчас что? Года три уже как умер, в люди до сих пор про него вспоминают. Даже на том свете покоя не дают. -И все-таки, почему такой переполох на улицах? — спросил Ники, но ему уже никто не ответил. Слева от меня послышалась ругань по поводу теплой водки и я покивал. Все таки Ник тот ещё проныра. Он вероятно заныкал куда-нибудь лед, а нас тут блевать тянет от вкуса выпивки. -Не нравится, не пей! — кричит ему парень и выругивается. — Старый придурок. Я ухмыляюсь. Все таки не понятно, чего его не утащили под венец. Ники хорошенький. На вид миловидный, смазливое личико, не пьет и что самое важное не наркоман. Покуривает иногда, но лишь иногда, когда на душе лажа. Но все мы не без этого. Внезапно мой поток мыслей перебивает шум на улице и звук чьих-то шагов. Они останавливаются у двери в паб и я поворачиваюсь, чисто из интереса. Стопка падает у меня из рук и разбивается о бетонный пол. В проходе стоит мужчина, что на головы четыре выше меня. Не меньше. Он сгибается и проходит внутрь. А я застываю, ведь даже так он с легкостью может собрать своей белой шевелюрой всю паутину на потолке. Я присвистываю и мой взгляд спускается по его телу до лакированный тяжелых ботинок. Он одет с иголочки. Как у нас говорят, по божески. Белая рубашка обтягивает его мускулистое тело, и пуговица на груди едва держится, чтобы не отлететь Нику прямо в лоб. Широкие штаны заправлены в высокие — до колена — армейские берцы на шнуровке с тяжелой подошвой, каким мы можем только позавидовать. Тяжелый кожаный — и я не сомневаюсь, что это натуральная кожа — ремень держит эти штаны на нем, чтобы те ненароком не свалились вниз. Чуть выше две черные полосы и я откровенно говоря не очень понимаю для чего они. На шее туго стянут галстук. Поверх у него черное длинное пальто, а на правом плече странным образом висит шкура какого-то белого животного. На его руках перчатки, но они не скрывают часы. Вероятно, дорогие и я уже вижу, как наши с удовольствием стянут их с его руки. Этот мужчина выглядит как какая-то знаменитость, и я даже успел пожалеть, что не поверил Ники. Глаза мужчины окидывают помещение, и я обращаю внимание на то, с каким холодом он смотрит на нас. От этого коробит. Я разворачиваюсь на скрипящем стуле и возвращаю свой взор на бутылку водки прямо напротив. -Уильям Арнольдс. Меня передергивает. -Я Андерсон. Если вы пришли из-за долгов отца, то я ни при чем, — вскидываю руки вверх, но не поворачиваюсь к ним. — Этот человек мне даже не родной. Я опрокидываю в себя еще стопку (которую Ник тут же дал мне) и закусил твердым хлебом, словом сухарем. -Мы здесь чтобы забрать вас. -Надо же, и что я натворил? Но мне не отвечают. К этому мужчине сзади подбегает человек в черном и остановившись в паре футоф говорит так, словно рапортует о чем-то. -Сэр, докладываю, группа Гамма проверила всю окрестность. Мы не нашли человека с данными вами инициалами. -Штольц, — низкий мужской голос пронесся по пабу, снося все шаткие стены, — заберите этого молодого человека за барной стойкой. Он кивает на меня и его белые волосы, собранные в хвост, покачиваются. Я набираю в грудь побольше воздуха, но там снова что-то больно стучит по ребрам. Может это проснулась совесть? Ко мне подходят парни в черной военной форме. Такую у нас носят, разве что, богачи или солдаты секретных спец служб. Мысленно прикидываю сколько у меня секунд, чтобы сбежать, и как только один из них хватает меня за запястье, я впечатываю его лицом в барную стойку. Он кричит несколько отборных ругательств и отключается. Сплевываю горький привкус водки и даю деру. Выход из паба только один. Чтож, мы ещё посмотрим. Слева от меня небольшое открытое окно. Стекло там потрескалось, так что выломать его труда не составит. Ко мне сзади подходит еще пара человек в черном, но я уже не обращаю на них внимание. Как следует разбегаюсь, на последок слышу крик Ника и несколько ругательст Остина на то, что я опрокинул его чарку с коньяком и прыгаю вперед ногами. Армия научила нас многому. Драить полы, чтобы те блестели. Заправлять постель строго за десять секунд. Да так, чтобы там ни одной складочки не было. Ходить строевым шагом. Добровольцем стоять в наряде ночами. Бегать марш-броски так, что потом хрен ты неделю вообще ходить сможешь. Всему научила армия. Даже такому дерьму, как сбегать, когда поджимают. Я выбиваю окно одной ногой и оно разлетается как та стопка, что я уронил только что, на мелкие осколки. И внезапно меня отбрасывает назад и только потом я понимаю, что это чья-то огромная рука поймала меня и сейчас крепко держит. Барахтаться сил нет. Я просто смиряюсь с неизбежным и уже не сопротивляюсь. И все-таки… Меня поймал этот самый мужчина под семь футов и держит меня лишь одной рукой. Он боком вынес меня из паба, видно, местные двери совсем не для его комплектации, и понес к машине. -Слушай-те, — нарочно выделяя окончание я поворачиваю голову и выгибаюсь словно стервятник, чтобы посмотреть ему в глаза, — зачем вам такой нарик как я? Лучше вон Ника возьмите, у него в крови хотя бы химии нет. Мужчина игнорирует меня. Ну и хрен с ним. Я вишу на его руке и что-то мне подсказывает совсем ничего дня него не вешу. Он как скала, айсберг чтоб его. Поворачиваю голову к дороге и, кажется, замираю? Там среди столпотворения стоит моя мать… Стоит с таким лицом, будто всю жизнь она ела дерьмо. У нее снова разбиты губы, синяк под глазом и в этот раз, кажется, из носа течет кровь. Становится тошно. Химия разрушает эти чертовы привязанности к близким людям, но в груди что-то неприятно ноет. У нее на руках Бек и мне хочется сквозь землю провалиться за то, что они увидели меня… Таким. Я уже дней пять не возвращался домой, скитаясь от одного угла к другому, лишь бы не видеть пьяной, прокуренной рожи отчима. Из-за него мы оказались здесь четыре года назад. И тогда вся жизнь пошла под откос. Может к лучшему, что меня вот так увозят? Она хотя бы знает, что я не помер где-нибудь в канаве от передозировки. Меня кидают на заднее сидение и я ударяюсь головой о дверь. Машина огромная. Наверное это какой-нибудь военный внедорожник или что-то вроде того. Сейчас в большом городе много таких. А у нас тут, разве что, тачка огодная. За руль садиться человек в черном, а тот самый семифутовый мужчина назад. Ко мне. Меня передергивает от одной лишь мысли, чтобы сидеть рядом. Кто это вообще такие? И что им надо от злосчастного наркомана? Внедорожник двигается, и я смотрю в окно, потирая ушибленное место. Конечно боль чувствуется не так остро, как чувствовалась бы раньше, но все равно больно. Там, за тонированными стеклами я вижу как медленно моя мать опустилась на колени и закрыла рот рукой, не давая истошному воплю огласить всю округу. Все же она, вроде как, любила меня. Я чешу шрамы от старых уколов и чувствую на себе взгляд. Но не поворачиваюсь. Продолжаю расчесывать руки, пока не проступает кровь. Уже не такая красная. Она приобрела блевотный оттенок. Мужчина рядом перехватывает пальцы, которыми я отчаянно расчесываю точки в сгибе руки и сжимает ее. Но не так как раньше. Он переплетает наши пальцы, и я отчего-то хочу под землю провалиться. Он пусть и в перчатках, но сколько же заразы сейчас находится на мне. Под ногтями запекшаяся кровь и непонятно из чего состоящая грязь. Руки пошарпаны, в чем-то непонятном. От одной царапины мог пойти сепсис и мой организм не стал бы бороться. Я сам убил в себе всю иммунную систему. Я лишь надеюсь, он знает, что сделал и отворачиваюсь к окну. Пару минут приходится понапрягать все, что осталось от извилин, чтобы понять куда мы едем. Далеко не на выезд, нет, мы едем вглубь. Может, они ещё кого будут забирать? Надеюсь не меня одного. Иначе я не понимаю для чего им вообще сдался. Но по мере того, сколько мы едем и по какому пути, под кожу закрадываются сомнения: это дорога в мой "дом". Если его вообще можно так называть. Простая квадратная коробка, из четырех картонных стен и вечно протекающей крыши. Там тесно и все пропахло алкоголем. Я стискиваю руку, за которую он меня держит и моргаю, как лягушка. Мы подъехали к моему «дому». -Выходи. — командует мужчина и отпускает мою ладонь. Я тут же обтираю вспотевшие пальцы о штаны и пихаю дверь машины. Я не был здесь пять дней. Всего навсего пять дней. А мне уже не хочется признавать это место. Конечно, углы в которых я прятался были ещё хуже, но все-таки там я был свободен. Я делаю шаг к двери, но огромная рука мужчины ложится мне на плечо. Хочется ругнуться от того, насколько она тяжелая. Я скалю зубы. Свожу едва видные брови к переносице и сверлю взглядом белую голову. -Зачем вы привезли меня в этот гадюшник? — выплевываю я, и пальцы мужчины больно впиваются в плечо, едва не ломая его. Он пихает меня к уже открытой двери и велит: -Собирай вещи. Мне тошно от этого командного тона. Поэтому потирая плечо, я закатываю глаза и язвительно отвечаю: -Да, сэр. Собрать вещи? Пф. А у меня они есть? Почему мне никто об этом не сказал? Я вхожу в дом с громким скрипом и тут же уклоняюсь от летящей в дверь бутылки. Виски? Что-то новенькое. -Я тоже рад тебя видеть, папа, — с не скрытой неприязнью говорю я, выплевывая последнее слово, будто делая одолжение. Из моих вещей в этом доме только армейская форма темного зеленого цвета. Почти чистая на минуточку. Да вроде и всё. Сложить мне ее некуда. Чемоданы уже давно проданы, чтобы счета за дом оплатить. Хватаю со стола пакет. Вроде чистый. Только пахнет странно. Чем-то между прокисшим пивом и тухлым яйцом. Достаю форму из подобия шкафа — двух тумбочек стоящих друг на друге — и молюсь, чтобы моль не проела в ней дыру. Как-никак, форму за хорошую службу получил. Трофей. Отряхнув от слоя пыли, сую ее в пакет, прихватывая с собой пару носков и чистые трусы. -Куда собрался? — наконец спрашивает всё это время сверлящий меня глазами отчим и ставит бутылку на пол с громким стуком. Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть его пьяное лицо. Из-за этого мужчины вся наша жизнь превратилась в это. Я уже не помню и дня, когда на лице матери не было синяков. -Подальше отсюда, — резко отвечаю я, хватаю пакет и широкими шагами иду к выходу. -Ну и катись отсюда. И мерзавку мелкую с собой забирай. Достала уже горло драть до ночи… — его голос плавно перерастает в бульканье, а меня пробирает зло. Но я держу себя в руках. Он мне никто и никогда не был кем-то. Я подхожу к двери и на уровне инстинктов уклоняюсь, но не успеваю. Прямо в затылок прилетает бутылка и покачнувшись, я падаю на ступеньки, скатываясь вниз. Там всего две ступеньки, но и их хватает, чтобы что-нибудь себе сломать. -Старый маразматик! — гаркаю я и сплевываю кровь, попавшую в рот с разбитой губы. — М~ Класс. Я поднимаюсь и отряхиваю колени. По лицу вниз течет кровь, но меня это волнует меньше, чем женщина стоящая всего в паре футов от меня. Эта женщина — моя мать. Правда, уже без Бек на руках. Она подходит ко мне и протягивает дрожащие руки. Но я не хочу, чтобы она прикасалась ко мне, поэтому отступаю подальше. После пяти дней химического кайфа, я уже не чувствую острой потребности в ней. На удивление, кровь из ее носа больше не идет, а губа с глазом залеплены пластырем. Эти ребятки в черном постарались. Хах. Я разглядываю обеспокоенные синие глаза и всё же замечаю как тяжело она дышит. Видимо, бежала сюда прямо с площади с Бек на руках. -Мам, я ничего не натворил, — оправдываюсь я, сам не зная зачем, — эти типы просто пришли и… -Уилл… — шепчет она среди тяжелых вдохов, и я невольно замираю. Вау… А ведь она красивая. Моя мама… Только уставшая. И худая. -Когда ты перестанешь колоться? — с неприязнью спрашивает она, и меня словно головой в воду опустили. Вот оно что… -Поверь, недолго осталось. — улыбаюсь и отвечаю я. Недолго, это ещё не то слово. Недолго это два дня, три, но не пять месяцев. -Недолго говоришь… И здесь внезапно раздаётся детский вопль. Мама вздрагивает. Я лишь поворачиваю голову на звук. -О боже… — срывается с ее языка и я понимаю почему. Что сейчас будет. Сейчас Бек на руках у одного из, примерно, десяти человек в черной военной форме. Тот пытается удержать малышку, но она сопротивляется и врезает ему по лицу своей маленькой ручкой. Да… И хотя почти просвечивается, сил в ней хоть отбавляй. Мама подбегает к этому молодому, как оказалось, солдату и забирает Бек, пока тот трогает пальцами место удара и не может поверить, что его почти вырубил годовалый ребенок. Они все тут такие. Стоят и строят из себя невесь что, а на деле сопляки да и только. Я сплевываю все ту же кровь и мысленно отсчитываю секунды. Три. Два. Один. -Робин мать твою! Да когда ж эта мелкая дрянь замолчит! Орет пьяный отчим и я хмыкаю. Тот солдат, которому врезала Бек поворачивает голову к окну и сводит брови к переносице. Отчим выходит и даже не замечает, что вокруг так много людей. Его цель — жена с неугомонным ребенком. Я отступаю, потому что вступаться за мелкую крикунью тоже не хочу и кидаю быстрый взгляд на белоголового, который с равнодушием за всем этим наблюдает опираясь на машину. Он, кажется, понял мой намек и кивнул. -Нам пора, — в ту же секунду раздаётся среди нецензурной брани отца его голос, заглушая все посторонние звуки. Мама смотрит на мужчину и в ее глазах благодарность. Вот только я не понимаю почему. Отчим тоже. Он стоит в одних портянках и майке алкоголичке с дырками на животе и словно испугавшийся зверек осматривается, наконец заметив, что мы тут не одни. Семифутовый смотрит на моего отчима и морщит нос от неприязни. Как я его понимаю, поэтому пока он открывает заднюю дверь, не дожидаясь его указаний, я проскальзываю под его рукой внутрь. Белоголовый наклоняется, смотрит на меня и, вздохнув, садится тоже. И снова рядом. Я хочу плюнуть в него, чтобы пересел вперед, но туда уже садится тот самый солдат, которому Бек по лицу заехала. Выглянув в тонированное окно, я вижу как мама с все ещё плачущей малышкой тоже садится в одну из машин. «Дожили…» — думаю, а потом снова чешу свою руку. Это уже что-то вроде привычки. Так нервозность проходит быстрее. И снова. Он снова берет мою ладонь и снова переплетает наши пальцы не давая мне чесаться. Ну что за фигня… Я тихо вздыхаю и закидываю голову, вероятно, кишащую вшами на спинку сидения, закрывая тяжелые веки. Я не знаю, кто эти люди, не знаю, куда меня везут и зачем. Не понимаю зачем им мама и Бек. Ну ладно мама, ну Бек то уж точно зачем? Почему они не тронули отчима? Чтоб его… Почему именно сегодня? Нас вывезли из трущоб — это пока единственное, что я могу понять. В голове уже вертится вопрос: где я буду искать наркотики там, куда они меня везут? Все же стоило сбежать. Я почёсываю шею второй рукой и под ногтями остаётся грязь. Ну не то, чтобы ее там не было, но все же. Через пару часов у меня начнётся ломка — вдруг понимаю я. А вот и повод… -Эй, белоголовый, — выпаливаю я и тут же меня одаривают злобным взглядом, то что надо, — у меня так-то график. Часа через два все косточки начнет ломить от добавки, ну я думаю понимаешь. Он смотрит на меня так, будто я чем-то провинился. Обидно так-то. -Ну кароче, я не хочу мучиться от ломки. Мне нужна доза. Белоголовый поднимает бровь и отворачивается. Его рука все так же сжимает мою. -Раньше нужно было думать. Знал же, что за тобой придут. Зачем надо было эту дрянь пробовать? — отвечает мне солдат, державший Бек и я смотрю на него в профиль. Он не поворачивается. Я вздергиваю брови. -Умник нашелся что ли? — вырывается из моего рта и я замечаю как дёргается его веко, — Знаешь ли, меня никто не предупреждал о вашем милом визите. Все же военные в этих местах редкость редкостная. Ты вообще видел, где я жил? Ты бы предпочел наблюдать за пьяной рожей избивающего мать отчима, или находится в наркотической эйфории, от которой хоть немного счастья? Думается мне второе. Он дёргается, поворачивается порываясь что-то ответить, но я уже на него не смотрю, а взглядом выкорчевываю дерево на дороге. -И не заикайся о правильности моих решений. Ты не жил так как я. -Ты!.. — выпаливает тот, и я снова смотрю на него. В этот раз пытаясь взглядом задушить. -Я. Если не знаешь моего имени — очень приятно, Уильям Андерсон. С губ водителя срывается смешок и я смотрю на него в зеркало заднего вида. -Как он тебя заткнул, а, Аарон? Солдат пыхтит, но на меня уже не смотрит. «Аарон значит…» -Ты получишь дозу, — внезапно говорит белоголовый и я резко дергаюсь, будто в припадке, когда поворачиваюсь к нему. -Правда-правда? — спрашиваю я не отводя глаз от ровного носа и длинных белых ресниц. -Да. Он сух и черств как сухарь, но все забывается. Они достанут мне наркоты! Боже, храни эти бедные души! Дальше мое путешествие кажется немного приятнее и куда быстрее. Уже через полчаса мы заворачиваем куда-то, и перед машиной простирается огромный загородный комплекс. На воротах написано: «Побывав однажды, вы будете возвращаться всегда!» Как какой-то лагерь. Только странно, что нас везут именно сюда. Может какое военное училище, или лаборатория. Я поворачиваю голову и вижу внедорожник в который села мама. Они тоже сюда. Странно… Вели нас не долго. Видать, из-за Белоголового не пришлось лишний час стоять на проходе. У них была странная пропускная система. Не как везде, по картам или данным лица, к примеру, они подходили и говорили какие-то слова. Странные слова, точно не на английском. И вывески здесь были странными. Этого языка я не знал. Совсем скоро нас нагнала группа, с которой шла мама и по трепету на ее лице я мог подумать, что она понимает, куда нас ведут. Вот только спросить сил нет. Бек кстати снова на чьих-то руках. В этот раз у парня в фуражке и кителе. Он о чем-то с ней разговаривает, и я кривлюсь в презрении. Не знаю почему, но мне вдруг стало мерзко смотреть на маленькое чадо отчима. У нас с ней из общего только мама и глаза. И то, я не уверен, что из синего они у нее не станут болотными, как у ее недотепы папаши. Я выдыхаю все, что было у меня в лёгких и снова поворачиваю голову к семифутовому. Я даже не обратил внимания на то, что всю дорогу он держит меня за руку. Не крепко. Я могу высвободиться в любую секунду, но мне не хочется. Тогда идти придётся самому, а так он меня, считай, тянет. Мы заходим в лифт. Я, белоголовый, мама, и афицер с Бек на руках. Железные дверцы захлопываются и по моей спине пробегает холодок. Позади стекло. Лифт прозрачный мать вашу! Вжимаюсь в стенку и оставляю на ней грязный след. Вот кто додумался привести нас — меня и маму, Бек вроде чистая — сюда. Мы только что из грязи вылезли. Буквально! Внезапно передо мной вырастает белоголовый и закрывает собой стеклянную стенку лифта. Я с укором и ненавистью смотрю ему в лицо, и примерно чувствую как на лбу появляются буквы. «Отойди, ублюдок.» Но белоголовый не двигается. Он смотрит на меня, но уже не с той злобой, как в машине. В его взгляде смешалось что-то непонятное. Что-то не то, от чего в моих пропитанных героином венах начинает бурлить кровь. Он пригвоздил меня к железной стене лифта, нависнув сверху и я прямо чувствую, как пуговица на его рубашке сейчас отлетит мне в глаз или нос. Мы едем так до самого верха. Я — оставляя горячее дыхание на его груди, он — сверля меня непрошибаемым взглядом. Знак этажа показывает 35 и я пулей вылетаю в открывшуюся дверь, радуясь безоконному коридору. Белоголовый словно вырастает рядом и снова берет меня за руку. Чтоб его… Мама выходит следом и теперь ее лицо расслаблено. Вот только я не понимаю отчего. Бек уже спит. Ха. Мы входим в одни единственные двери на этаже и оказываемся в просторном помещении. Оно вместит в себя четыре, а то и пять наших домиков в трущобах. Настолько кабинет огромен. Тут много растений и пахнет чем-то дорогим. Я оглядываю все с опаской, когда внезапно рука отказывается свободна. Белоголовый идет дальше вперед, к столу, за которым сидит человек. Очень знакомый человек. -Генерал Кэмпбелл, вы как всегда отлично справились со своей задачей, — раздаётся низкий голос заполняя комнату. Он настолько объемен, что мне кажется не человеком и вовсе произнесен. Мама замирает, а после начинает рыдать и падает на чистенький ковер цвета хакки. Белоголовый, а если быть — точнее генерал Кэмпбелл, становится справа от этого человека и складывает руки на груди. А после все происходит так быстро. Моя мама подлетает с пола и бежит в расставленные руки этого человека, даже не подумав о том, что может испачкать его идеальный костюм. Он едва не заваливается на стол, крепко обнимая маму и вдыхает запах ее черных как смоль волос. Не очень приятный запах, стоит отметить. Но его это совсем не заботит. Он поглаживает ее голову, давая выплакаться, а потом стирает с ее лица грязь голыми руками и нежно и аккуратно целует ее. Я застываю как статуя, не решаясь сделать даже вдох. -Что же с тобой произошло за время моего отсутствия Роби? Милая Роби. Моя милая Роби. Его голос такой мягкий и я переношусь на четырнадцать лет назад. Сознание вырисовывает старую женщину, читающую мне сказку и ее голос такой же мягкий. Голова трещит по швам. Что это за чертовщина? Успокившись, мама испуганно отпрыгивает назад, вероятно поняв, что она вся грязная, но мужчина уверяет, что все хорошо. Потом он смотрит на меня. И так долго рассматривает, что мне даже неловко становится. Этот мужчина — мой настоящий отец. В этом нет сомнений. Вот только, с чего вдруг он решил объявиться сейчас? -Рейн… -Я полагаю, вы ошиблись, я Уильям. Уильям Андерсон. Мой голос как метал. Как нож, а он консерва, которую я обязан вскрыть. Иначе просто нельзя. Мужчина смотрит на меня едко, будто я задел что-то важное в нем. Он отталкивается от стола и идет ко мне. Но медленно, пытаясь подобраться ближе. -Ты не Уильям, — твердо говорит он и былую нежность в его голосе как сдуло сквозняком. — Тебя зовут Рейнар Латрана. Рейнар Нева́н Латрана. Он подошел совсем близко, и теперь я уверен. Он точно мой отец. Родной отец. Его неестественно фиолетовые глаза светятся как яркие звезды в ночном небе, а короткие белые волосы напоминают о той единственной, сумевшей оставить отпечаток в моей душе. О бабушке. А ещё его нрав. Да. Такой же как у меня. Твердолобый идиот. Он выше меня. Почти на три головы. Но все же он не такой высокий как белоголовый. А значит плевать на него я могу с той же высокой колокольни. -Да? Что-то девятнадцать лет я был Уильямом. Не припомню, чтобы меня Рейнаром звали. Я скалюсь, точно так же как он, только я улыбаюсь. -Робин, как это понимать? — говорит отец даже не глядя на мою мать, но та со стыдом опускает голову. -Твоя мама сказала не называть его Рейнаром. Она дала ему второе имя, человеческое… Огонь в глазах отца затухает. Словно одно упоминание бабушки способно усмирить в нем гнев. -Значит она наградила тебя таким ничтожным человеческим именем… -Ничтожен тут только ты, — прошипел я сквозь плотно стиснутые зубы. Кэмпбелл тут же одарил меня яростным взглядом, но мужчина передо мной не разозлился. Нет. Он прыснул со смеху. -Надо же, а ты такой же твердолобый как я в твои годы, — а потом его взгляд опустился на мои открытые руки, — почти… Он успокоился. А я не мог посмотреть на него без презрения. -Рейн, я твой отец. Настоящий отец, — выдал он очередную очевидность и положил мне на плечи руки. Легкая улыбка трогала его губы, но взгляд был суров. О да, такого папаши мне только и не хватало. Я сбросил его руки и развернулся к выходу. -Девятнадцать лет тебя не было, мог ещё столько же подождать. Я добьюсь своего. И ни этот новоиспеченный отец, ни мама, ни тупой беловолосый генерал мне не помешают. Я сбрасываю якорь. Пора показать этим людям, что я не их Рейн или Уилли. Я пустая оболочка. Просто ничтожество прогнившее изнутри. Дверь за мной тяжело захлопнулась. Дважды. Первым оттуда вышел я. И когда уже был на лестничной площадке, она закрылась во второй раз. Неудивительно. Беловолосый догнал меня и схватил за руку. -Надо же, ты оказывается верный песик моего па-па-ши, — сплюнул я и опустился на холодную ступеньку. -Я не его пес и никогда не буду. Много чести, — произнес белоголовый и опустился рядом. -Да ладно? Мне казалось, ты его приказ исполнял, — прошипел я и неосознанно отвернулся. -Я не служу ему. И никогда не служил. Что? Я выкручиваю голову, снова как стервятник, и смотрю на этого громадину. Он впервые за день расслаблен и кажется даже не зол. -Тогда почему? -Он кто-то вроде короля, а я что-то вроде хранителя, — пояснил беловолосый и я фыркнул. -Ему хранитель вряд ли нужен, — усмехаюсь я, не узнавая самого себя и встаю. Не время с этим… Генералом переговоры вести. -Куда-то собрался? — спрашивает он, лениво положив голову на ладонь. А у меня кажется дежавю. -Да, подальше отсюда. -Хорошо. -Ой только не беги… — мое одервенение происходит спустя пять секунд. — Что? Я поворачиваюсь к нему, и он тоже встает. -Я сказал хорошо. Ты выбрал уйти, тем более ты совершеннолетний. Никто не сможет тебя остановить. В этом потоке его слов я уловил протяжное «Но» на конце. -Но? — все же выдавил я, уже тысячу раз прокляв себя, что до сих пор стою на лестничной площадке. -Но тебе есть куда идти? — мои мышцы содрогаются. Губ трогает ухмылка. — Там, за этими стенами у тебя ничего нет. Ни имени, ни фамилии. Там нет ничего, что может быть тебе дорого. Он подошёл опасно близко. Не только в физическом смысле. Он тронул край моей души. И продолжает это делать, сверля оболочку словами. -Ты выйдешь. И что дальше? Что ты будешь делать под дождем в этих обносках? Там нет так желаемых тобой наркотиков. Они далеко. В городе. Или в тех трущобах, но я точно знаю, туда ты не вернёшься. — Он наклоняется и я чувствую его дыхание своими пересохшими губами. — Рейнар или Уильям, какая разница пока есть место, где ты можешь получить все? -Я Уильям. — твердо произношу я, все ещё надеясь, что от моего твердолобия хоть что-то да осталось. -Хорошо Уильям, — он выдыхает мое имя, как будто оно значит гораздо больше, чем мы оба можем представить. — Так будь же Уильямом здесь, а не там, в холоде и голоде. Останься и будь тем, кем ты сам хочешь… Я вздрагиваю. Он просверлил дыру в моей оболочке. Он добрался до той пустоты внутри, которая возникла от наркотиков и продолжает давить. Как танк. Как камаз. Он несётся на меня как электричка. Я стискиваю губы. Он не дожидается моего ответа. Просто выпрямляется. Осматривает всего меня с ног до головы своими промерзшими глазами, а потом разворачивается и спускается вниз. Я же стою голый и холодный. Как будто меня окатили холодной водой. Как будто кто-то сорвал с меня последнюю одежду. Но это просто треснула маска отчаянного безразличия ко всему. Тело начинает лихорадить. Я вдыхаю ледяной воздух и хватаю генерала за рукав. Он оборачивается, и я вписываюсь в него как локомотив на бешеной скорости. Точно так же, как он вписался в мою пустую оболочку только что. Вот только в отличие от меня, застывшего на месте, он начинает хмурится. -Уильям? -Я останусь, — шепчу я, — но мне нужна доза… И чтобы он понял насколько критично нужна, вцепляюсь в его бесподобное пальто ногтями и кричу. -Сейчас! Ни один мускул в нем не дрогнул. Но я почти почувствовал то, как быстро сменилось его выражение лица. Обычно я не доходил до такого критичного состояния. Знал, когда начнётся ломка и к этому времени уже лежал обколотый в канаве или в заброшенном здании. Сегодня последний укол со смесью всевозможной дряни я оставил у ванны, в которой проторчал три часа. Белоголовый схватил меня за руку. -Идти можешь? -Я не превратился в немощного, у меня чертова ломка! Мышцы начинают стонать. Кости выкручиваются, будто из меня выжимают весь дух. Хочется содрать с себя кожу или выть во весь голос. Но я остаюсь стоять и ждать пока до этого человека дойдёт, что такое ломка у наркоманов. Но я не успеваю и губы прикусить прежде, чем он тянет меня вниз и уже на третьей ступеньке, едва не упав, я оказываюсь у него на руках. Все тело начинает бить дрожь, прежние раны от уколов невозможно чешутся. Если я прямо сейчас не получу желаемый наркотик, сниму с себя кожу, честное слово. Но я не успеваю опомниться и впасть в мучительную агонию, как мы уже стоим среди какой-то лаборатории. Генерал опустил меня на стол и начал рыться в ящиках. Найдя что-то, он немедленно достал стирильный новый шприц и набрал туда этого. Я понадеялся, что это хотя бы кокаин, потому что мне нужно что-то сильнее. С долгим эффектом. Он дает шприц мне а я уже не глядя колю его в вену. Как обычно, без промахов. Выдавив вещество в свое тело, я отбрасываю шприц и сползаю на пол. Накрывает по полной. Так, как никогда не накрывало принося в сознание ясность. Разноцветные солнечные круги плавают вокруг. Мышцы расслабляются и я просто таю в этом бешеном наслаждении. Тело обволакивает тепло. И я снова чувствую приятную судорогу в конечностях. Боже! Да! ~ Я долго таю в невероятном наркотическом кайфе и когда открываю глаза не понимаю, где нахожусь. Я вижу белый блик который превращается в чье-то лицо, а потом понимаю, что я не на полу. Я вообще будто в воздухе нахожусь. Когда сознание проясняется, я медленно понимаю, что это белоголовый и, кажется, он держит меня на руках. -Сколько прошло времени? -Пять минут. Я застываю. Пять минут? Стойте… Это шутка? Я был в этом опьянении как минимум минут тридцать. Какие к чертовой матери пять минут? -Что ты мне дал? -Транквилизатор. Рассчитанный на пять минут. Какого черта? — хочу выдавить я, но понимаю, что это первый раз, когда я пережил ломку не с наркотой в венах. Да этот белоголовый решил, что сможет вытравить из меня всю химию? Надо же. Героем себя возомнил что ли? -Ха, — выдавливаю я, не понимая, почему стало так легко дышать, — да ты издеваешься. -Я всего лишь облегчил твою боль. -Мне нужен наркотик, Карл! Какой к черту транквилизатор??? И не важно, что после него как будто лучше. -Уильям, — морщится он и пытается меня заткнуть. Но заткнуть меня способен разве что Джеффри, чёртов старик. -Да? Я знаю свое имя, незачем повторять его мне. А сейчас отпусти меня, или… -Или? Побьешь меня? Убьешь? Брось, мы оба знаем, что не сможешь. Я скриплю зубами и голову посещает невероятно плохая мысль. -Я укушу тебя. Прямо здесь. — я тычу пальцем ему в шею, недалеко от сонной артерии. — И поверь, мои укусы долго заживают. Генерал вскидывает бровь, я даже различаю улыбку на его каменном лице. -Рискни. Да он точно издевается. Я тянусь к его шее и не задумываясь кусаю куда попало, но вместо кожи прихватываю воздух. -Эй, так не честно. Он извернул меня в руках и я почувствовал кое-что, о чем, кажется, не должен был догадываться. -Уильям, хватит. Я трогаю рукой штаны в районе паха и мои глаза раскрываются. Вот только, я не могу понять, больше от стыда или удивления. -Я… -Да, Уильям, ты описался. Но это нормально. В данном случае нормально. Я дал мощный транквилизатор, из-за которого все твои мышцы расслабились. Ещё раз, ВСЕ мышцы. Понял? Я киваю и чувствую стыд. Я обоссался на глазах у взрослого дядьки. Просто прелесть, Уильям, просто прелесть! Мало того, что просил его о наркотиках, как не нормальный — хотя я в общем-то и не совсем нормальный — а теперь ещё и обоссался перед ним. Теперь понятно, почему он не хочет меня опускать. Я невольно прижимаюсь сильнее, пытаясь спрятать стыдобу. -Куда ты меня несешь? -В комнату. -Комнату? Я поднимаю на него лишь взгляд, но он понимает все и так. -Это здание — жилой комплекс. Здесь каждый этаж — свой собственный дом. Вот я и тащу твою обоссаную задницу к себе домой, чтобы ты мог помыться как человек. От стыда я прячу голову ещё глубже, практически ныряя ему под мышку. Кстати. Сейчас он не одет в пальто, и теперь я понимаю, что те две черные линии выше ремня — это кобура. Пистолеты спрятаны по бокам. А его пальто… Как раз таки то, чем он меня укрыл. Я дергаюсь. Нет. Точнее то, чем он меня связал. Наконец он открывает дверь достаточно высокую, чтобы входить нормально и меня обволакивает терпкий запах цитруса. -Это твой дом? -Временное пристанище. Мой дом в городе. Он говорит это так легко, что мне становится обидно. У меня всю жизнь ничего не было. Ничего… Не закрывая входную дверь, он несет меня по просторному помещению и с ноги входит в другую комнату. Это ванная. Только нормальная, а не та, в которой я пару часов назад кололся. Генерал опускает меня в гранитную ванну и включает воду. Она сразу течет горячая. Пальто немного намокает, но ему, кажется, плевать на это. Снимая с меня одежду, он даже не думает о том, что это неправильно. Да я в общем-то и не стесняюсь особо. Ванна наполнилась и он закрыл воду. -Средства для ухода на полках, новые зубные щетки в ящике под раковиной. Сейчас принесу одежду. Он собирает старые вещи в охапку и направляется к выходу. -Стой! — мужчина оборачивается, — Я даже не знаю твоего имени. Белоголовый ухмыляется. -Ной. Я киваю, и он уходит.