Хуа Се

      Чтобы признать человека пропавшим без вести, потребуется примерно год. Чтобы в отделе кадров заметили отсутствие и уволили задним числом — месяц. И две недели на поиски другого несчастного на то же место. Если должность в принципе не упразднят.       Хотя, конечно, что-то заподозрить можно гораздо раньше. По незаполненным налоговым декларациям и просроченным платежам коммунальных услуг. По намертво прилипшей кружке, если в неё недостаточно аккуратно наливали приторный автоматный кофе. По слоям пыли на стареньком, слишком широком для новых моделей офисном мониторе. Как вообще пыль появляется без человека, если это — мельчайшие остатки кожи? Где-то здесь явно обман.       В конце концов по затихающей записи автоответчика с дружелюбным: «Привет! Сейчас Се Лянь… Ой, то есть, я немного занят, простите. Но я перезвоню вам! Кстати, можете оставить сообщение — обязательно прослушаю. Ещё раз простите!». Что обязательно сменится на механическое и повторяющееся: «The subscriber is temporarily unavailable, please call back later».       Совсем немного. Звучит просто.       Теоретически.       Чтобы что-то неладное заметил Цинсюань, потребуется… день? Наверное, даже меньше. Предпочитая личные встречи, Се Лянь не следил намеренно, но всё же обычно отправлял сердечки или дурацкие смайлы с колпаком и конфетти на все его сторис. Если бы Се Лянь не был так глубоко, надолго и основательно замужем, Цинсюань бы в шутку принял подобное за неумелый предпенсионный флирт. Да и отвечал Се Лянь всегда довольно быстро. Даже если это репост очередного видео о новом в городе местечке с подписью: «Обязательно сходите с Хуа-сюном! Хоть у кого-то должны быть нормальные свидания (ಥ﹏ಥ)». И так всегда.       «Се-сюн такой лапушка», — неизменно комментировал Цинсюань.       Да уж, так просто лапушке Се-сюну не исчезнуть.       Хотя Се Ляня больше прельщала другая идея — никогда не существовать. Несбыточная мечта.       Се Лянь устал. Невыносимо, тягостно, неизъяснимо устал. Так устают только шахтёры и цирковые лошади. Для его состояния есть прекрасное и великодушно всеобъемлющее слово — «заебался». Но даже про себя он не решается его произнести. То ли играют остатки гордости и воспитанности. То ли страх, что если дать неописуемому лавкрафтианскому ужасу выгорания название, он тут же встанет перед ним лицом к лицу и протянет такое же неописуемое нечто, похожее на руку, для приветствия. И гаденько улыбнётся тем, что у этого нечто будет отвечать за рот.       А может, всё гораздо проще. И Се Лянь, как ему свойственно, просто не хочет думать, что не справляется и взял на себя слишком много. Для него же не должно быть слишком много!       Се Лянь — живой дух, идея помочь тем, до кого сможет дотянуться. Идеям не надо пить по два литра воды в день, не надо соблюдать режим сна и делать утреннюю гимнастику, чтобы от сидячего образа жизни не болела спина и шея. Не надо заботиться о приёмах пищи, добирать белки и клетчатку, есть противную отварную морковь для восполнения витамина А. Не надо лечить кариесы, терпя уколы в десну над верхними зубами.       Не надо прорву всего, чтобы просто существовать. И Се Ляню жутко не хочется существовать.       Если идею что-то останавливает — например, глупое человеческое тело с его глупыми естественно человеческими потребностями, — идея думает, что она провалилась. Идеи не могут уставать, иначе они несостоятельны.       А сколько понадобится времени, чтобы заметил Хуа Чэн?..       Не очень хочется обманывать Сань Лана, как и не хочется об этом думать. Правда, сегодня был чертовски отвратительный день.       Если чаще всего убежавший кофе из турки мог только развеселить, утром он стал первым звоночком надвигающегося неописуемого нечто. Как и не прозвеневший будильник и забытая наличка. И банковская карточка, упавшая в проём лифта. Который ещё и застрял в придачу. С выжженной какими-то подростками кнопкой именно нужного Се Ляню этажа. И, о, конечно, неработающей кнопкой вызова лифтёра. А ведь он хотел просто помочь перетащить коллеге тяжёлые коробки на её новое место. Об отошедшем ночью проводе зарядки, двух процентах аккумулятора и не ловящей сети даже и говорить нет смысла.       Потом шнурок любимых поношенных кед застрял в резьбе эскалаторной ступеньки, что вырвала его с корнем. Се Лянь — ну разве могло быть иначе? — долго провозился, рухнул и проехался локтем и коленями. Безусловно, в давке на него наступили — это-то ладно. Но вот новенькое светлое пальто не спасёт уже никакая химчистка и швея. Се Лянь даже представлять не станет, сколько оно стоило. Запало в душу в витрине бутика с невыговариваемым названием, а дальше как в тумане. Его попытки скрыть заинтересованный взгляд и влюблённость в вещь, как у детей в новый набор Lego или дорогущую безделушку из постоянно повторяющейся рекламы, вставленной аккуратно между популярными мультфильмами. Какой-нибудь из тысячи отвлекающих манёвров Хуа Чэна, который неизменно завершается покрасневшими от быстрых поцелуев щеками и довольной угодившей улыбкой. И отрезанными, спрятанными от Се Ляня бирками.       Но это всё мелочи. Благотворительный проект, над которым Се Лянь корпел полгода, забраковали. А всё шло хорошо! Ему удалось выбить грант, привлечь инвесторов, уверить их в важности, не переходя унизительную грань заискивания. Организовать вспомогательные мероприятия, обучить новых людей… Всё ждало последнего рычажка перед стартом, и… на его стол тихо легла долгожданная корреспонденция с ответом администрации города.       «Не имеет общественной ценности», — прочитал Се Лянь. От долгой работы глаза и до этого болели, будто в них песка насыпали. А после… просто не хотелось существовать.       Конечно, это не единственное, что было в официальном письме. Отказ не был бы вежливыми, если бы не милосердное обоснование: «Квалификация основных членов рабочей группы не вызывает доверия и не кажется основательной, достаточной или же состоятельной».       Бланк, к слову, на дешёвой просвечивающей бумаге. Даже принтерную неквалифицированные работники с неоконченным высшим образованием не заслужили.       Получив это — далеко не первый раз за жизнь, — Се Лянь просто… ушёл. Не погасив компьютер, оставив вещи за рабочим столом и в тумане мыслей не откликаясь на что-то ему говорящих коллег. Весь его опыт, полученный непрерывными днями труда, синяками под глазами, тремором от переизбытка кофе, упёрся в много лет назад брошенный из-за тяжёлых семейных обстоятельств университет.       Несостоятельный.       Не кажется достаточным.       Всё равно что не существующий.       Ах, если бы.       Дальше он уже не тревожился и не расстраивался, когда неудача продолжала караулить, наступая на пятки. Се Ляня совсем не волновала чуть не сбившая и окатившая с ног до головы машина. А ведь только вчера он радовался первому весеннему дождю и распустившимся после него почкам. Не трогали вечно падающие и не попадающие в замочную скважину ключи. И какое же ему было дело до непонятно как под корень сломанного ногтя, довольно глубоких порезов от пыточных манипуляций с замком.       Только услышав удивлённое, вмиг превратившееся во взволнованное: «Гэгэ?», Се Лянь очнулся. И весьма позорно спрятался в ванной комнате, медленно стекая по стене.       Почему Сань Лан дома? Ещё слишком рано!       Свидание.       Сегодня у них должно было быть свидание.       И Хуа Чэн вырвался раньше, чтобы подготовиться.       «Регулярные свидания хорошо влияют на замужние пары и в перспективе будут отличным фундаментом, не позволяющим паре разойтись», — бесконечно пишут в брошюрах семейных психологов. Они же пришли к этому как-то естественно, ведь как бы ни было дома уютно, подобные вылазки помогают развеяться.       Ну конечно, с Се Лянем-то никак не получится жить, всё время не трясясь над крепостью отношений. Он же обязательно всё испортит своей недостаточностью, неумелостью, несостоятельностью… И далее по списку. Не маленькому списку.       Се Лянь разочарованно стукнулся затылком о плитку и сразу же услышал сдавленное шипение за дверью и следом идентичный удар о косяк. А потом какой-то шорох.       Просунутые под дверь пластыри и упаковка антибактериальных салфеток.       Заметил. Ему и минуты не потребовалось.       Но как мог его замечательный и самый-пресамый Сань Лан не заметить даже такую мелочь?       Самый-пресамый встретил и оказался рядом, когда Се Лянь и не рассчитывал получить необходимую молчаливую поддержку. Даже не думал, что ему можно её получить.       Самый-пресамый выглядит просто потрясающе. Как будто он вообще не ходил сегодня в бюро, а только весь день наряжался, наглаживал любимую гэгэ бордовую тройку в мелкую светлую полоску, которая так удачно и выгодно сидит по фигуре. Но хоть сто раз изящно подведённые глаза не скроют вспыхнувшей печали, когда Се Лянь вернулся таким.       Самый-пресамый, вероятно, придумал какой-нибудь прелестный план на вечер. Со своим невозможно занятым и серьёзным выражением лица спорил с хостесом, что именно им нужен тот самый столик у окна и ему глубоко плевать, что он уже зарезервирован. Возможно, даже просчитал время, когда лучше заглянуть на недавно открывшуюся выставку, не ютясь в туристической толпе.       А Се Лянь что?.. Он же старался, честно старался…       В итоге же только подвёл и расстроил. Да и про свидание, кажется, забыл. Вместо извинений он просто медленными шажками выполз из своего укрытия, не удосужившись и умыться, не то что сменить одежду. Отчётливо чувствуя тянущийся за ним серо-коричневый след.       Он не боялся, вовсе нет, ему нечего бояться. Просто вне — пусть и довольно просторной — кафельной коробки сложнее притвориться, что его не существует. — А-Лянь поможет с ужином? — шепнул Сань Лан и кивнул в сторону разделочного стола.       На нём как-то неуместно к пресловутому костюму-тройке виднелись упаковки рамена, ломтики сыра и распотрошённый пакет замороженных овощей. Се Лянь заранее знает, что Хуа Чэн вытащил кусочки тыквы и моркови.       Се Ляня хватило только на кивок.       Ему нужно собраться и справиться хотя бы с таким простым делом. Но Се Лянь думал, что он как люди, недавно пережившие ампутацию и фантомно ощущающие движения или зуд в конечности. Только вместо конечности — человек целиком. А таким очень трудно управляться.       Можно было бы жить и так. Не обращать внимания на неудачи, вечно оптимистично смотреть вперёд, но идея спотыкается о свою несовершенную, непозволительно человеческую сущность.       Его чувства слишком низкие для бесплотной идеальной идеи. Се Лянь чувствует себя грязным. Не только в буквальном смысле. Ощущения серой лужи, стекавшей по выбившимся прядям, тут не при чём.       При своем самом-пресамом, которому только дай знак, что можно по-настоящему приближаться и утешать, Се Лянь чувствует себя остатками вчерашнего ужина в сливе раковины. Довольно бессмысленными и до омерзения склизкими. У него даже метафоры никудышные. — Подними руки, пожалуйста, — всё ещё говорил тихо Хуа Чэн.       Когда две пачки лапши потонули под тяжестью приправ, пузырьков и сыра — овощи были бы слишком правильными для сегодняшнего Се Ляня, — он с измученной паузой повернулся, облокотившись о стол. Опереться о включённую плиту ему всё равно бы не дали. И повиновался, позволив себя переодеть. Идейная часть души хочет сопротивляться, но сдаётся уставшей, успокаивающейся от мягкости ткани.       Но перед этим Хуа Чэн его отряхнул от большей части уличной мокрой пыли, осторожно и невесомо вытер бумажными полотенцами и с каким-то скрываемым вздохом выжал волосы, собрав их в лёгкий пучок. Не забыл и осмотреть царапины на пальцах и содранный локоть, обрабатывая их и бормоча что-то вроде: «Потерпи, пожалуйста». — Зачем? — возможно, Се Лянь говорит одними губами, но его слышат или же просто знают. — Что зачем? — Мне всё равно придётся мыться. — Хуа Чэн принял многозначительную позу: «И?» От любого другого подобное бы раздражало. — Спасибо, что заботишься, но это бессмысленно. — Не думаю, что что-то может быть бессмысленным, когда делаешь, что любишь или для кого любишь.       Он говорит это так просто, что даже… Ещё и так серьёзно. Неквалифицированные и недостойные работники вряд ли умеют справляться с такой надёжностью. Се Лянь не знал, что можно ответить.       А Хуа Чэну и не надо, он лишь возится, чтобы отключить конфорку и переставить кастрюлю на разделочную доску. Не прикасаясь лишний раз, прекрасно зная, что для этого ещё не время. Как и прекрасно зная, что мелкие дела, вроде заварки рамена, помогают гэгэ вырваться из уставшего ступора и понять, что хоть что-то он может.       Когда Се Лянь вернул себе возможность замечать, он понял, что они стоят в полумраке, освещённом только тусклым светом вытяжки. Чуть погодя, Хуа Чэн выключил её, оставляя только горящую лампочку, и гэгэ понял, что гудело не в его голове. На столике в гостиной, который видно отсюда, — припасённые на чёрный день вредные снеки и сладости. Расстеленный плед на полу у дивана. Включённый ноутбук с каким-то простым и предсказуемым мультфильмом на паузе. Вроде «Похождения императора».       И где-то в коридоре из пакета для химчистки обязательно торчит, казалось, навсегда испорченный рукав пальто вместе с поношенными разорванными кедами.       А они тут. В свете вытяжки под неуместно огромным декоративным абажуром. На таких обычно болтаются длинные тесёмки какого-нибудь этнического стиля. Но Се Лянь слишком боялся их подпалить за любым из своих кулинарных экспериментов. Поэтому вместо бахромы Сань Лан нацепил фигурки из старой коллекции Kinder-игрушек, что были в их детстве. Он даже не обмолвился, что в его детстве подобной роскоши не было, когда орудовал плоскогубцами и фрезой, чтобы сделать надёжные крепления.       Зато сейчас игрушки откидывали забавную тень на короткие полосы света из окна. Они двигались из-за проезжавших машин и мигавших светофоров и фонарей, образуя каждую секунду неповторимый оранжевый, а не серо-коричневый узор.       Се Лянь и не заметил, как прильнул бок о бок, и что его уже значительное время обнимали, положа подбородок на плечо. На них так много всего скопилось, неуклонно утаскивая вниз, но эта тяжесть совсем не ощущалась. Как будто у неё отрицательный вес. — Спасибо, что заботишься.       Смешок и фраза, вроде: «Ты уже говорил» могли бы опалить ухо. Но облегчённый тёплый выдох, проходящий тот же путь изгибов ушной раковины, говорит куда больше.       С опозданием Се Лянь заметил, что сильно испачкал Сань Лана, и химчистка понадобится и накрахмаленной рубашке с жилетом. А ещё он стоит в футболке из самого комфортного своего пижамного комплекта с нелепым парным принтом. И на Хуа Чэне — штаны из этого же комплекта.       Они довольно широкие, так что почти спадают. Но короткие для него, с растянутыми коленками где-то на середине бедра Хуа Чэна. С его ростом кажется, что на нём стариковские капри.       Прежде чем Се Лянь смог сформулировать вопрос, его поцеловали в висок, и он наконец услышал смешок и шёпот: — Твой Сань Лан слишком серьёзно отнёсся к фразе о разделении всего и в горе, и в радости. — Даже сквозь уличные брюки Се Лянь чувствовал мягкость и нежность, что дарила не только нелепая штанина. — Возможно, даже буквально.       Какой же он невыносимый. В хорошем смысле.