Black Pride

Площадь Гриммо оказалась еще более унылой, чем её помнил Сириус. Он вздрогнул, когда магия дома окутала его, и его тело одновременно ненавидело и приветствовало это чувство. Его отношения с этим домом всегда были сложными. Магия дома казалась тёмной и тяжёлой, жуткой и волнующей, — хотя Сириус никогда не признается, что какая-то часть его души любит тёмную семейную магию. Он никогда никому об этом не рассказывал, даже Сохатому. Сириус не виноват в том, что ему это нравится. Он ничего не может с этим поделать. Сириус винил в этом свою чёрную кровь и предшествующие поколения, в которых не было ни одного светлого волшебника. Он был предрасположен к тёмной магии, как бы сильно не ненавидел её. — Добро пожаловать домой, — сказала Вальбурга. Сириус фыркнул. Она бросила на него холодный взгляд. — Иди в свою комнату, прими ванну и переоденься во что-нибудь более подходящее. От тебя несёт грязью. Сириус ощетинился, прежде чем понял, что она, скорее всего, имела в виду это буквально, а не то, что от него пахнет грязнокровками и предателями крови, которыми кишело Министерство. — Да, мэм, — саркастически ответил он и повернулся, чтобы уйти. Но её голос остановил его. — Ты совсем забыл о манерах? Так не принято прощаться с хозяйкой дома, — сказала она, протягивая ему свою руку. Сириус удивлённо моргнул. Неужели она всерьёз хочет этого от него? Несмотря на то, что он грязный? Она приподняла бровь, ожидающе и надменно. Сириус посмотрел на её руку. Она была белой и гладкой, но почему-то меньше, чем он помнил. Он хотел сказать ей, чтобы она убиралась. Он хотел сказать ей, что не собирается играть роль хорошего маленького чистокровного сына. Но каким-то образом он взял её белую руку и поднёс к своим губам. Её лицо оставалось бесстрастным, серые глаза, по-прежнему, не сводили с него взгляда. — Ты можешь идти, Сириус. — сказала она. Сириус развернулся и направился наверх, стараясь не обращать внимания на странное чувство в груди. Семейные портреты начали бормотать, увидев его, но он по большей части не обращал на них внимание. — Стой, мальчик. Сириус неохотно остановился, услышав голос Септимуса Блэка I. Это был один из самых старых портретов в доме, но мужчина, смотревший на него с портрета, был удивительно похож на самого Сириуса. Его мать утверждала, что черты Блэков всегда передавались по наследству, и Сириус был вынужден с ней согласиться. Было немного жутко от того, что мужчины из прямого рода Блэков были так похожи друг на друга, включая его самого. Если бы Сириус был честен с самим собой, он бы понял, что отчасти именно поэтому он восстал, пытаясь быть другим, а не одним из множества одинаковых лордов Блэков, надменно взирающих с семейных портретов. — Итак, я вижу, что ты наконец-то пришёл в себя. — сказал Септимус. Сириус поморщился. В отличие от других древних портретов, Септимус оставался необычайно осведомлённым и заинтересованным в жизни своих современных потомков. — Рад тебя видеть, старина. Септимус окинул его равнодушным взглядом. — Давно пора. Дом разваливается на глазах. Сириус чуть не фыркнул, прежде чем понял, что, скорее всего, имел в виду его предок. Он нахмурился и внимательнее огляделся. Ему казалось, что коридоры стали казаться уже и темнее, но, возможно, это было не так. Дело в том, что старые волшебные дома, такие как Площадь Гриммо, за тысячи лет накопили столько магии, что у них появился собственный разум. Как и Хогвартс с его движущимися лестницами и коридорами, старые родовые дома, такие как Площадь Гриммо, могли вести себя очень странно. Это были одни из немногих, преподаваемых Орионом Блэком, уроков, которые Сириус действительно находил увлекательными в детстве: дом менялся в соответствии с потребностями семьи. Если под крышей дома жило много Блэков, коридоры становились шире, и могли появляться новые комнаты. Если в доме не было хозяйки, дом мог вести себя непредсказуемо, позволяя распространяться таким вредителям, как докси и боггарты. А если в доме не было хозяина, то защитные чары дома значительно ослабевали. Более того, чем дольше в волшебном доме не было хозяина, тем выше был шанс, что накопленная семейная магия превратится во что-то плохое. Ходило много историй о волшебных домах, которые после многих лет заброшенности становились полуразумными; домах, которые вызывали кошмары, депрессию и суицидальные наклонности; домах, которые одичали и больше не могли привязаться к новому хозяину. У Сириуса засосало под ложечкой. Его отец — и Регулус — были мертвы уже два года. Вальбурга была единственным человеком, который жил в этом мавзолее после их смерти. Нахмурившись, Сириус сосредоточился и осторожно потянулся к защитному заклинанию. Он почти ожидал, что его оттолкнут, но этого не произошло. Более того, древние защитные заклинания стремительно потянулись к нему, проникая в его разум. Сириус ахнул, совсем не ожидая этого. Он почувствовал… он почувствовал весь дом так, как никогда раньше. Теперь у него был полный доступ к защитным заклинаниям, и он мог видеть проблему. Дом был в беде. Из-за небрежного отношения и плохого состояния, он скрипит и трещит, его защитные чары ослабли в нескольких местах, коридоры стали уже, а магическое освещение — тусклее. — Что за чёрт, — сказал Сириус, дико оглядываясь по сторонам, прежде чем снова повернуться к Септимусу. — Что случилось с этим местом? Прошло всего несколько лет с тех пор, как умер отец! Септимус выглядел мрачным. — Твой отец был болен за несколько лет до своей смерти. Он был не в состоянии должным образом присматривать за домом. — Он пристально посмотрел на Сириуса. — Если бы ты был достойным наследником, ты бы уже знал об этом. Ты бы был здесь, чтобы исполнить свой долг перед домом своих предков! Сириус покачал головой, всё ещё пытаясь привыкнуть к тому, что у него есть такой доступ к древним защитам. Будучи наследником, он с восьми лет учился управлять защитами, и эти уроки возвращались к нему, но всё равно это было ошеломляюще. Он не хотел быть привязанным к этому проклятому дому, чёрт возьми. Он планировал расплатиться с Вальбургой, пожить здесь несколько месяцев, а потом убраться отсюда к чёртовой матери, но теперь… Сириус уставился на Септимуса. — Как мне это убрать? — Убрать что? — Связь, — процедил Сириус. — Я не хочу быть Лордом Дома. Септимус ухмыльнулся. — Боюсь, ты не сможешь её снять. Если только у тебя не появится собственный сын, которому ты решишь её передать. — Ты ублюдок... Но Септимус уже исчез со своего портрета. Мрачно нахмурившись, Сириус направился в свою старую комнату. Он открыл дверь и замер, широко раскрыв глаза, уставившись на магловские плакаты с полуобнажёнными девушками. Он медленно обвёл взглядом комнату, отмечая цвета Гриффиндора. Ничего не изменилось. Его старая комната выглядела точно так же. Сириус ожидал, что его мать уничтожит все напоминания о её сыне-предателе крови в доме. Он ожидал, что она отдаст его комнату Регулусу. Она была больше, чем комната Регулуса. Так почему же, чёрт возьми, его комната выглядела так, будто он только что ушёл? Прошло пять лет. Конечно, он прикрепил плакаты к стенам с помощью заклинаний, но их можно было снять. Любой разрушитель проклятий мог бы их снять. В замешательстве нахмурившись, Сириус прошёл в примыкающую ванную и обнаружил, что она точно такая же. Раздался громкий треск. — Кикимер приготовил ванну для хозяина. — раздался знакомый противный голос. Сириус развернулся и уставился на старого домового эльфа. — О. Ты ещё жив. Кикимер пристально посмотрел на него. — Кикимер жив, хозяин Сириус, сэр. Сириус фыркнул, быстро раздеваясь. — Не утруждай себя попытками быть со мной вежливым. — У Кикимера есть приказ от его хозяйки, — проворчал домовой эльф, глядя на него с открытой неприязнью. — Хотя Кикимер не понимает, зачем хозяйка хочет вернуть Предателя. — Как и я, — пробормотал Сириус, погружаясь в тёплую воду и расслабляясь в ванне. — Хозяйка не должна прощать Предателя за то, что он разбил сердце хозяйки. — проворчал Кикимер. Сириус фыркнул, закрыв глаза. — Для того, чтобы его разбить, у неё оно должно было быть. — Хозяин плохо обращается с бедной хозяйкой Кикимера… — Ты свободен, Кикимер. — сказал Сириус. — Хозяйка говорит, что хозяин должен надеть одежду, которую она выбрала, — сказал Кикимер и с громким треском исчез. Сириус поморщился, но ему не хотелось поднимать шум из-за одежды, какой бы чопорной и официальной она ни была. После недели в Азкабане ему было трудно переживать из-за таких пустяков. Мерлин, он до сих пор не мог поверить, что свободен. Это казалось чертовски нереальным. Если бы несколько недель назад кто-нибудь сказал ему, что он вернется на Площадь Гриммо, примет ванну, приготовленную Кикимером, поцелует руку своей матери, — он бы рассмеялся и назвал этого человека сумасшедшим. Казалось, это было в другой жизни. Несколько недель назад Сохатый и Лили были еще живы. Стиснув зубы, Сириус отбросил эту мысль. Он ничего не добьётся, если будет продолжать думать об этом. В Азкабане он снова и снова переживал смерть своих друзей, так часто, что немного оцепенел. У него было время погоревать. Он больше не мог валяться в грязи вины и горя. Теперь, когда он был свободен, ему нужно было забрать Гарри оттуда, куда его отнёс Хагрид. Аластор Дёрк пообещал навести справки, и Сириус едва мог дождаться. Он хотел начать поиски Гарри сразу после освобождения, но Вальбурга убедила его подождать. — Несколько дней ничего не изменят, — сказала она. — Сначала нам нужно очистить твоё имя. Никто ещё не знает, что тебя освободили. Как бы не было больно Сириусу соглашаться с ней, он знал, что она права. Никто не стал бы воспринимать его всерьёз, пока его считали убийцей и Пожирателем смерти, а Сириус всё ещё выглядел как неопрятный, полуголодный заключённый. Иногда внешность действительно имеет значение, особенно когда речь идёт о том, чтобы стать опекуном осиротевшего ребёнка. Ему нужно было действовать осторожно, если он хотел получить опеку над Гарри. Сириус все еще думал об этом, когда вышел из ванны и направился к комплекту мантий, разложенных на кровати. Как и ожидалось, они были модными и традиционными, но, к счастью, не совсем старомодными, а скорее такими, какие предпочитали молодые чистокровные мужчины вроде Люциуса Малфоя. Они были чёрными с зелёными вставками. Вздохнув, Сириус оделся. И мантия, и тёмные брюки хорошо сидели на нём. Они были явно сшиты по его меркам, а не по меркам его отца. Сириус закатил глаза. Прошло всего два дня, но, конечно, Вальбурга Блэк получила то, чего хотела. Он чувствовал себя павлином в этих роскошных нарядах, но у него не было сил спорить из-за одежды после того, как его часами допрашивали мрачные авроры. Он был свободен, и это было самым важным. Сириус вышел из своей комнаты и направился в столовую. Куда бы он ни шёл, коридоры казались уже немного шире и светлее, чем раньше. Защитные чары тоже ощущались лучше. Сириус не был удивлен: связь между домом и его хозяином была симбиотической. Дом питался его магией и, в свою очередь, делился с ним накопленной семейной магией. Сириус не счёл это ощущение таким неприятным, как ожидал. Он почувствовал себя сильнее, тёмная магия его предков будоражила его чувства, что одновременно и пугало, и успокаивало. Его мать уже сидела за столом, когда он вошёл в столовую. Её серые глаза скользили по нему, сияя слабым удовлетворением и одобрением. Сириус решил проигнорировать это и направился к месту на противоположном конце стола. — Мне что, каждый раз напоминать тебе о манерах, Сириус Орион? — надменно спросила она, протягивая руку. Сириус раздражённо посмотрел на неё. Неужели она всерьёз ожидала, что он будет целовать ей руку каждый раз, когда они виделись и расставались? Сириус терпеть не мог всю эту чистокровную чушь, на которой она теперь настаивала. Он подошёл к ней, полный решимости разозлить её настолько, чтоб она перестала настаивать на всей этой чистокровной ерунде. — Привет, мам, — сказал он и, наклонившись, поцеловал её в щёку. Она напряглась. Сириус тоже как бы замер. От неё пахло так же, как он помнил; какими-то тонкими, дорогими духами, которые напомнили ему о детстве. Прочистив горло, Сириус отстранился и выпрямился. Сириус ожидал резкой отповеди, но она ничего не сказала. Поэтому он повернулся и направился к креслу напротив неё, не зная, что и думать. Как только он сел, Вальбурга сказала: — Кикимер. Стол тут же наполнился едой. Сириус почувствовал себя голодным после недели тюремной еды и принялся за еду. По правде говоря, вкусные блюда, приготовленные Кикимером, были одной из немногих вещей на Площади Гриммо, по которым он скучал после того, как начал жить самостоятельно. Он всю жизнь был избалован едой, приготовленной домашними эльфами, и после окончания Хогвартса ему было трудно приспособиться. Он был не очень хорошим поваром. Мягко говоря. Только через некоторое время он понял, что Вальбурга не ест. Она просто сидела и смотрела на него со странным блеском в глазах. Сириус поднял брови. — Что? — Ничего. — Она откашлялась, отводя взгляд. — Я вижу, что дом принял тебя как хозяина. Сириус поморщился. — Почему ты не могла попросить кого-нибудь из наших родственников-мужчин переехать к нам? Может, твоего отца? Поллукс Блэк никогда не скрывал, что мечтает о родовом лондонском доме Блэков. Вальбурга усмехнулась. — Дом не признал бы его своим хозяином, если бы ты не умер или не отсутствовал по меньшей мере десять лет. Ты же знаешь, что этот дом принадлежит семье твоего отца. — Он бы принял дедушку Арктура, — сказал Сириус, рассеянным жестом показывая Кикимеру, чтобы тот налил ему бокал прекрасного вина вейл. Вальбурга сделала небольшой глоток из своей чашки с чаем. — Я не видела лорда Блэка с похорон твоего отца. Ты знаешь, какой он. Он ненавидит город и не хочет жить в этом доме. Он заперся в поместье Блэков и редко принимает гостей. В любом случае, я бы никогда не стала просить этого старого ворчуна об одолжении. — Она поджала губы. — Он никогда не даёт мне забыть, что я ужасно плохо с тобой обращалась и оставила его без прямого наследника. Сириус расхохотался. — Ты что, признаёшь, что плохо со мной обращалась? — Я ничего не признаю. — Вальбурга сделала ещё один глоток чая. — Но я сожалею. Мне не следовало быть такой снисходительной к тебе. Сириус недоверчиво уставился на неё. Это что, шутка? — Снисходительной? Ты только и делала, что критиковала меня за каждую мелочь и хвалила своего драгоценного Регулуса! Она нахмурила брови. — Я помню всё по-другому. — Я тоже помню это не так, — раздался знакомый сухой голос. На мгновение Сириус решил, что у него галлюцинации. Затем он проследил за взглядом Вальбурги и увидел портрет, висевший на дальней стене. Орион Блэк пристально посмотрел на него, его губы скривились в усмешке. — Твоя мать всегда была очень… темпераментной в отношении тебя, но не заблуждайся, ты всегда был её слабым местом. На скулах Вальбурги появились пятна румянца. — Мне больше нравилось, когда ты молчал, — раздражённо сказала она, глядя на портрет своего покойного мужа. Сириус перевёл взгляд с неё на отца. Было странно видеть отца в виде портрета, но не более странно, чем разговаривать с Септимусом Блэком. Сириус никогда не был близок с отцом. Он не очень хорошо его знал. Орион Блэк никогда не принимал участия в его воспитании, за исключением обычных уроков для наследников Блэков, которые он заставлял Сириуса посещать в своём кабинете. Всё, что делал его отец, — это пассивно наблюдал, как Сириус и Вальбурга ссорились и кричали друг на друга. — Я знаю, что ты предпочитал отсиживаться в своём кабинете и притворяться глухим, — сказал Сириус с сардонической улыбкой, — но даже ты не мог не заметить, что она всегда хвалила Реджа и презирала всё, что связано со мной! Орион Блэк бесстрастно посмотрел на него. — Именно так. Вот почему она подарила тебе на десятый день рождения акромантула, который стоил неприлично много галеонов, и отказалась праздновать Йоль после того, как ты уехал из дома. Она явно предпочитала Регулуса. Сириус открыл рот и тут же закрыл его. Он посмотрел на Вальбургу, но её внимание, казалось, было полностью сосредоточено на куске оленины, который она аккуратно нарезала на маленькие кусочки. — Орион, если ты не перестанешь нести чушь, я велю Кикимеру убрать твой портрет на чердак, — отрезала она. Орион, казалось, не слишком обеспокоился этой угрозой. Он не отводил взгляда от Сириуса, глядя на него с чем-то похожим на неприязнь. — Честно говоря, я никогда не понимал, почему она была так одержима тобой. Регулус, может, и был слабым, но, по крайней мере, он был уважительным и преданным семье. Ты же был всего лишь неблагодарным, избалованным мальчишкой, который привык получать всё, что захочет. Твоя мать действительно была слишком снисходительна к тебе. Сириус фыркнул от смеха. — Либо ты выжил из ума с возрастом, либо с твоим портретом что-то не так, старина. Она никогда в жизни не была снисходительна ко мне! Дорогие подарки не в счёт. Они не заменят любовь и привязанность, но ты, наверное, даже не знаешь, что означают эти слова. Орион усмехнулся. — Я вижу, что ты всё такой же слепой и глупый, как и всегда. Если бы ты был умнее, то понял бы, что мог бы заставить свою мать отравить меня, если бы попросил её как следует. — Довольно, — резко оборвала его Вальбурга. — Кикимер, отнеси портрет своего бывшего хозяина на чердак. Старый эльф захлопал ушами, в отчаянии глядя на неё. — Кикимер не может этого сделать, хозяйка! Портреты лордов и леди дома нельзя передвигать, хозяйка! Дом не позволит Кикимеру это сделать! Орион ухмыльнулся, выглядя таким чертовски надменным, снисходительным и самодовольным, что Сириусу захотелось ударить его по раскрашенному лицу. Прищурившись, Сириус сосредоточился и ослабил защитные чары вокруг портрета своего отца. — Убери портрет на чердак, Кикимер, — сказал Сириус и увидел, как ухмылка его отца исчезла, когда Кикимер снял портрет со стены. Сириус невинно улыбнулся отцу. — В чём дело? Я ведь слушал твои скучные лекции, отец. Иногда. Орион выглядел возмущённым, когда Кикимер взял его и с треском аппарировал. Сириус чуть не рассмеялся — у должности хозяина дома определённо были свои преимущества — и повернулся к Вальбурге. Он обнаружил, что она пристально смотрит на него, ее взгляд был темным и напряженным. Улыбка Сириуса погасла. — Что? — спросил он, немедленно защищаясь. Вальбурга встала, подошла к нему и, наклонившись, поцеловала в лоб. Застыв, Сириус уставился на неё широко раскрытыми глазами. — У хорошей матери не должно быть любимого ребёнка, — сказала Вальбурга, отстраняясь, с грустным и самоуничижительныи выражением лица, собственнически проводя рукой по его волосам. — Но, полагаю, я никогда не была хорошей матерью. Она вышла из комнаты, оставив Сириуса сидеть ошарашенным. Неужели она… неужели она действительно имела в виду то, о чём он думал?