Хуа Се

      Как только Се Лянь вышел из душа, его перехватили под талию, чтобы в пару шагов добравшись до спальни небрежно кинуть на кровать. Он даже толком испугаться — или хотя бы отпружинить от матраса — не успел, как оказался прижатым Хуа Чэном. Который не очень-то аккуратными или терпеливыми движениями стаскивал с него домашнюю футболку и штаны. Пыхтя, будто провёл пару часов на беговой дорожке, а не просто вернулся домой. Если бы на одежде были молнии или пуговицы, они тут же бы стали его злейшими врагами и были бы вырваны с мясом.       Каким именно — страшно и уточнять.       Они так давно в браке, что такая прыть даже немного смешна. Удивительно, что настолько сильная потребность может быть и после… Се Ляню ничего не стоило отреагировать даже на такие несдержанные и грубоватые движения, потому что… точнее, у него самого могло было быть достаточно желания, чтобы ответить. Но всё-таки…       Действия Хуа Чэна техничные и жадные. Изголодавшиеся, по-хищному предвкушающие. Чувствующиеся, но не чувственные, как бы так выразиться… Без мимолетных поцелуев, осыпающих голые руки с каждой незначительной родинкой, чьё расположение Хуа Чэн уже выучил получше любого навигатора, чтобы уверенно и нежно выцеловывать и с закрытыми глазами. Без щекотных поглаживаний, когда он проводил кончиками пальцев или ногтями по бокам шеи, от разлёта ключиц до ямочек за ушами, чтобы от разбежавшихся мурашек гэгэ запрокинул голову и предоставил шею любовному полёту фантазии. Без того, как нелепо он мог рисовать контуры носом по едва оголившемуся животу, чтобы подцепить краешек футболки. Порой даже забраться под неё головой, чтобы в своём самом безопасном месте шалашика натянутой пижамы будоражить мягкими, слегка влажными и подспудными прикосновениями губ.       Так что за Се Ляня скорее говорило не отвечающее желание быть действительно ближе, а смеющееся оскорблённое и обделённое чувство справедливости и необходимость забрать свои славные и плавные, перетекающие и разжигающие поцелуи. И вообще, все вот эти приятные мелочи, ради чего, кроме банальной вспыхивающей близости, пары не заводят вторых, раздельных спален. Он потянулся всем телом, чтобы прильнуть, проявиться и проявить. Выставил руки, чтобы расстегнуть первые пуговицы жилетки и брюк, потому что непозволительно отстранённо и в то же время контрастирующе возбужающе Хуа Чэн выглядел «при полном параде». Полном параде самоуверенности и горделивости, что так пугали и заставляли коллег и партнёров считаться с Хуа Чэном. И с каждой идеально разглаженной стрелкой штанин, безукоризненно посаженной пуговичкой его жилета. Полном параде стойкости, величавости, преданности и основательности чувств, что мог разглядеть только единственный гэгэ.       И наконец, вытягиваясь и концентрируясь на таких же едва вытянувшихся губах, Се Лянь приподнял голову, чтобы найти свой — во всех смыслах этого слова — поцелуй.       На что его обратно опрокинули на кровать, свернув чуть набок, чтобы пригвоздить голову тяжёлым нажимом на висок. Наверное, так выглядят лягушки, которых собираются препарировать на уроках биологии. Так же тяжело Хуа Чэн наклонился к уху и язвительно прошептал: — Мне не ротик твой нужен, сладкий.       Как отплюнулся. Се Лянь, уже полностью обнажённый, даже не знал, что ответить. И собирались ли вообще слушать и слышать. Это не то, что… это совсем не…       Но это точно растерянность. Замешательство. Ему оставалось только разочарованно и загнанно пыхтеть под тяжестью одной руки, вдавливающей лицо в простыню, и другой, что перекручивала поясницу, сгибала колени, перетаскивая их чуть ближе к корпусу, чтобы полностью раскрыть.       А Се Лянь ещё помнил, как его безбожно приятно ласкали в подобной позе, прося поднять бёдра повыше и прижать щиколотками голову покрепче. Сейчас не спрашивали ничего.       Он безвольно чувствовал, как манжеты сорочки трутся о кожу на бёдрах, как будто царапая сразу под кожей. Тревога, оторопь, но, чёрт, ещё больше и… Хуа Чэн же всё ещё одет «как с иголочки», он не предпринял ни единой попытки, чтобы так просто расслабить хотя бы ворот. Иголочки хоть и блестящие, но металлические, холодные и острые. А ещё постоянно выскальзывают из рук. — Лучше расскажи, как нужно тебя трахать. — А ещё иголочки колются. С их помощью вводят под кожу анестезию, чтобы, в том числе, не рыпались и не мешали. И ими пытают, забивая под ногти. Сначала почти чуткие — но слишком давящие и обходящие обнаруженные за годы близости слабые места — движения по спине и пояснице обернулись резкой хваткой за задницу, которую принялись с оттяжкой мять. Хуа Чэн игрался, разводил шире, резко отпускал и наслаждался позорными хлюпающими звуками шлепков друг о друга. Не прекращая развлекаться, Хуа Чэн усмехнулся. — А то я боюсь недостаточно постараться для такой прожорливой задницы.       Хлоп-хлоп-хлоп. Хлюп-хлюп-хлюп.       Препарированным лягушкам везёт: они не знают, что с ними делают.       Се Лянь перестал чувствовать руки на себе, слыша только тихий предупреждающий лязг молнии и развязный шорох подспущенных брюк. Когда скользкие ткани трутся друг о друга, звук может походить на скрежет стекла: от одной только мысли об этом может стать не по себе, побегут мурашки и захочется прикрыть уши, желательно изнутри. Или побить по этим барабанным перепонкам, чтобы заткнуть чем-то другим. Он ничего не мог сделать, только сильнее сжался, почувствовав впивающуюся в ягодицу холодную и острую собачку ширинки и влажные и горячие следы предэякулята, чем его помечали вместо всех этих милых розовых засосов, которые и не успевали сходить. Обычно. Когда от него требовалось что-то больше, чем лежать смирно и помалкивать.       Да и не требовалось, а…       К нему приблизилось что-то ещё, неряшливо пощёлкивающее уздечкой по пояснице. Это не больно, просто…       Легко скользнув внутрь сразу дальше двух фаланг, Хуа Чэн остановился в жалких миллиметрах от простаты и согнул пальцы, приподнимая, оттягивая чувствительные кромки входа. И не очень-то волнуясь, добавил ещё два пальца. Словно Се Ляня зацепили на крючок и могут поднять так. Выверить высоту, на которой будет удобнее трахать. Хотя Хуа Чэн мог решить, что это больше похоже на заглатывание наживки. Подцепить и резко дёрнуть.       Когда поиздевавшись, вышли, Се Лянь по инерции слегка придвинулся назад, обратно к ледяному теплу. Хуа Чэн же, наоборот, отодвинулся от фантомного касания и мечтательно-задумчиво промычал, наблюдая за разворачивающейся картиной, как со стороны, с лучшего места на представление: — Сладкий не расскажет? Какая жалость… — Хуа Чэн проехался стволом по ложбинке. И всё так же поигрался, зажимая и потираясь членом вдоль ягодиц и похлопывая по ним, чтобы… Хлоп-хлоп-хлоп. Хлюп-хлюп-хлюп. Это сведёт с ума, лучше быть глухим и никогда не слышать. Нет, лучше думать о лягушках, это отвлекает, это не даст так быстро… Они склизкие, противные, от них на руках появляются бородавки. Не сейчас, нет, нет, нет. — Хотя, думаю, твоя дырочка более доходчива. Вон какая громкая и нетерпеливая.       Вместо ответа Се Лянь только проскрипел, поелозив руками и попытавшись прикрыть то ли уши, то ли… то, что было слишком на виду, на сцене самых позорных выступлений. «Развлекается и смеётся надо мной», — стремящаяся к точности мысль. Почему вообще Се Лянь оказался в такой ситуации и почему, чёрт возьми, не может ничего сделать?.. Последовал увесистый шлепок по заднице. — И? — Хуа Чэн проскользил с большим нажимом, ненадолго останавливаясь у вершины ложбинки, чтобы прижать член к спине. И слишком явно дав понять, что именно и как глубоко угрожает Се Ляню. Дрожь от такого наглого запугивания — не то что нужно бы чувствовать в ситуации, когда тебя вырвали из рутинных дел и немилостиво принуждали заниматься сексом, не растрачиваясь на ерунду… Точнее, то, но… в общем, чувство, что приставленная к проходу головка члена — это лишь продолжение собственного крестца, не должно было бы появляться. Но ощущалось до жжения в одиноком копчике. И это нисколечко не помогало. — Двигайся, сладкий. Давай, поактивнее подмахивай, чтобы было… — Ногти впились в кожу. Се Лянь чувствовал так много влаги, что можно быть уверенным: она скопится под ногтями Хуа Чэна, и её можно будет хоть высасывать оттуда. — …так же грязно, как любит мой мальчишка.       В такой позе, когда тебя периодически вдавливают, перекручивают, заставляют пошевеливаться, но не оставляют и способа, — не то что бы возможно было хоть что-то сделать. Се Лянь вертелся, стараясь проехаться и потереться. Дать то, что у него даже не просят, а просто рассчитывают, как само собой разумеющееся в такой ситуации. Чтобы просто не…       Он хотел было начать умолять, чтобы пытка побыстрее закончилось, и унизительная беспомощность сменилась настолько же унизительной неспособностью что-либо сделать. Неспособность другого рода, когда ты весь насильно концентрируешься и стараешься думать тем, что не для этого создавалось. Или не стараешься, а, опять же, не остаётся выбора.       Так было бы легче. Се Лянь бросил все силы, чтобы махнуть назад. — М-м, какое отчаянное стремление растянуть такое тугое местечко. — И снова то же самое. Те же пальцы с выбитой клятвой в вечности на фаланге сильно проталкивались внутрь, не доходя до главного. Клятва в вечности чего бы то ни было, а в итоге — вечная пытка. Только подготовка под себя, ничего больше. Техничная. — Какое распутство. Похвально, уверен, ты для этого и создан. Такой идеально беспомощный, так же идеально беспомощно будешь принимать мой член.       «Пожалуйста, прекрати» заткнулось деспотичной рукой на рту. Большой палец не гладил по скуле, а дробильно давил на лицевые кости. Снова попытка подвигаться и тогда, может быть… Но даже это слабо получалось, что уж и говорить о том, чтобы насадиться на кончик, который постоянно к нему приближали и издевательски отодвигали. Чёртова повозка, двигающаяся на силе лошадки с привязанной впереди неё морковкой. Пожалуйста, если и так всё ясно, либо делай, либо не издевайся.       Можно было бы помочь руками, но только Се Лянь попытался — их перехватили, вывернули и, скрестив запястья, зафиксировали за спиной. — Без рук, котёнок. У дырочки нет рук, давай, будь послушным.       Если попытаться выскочить, тогда ещё и свяжут. Ничего-ничего не оставят.       Не помогали и поторапливающие хлопки или обиженные причитания под нос, что пора бы поторапливаться. Или чёртова прохладная и жёсткая пряжка ремня с то и дело скребущим о кожу язычком. И ощутимые капли холодного лубриканта, который на него обильно лили. Картина, вероятно, слишком развратная и уязвимая: беспомощное тело, дёргающееся, как в судорогах, тем малым количеством сил, что ему оставили. Всё в вязких полупрозрачных и белёсых подтёках, как бы намекающих, это — о, ещё мелочи. Возможно, если хорошенько прислушаться, после звуков взбалтывания открытого флакона остальные — походили на брызги. — О, я вижу. Мой мальчик уже устал. — То, что Хуа Чэн ещё и выправил трущийся между бёдер член Се Ляня назад, тем самым лишая хотя бы такого контакта для получения собственного удовольствия, помогало не больше. — И наверняка мой мальчик проголодался до члена в своей милой заднице. Да? — Одним резким движением пальцы вошли и уже, боже, как будто обхватили бугорок простаты с двух сторон. — Так ведь, сладкий? — Если такое было бы физически возможно, самое подходящее слово для того, что творят пальцы внутри — щипок. От неожиданности и хоть какой-то стимуляции Се Лянь взвизгнул. — Вижу-вижу, мой умничка. Сладкой попке не терпится похвастаться своими умениями.       Как же мелочно ему мстили. Как же жестоко его наказывали. Се Лянь слушал смущающе милые или почти сальные словечки столько и столько раз, и всё равно… Столько раз краснел, дёргал за рукав в тихих просьбах: «Пожалуйста, не здесь». Столько раз увещевал, что это лишь заставляет чувствовать себя неловко, но совсем не означает, что не нравится или он всерьёз против. Столько раз отвечал на ироничную, притворную обиду уже своим излишним — если вообще это слово применимо — и настолько же ироничным вниманием дома. Столько раз представлял «своего Сань Лана, самого внимательного и милого человека на свете»…       Чтобы оказаться сейчас здесь. С перекрученным, отдающим током членом, по которому ещё и лениво пробегались по линии шовчика. Не приятно, а чтобы ярче концентрировался на нижней части тела. — Не будешь трогать свой милый член, хорошо? Мой умничка же справится так?       С презрением, что происходящее сделало его болезненно твёрдым и влажным. С выставленной для не его удобства мокрой задницей. Затекающей поясницей в настолько безжалостном положении, что и мольбы бы его игнорировались. С закрытым ртом, потому что желание…       Чтобы за всё его терпение и единственный ответный раз в поддразнивании, его наказывали этим… Это так нечестно, незаслуженно, совершенно не…       Без предупреждений и какой-либо жалости к подготовке и привыканию Хуа Чэн вдолбился сразу до конца, и все мысли испарились. Кроме соболезнований своей участи. И ещё раз. И ещё раз, полностью выскальзывая, чтобы засадить вновь. Чтобы это ощущалось как в первый раз. Со жжением мышц, но каждый раз. И вновь.       Его трахали без оглядки на удовольствие. И вновь.       В него вплавлялись. Но с не с трепетом единения, а с шипением сварочных неподатливых материалов. Неподатливых, что не сдадутся без разрушения самообладания. — М… мой мальчик и моя сладкая тугая задница. — Колени согнули и перетащили ближе к корпусу, чтобы в быстрых толчках не задевать член. И одной рукой упёрлись в плечо: ему даже не хотели верить, что он и не посмеет двинуться, отползти. Нет, даже не хотели думать о таком. Это мелочи, о которых не стоит и заботиться. Настолько… что нет смысла сопротивляться. От него и так ничего… — Сожмись потуже. А то мы только начали, а ты уже такой расстраханный. Вот так, да…       Чтобы ничего самому Се Ляню не оставить. Нисколечко.       Забрать, отыметь, взять.       На него не смотрели. Им не интересовались так, как интересовались всегда. И когда спросонья легко находили лоб для быстрого просящего остаться в постели подольше поцелуя. И когда на «Мне не надо ничего вкусненького, спасибо» всё равно притаскивали что-то для него. — Какая ненасытная до угощений попка. — Се Лянь пытался найти близость, пытался взяться за руку, чтобы, чтобы… Но её быстро смахнули с запястья, не отвлекаясь и не сбивая ужасающего темпа. Вбивался, вдалбливал. — Сведи бёдра посильнее. Видел бы ты себя, такой нежный, такой настоящий, когда я так глубоко внутри.       Не-вы-но-си-мо. До того невыносимо, что…       Его не спрашивали, а просто владели, как вещью. С собственническим наслаждением что-то иметь.       Се Лянь задушенно взвыл. — Не терпится, чтобы наполнили? — Хуа Чэн раздвинул ягодицы шире, чтобы входить ещё глубже. Куда ещё глубже. Опять, опять, опять не замедляясь ни на секунду. — Чтобы из тебя потекло? Ты же этого хочешь? Чтобы лилось, а я и после не останавливался и трахал тебя? Хочешь же.       Се Лянь чувствовал себя даже не секс-игрушкой или глупой надувной куклой с выпученными глазами и постоянно удивлённым выражением размалёванного лица с насмерть приклеенными силиконовыми ресничками. Как будто она действительно чувствует, как безжалостно и глубоко вбиваются в её специально для этого созданные узкие кармашки-отверстия. Но Се Лянь чувствовал. И ещё ощущение, что от происходящего пора бы уже лопнуть или проткнуться насквозь, никуда не девалось.       Не кукла, не вещь. Вещь хотя бы что-то, о чём могут переживать. К куклам прижимаются губами, пусть и чтобы надуть. Кукол гладят, пусть и чтобы стряхнуть пыль, потому что не прикасались к ним долгую рабочую неделю. А он же… Скорее, туго сведённая в кольцо ладонь. Которую просто используют для хаотичных движений по члену. Эгоистично результативных. Растягивали, как обувь на размер меньше. Или подправляют плоскогубцами безразмерное, но твёрдое кольцо.       Вдалбливался, вбивался, трахал.       Се Лянь стал трепыхаться и слегка повернул голову. Не потому что хотел видеть, что с ним стало, что чувство раскуроченности не шутка или кто именно это с ним сделал, а потому что…       Не потому что хотел проверить, не лишился ли он осязания во всём теле, раз не чувствует ни единого прикосновения вне… Нет, этого и ждать не стоило.       А потому что… Хотелось скулить, хотя Се Лянь и не заметил, как всё это время кричал в голос и задыхался, пытаясь выискать жалкую секунду для вдоха между втрахиванием в матрас. И подрагиванием члена, который — боже, почему вообще сейчас, нет, это так странно, ужасно, просто не… — уже готов был…       Хуа Чэн замедлился, и в его идеальной выправке, напряжённых мышцах… всего и единственном глазу читалась… что-то умоляющее и надломленное? Се Лянь стиснул зубы и качнул бёдрами, словно и сам хотел насадиться и пристроиться. Он будет молчать, как молчал до этого. Он не станет. Нет-нет-нет, не сейчас, это будет так жалко, так…       Темп возобновился. Темп ускорился и усилился. И ускорился и усилился.       От грубых движений, заставляющих его с каждым разом нарываться больше, выставляться, когда просто пробовал удержаться, цепляясь за простыни, подушки, хоть что-нибудь… Се Лянь не слышал, как под его пальцами рвутся простыни, боковым зрением не видел разницы обивки матраса и постельного белья — и это очередное поражение, очередное, с чем он не справлялся, чтобы продержаться.       От непочтительных движений, заставляющих безвольно проезжаться по кровати, некрепкий хвост окончательно растрепался. Волосы, ещё влажные после душа, запутывались на лице, лезли в рот, и крики Се Ляня смешивались с горьким, хриплым кашлем.       И всегда, просто всегда в процессе неловкие пряди заправляли за ухо, чтобы ничего не мешало пересечься взглядами, улыбнуться друг другу всем, не ограничиваясь только банальностями, как только глаза и губы. Чтобы вдохнуть невыветрившийся запах шампуня с волос и усмехнуться отдушке общего кондиционера. Чтобы от радости всеобщего объединения, чувства сильного, восторженного сплочения не отвлекаться на щекочущие волосы на лице или недосконально вычесанный узелок.       Но Се Лянь продолжал кашлять от забившихся волос во рту и, только когда вымученно кончил, понял, что бессильно плачет. Этого всего у него нет. А есть только непрекращающий таранить член и собственное бедное, всё ещё не до конца опавшее возбуждение. Это просто, просто… — Какие мы нежные. — Волосы скрутили в жгут на кулак и потянули, ставя на колени. От не самой удобной позы ноги и так затекли, поэтому у Се Ляня никак не получалось устроиться так, как от него требовали: он всё равно заваливался набок и дрожал, глотая слёзы. — Сопротивляешься, чтобы я разозлился и не сюсюкал с тобой? Трахнул, наконец, как следует? — На этот раз хватка в волосах усилилась, и Хуа Чэн резко потянул на себя, заставив запрокинуть голову — до рези на коже, растянувшейся на гортани, но это такие мелочи по сравнению — и выгнуться. Но на держаться на локтях Се Ляня всё равно не хватило, и он упал грудью на матрас. Открытый, даже больше, чем значит это слово. Выгнутый, уже распятый, растраханный… — Какая жалость, я ведь только начал.       Кроме очевидных хлопков, брызг можно было услышать, как стучат зубы и стукаются друг о друга напряжённо сведённые лопатки. Но Се Лянь уже не чувствовал своего тела, в отличие от…       Слова могли противоречить действиям, потому что Хуа Чэн стал медленно и ещё более изводяще двигаться внутри. Лениво, слегка небрежно, больше проверяя, на что Се Лянь способен и как долго может продержаться, не прося пощады или, наоборот, умоляя о большем. Выходя, давал прочувствовать каждый сантиметр и обратно, так же нерасторопно, принимая выученный урок: расскажи мне, как чувствуется внутри, выжигает ли каждая венка на тебе клеймо, знаешь ли ты их настолько же досконально, насколько знает твоя задница.       Всё это, чтобы в паре сантиметров до конца, резко толкнуться до упора, ударяя по простате. И подстроиться под такой нещадный темп, повторяя, повторяя и повторяя. С каждым разом с ещё большей силой, что со стороны, наверное, видны летящие статические искры.       Должно быть в инструкциях по эксплуатации надувных игрушек есть предостережение, что так делать не нужно во избежание взрывов.       Се Ляню не было никакого дела, что он уже давно упал лицом на кровать, что в такой позе ему нечем дышать, что на простыни обязательно останется отпечаток испуганного лица в пятнах от слюны и слёз, что он уже сотни раз случайно прикусил язык, что если бы у него было лёгкое искривление позвоночника, несчастные позвонки бы уже давно вставили в правильное положение. Может быть, Хуа Чэн все ещё говорил эти дикие вещи, а, может быть, просто первобытно наслаждался своей безвольной добычей. Пока ей ещё можно наслаждаться…       Но пелена начинала рассеиваться, когда голову аккуратно повернули на щёку, мягко погладив по ней костяшками пальцев и смахнув влагу со скул.       И Се Лянь с запозданием понял, что движения прекратились, в нём замерли, странным образом пульсируя в ритм сердцебиения. Но он всё ещё, он же не… — Гэгэ, гэгэ, гэгэ. — Шёпот. Как при свечках или первых признаниях, когда невозможно выдавить из себя и слова громче. И снова, что и мелькала раньше, умоляющая интонация. Жалобная, заботливая и истекающая чем-то настолько елейно сладким, что не получилось бы воспринять пошло. Хуа Чэн загнанно затараторил: — Точно всё хорошо? Не больно? Я не перебарщиваю? Всё в порядке?       Нет, нет, нет! У него только получилось поверить и вжиться, нет-нет-нет! — Не прекращай! Не останавливайся! — Ох… — Сань Лан уткнулся лбом в плечо, восстанавливая дыхание, и обнимал всем телом, перекрещивая руки под рёбрами. Объединение, сочетание… Это жгло сильнее, чем… — Чёрт, я ещё не скоро на такое соглашусь.       Хуа Чэн выпрямился и откашлялся, пытаясь совладать с голосом. Возможно, он даже хотел ещё что-то сказать, но… не вышло. А как безвкусно утверждают в подобных случаях: тело говорит другое.       Как и говорила более самоуверенная хватка ладоней на талии, насаживающая выскользнувшее по слабости. И ввинчивался, забивался, драл, пялил. То просто удерживал на месте и приближался, ударяясь о ягодицы. То притягивал сам, сажая поудобнее и понадёжнее впаивая. Чтобы в какой-то момент ловко отпустить, наслаждаясь, как тело под ним продолжило двигаться по инерции. Вперёд и назад. Назад и вперёд. — Ого. Потрахаешь мой член своей попкой? — Он хлопнул по уже, вероятно, бордовой заднице, но сильнее, чтобы она не просто отпружинила, а отскочила и проехалась вместе с корпусом вперёд, вынуждая двигаться самому, если Се Лянь хотел бы… — Покатайся, а я посмотрю.       И он хотел. Больше чем прочно обнять себя руками, утешить, потому что это не будет означать дойти до конца.       Се Лянь мог бы, у него ещё есть какие-то силы в запасе, перевернуть их. Но ему явно не позволено быть сверху в каком-либо из смыслов. Только так, пытаться догнаться за удовольствием, чтобы сжалились и, говоря пошлости, показали, как надо. — Боишься соскочить? Не волнуйся, не стану лишать нас, меня и этого сладкого местечка, такого удовольствия.       Как милосердно. Хотя Хуа Чэн и правда мог совсем прекратить, усесться рядом в позе лотоса и заставить доводить себя пальцами, просто наблюдая за не прыткой от позы техникой.       И Се Лянь старался, двигался, до боли бился о тазовые косточки. И благодарное задушенное мычание ему вместо похвалы и внимания, вместо воздуха и самой возможности кончить, что маячила на горизонте. — Сань Лан, Сань Лан… — Се Лянь стонал и кричал. Едва ли разборчиво, но он знал, что в этот раз его услышат. — Ты можешь, давай.       Хуа Чэн будто только этого и ждал. Ждал разрешения. Легко перевернув Се Ляня на спину, он продолжил входить. Но иначе. Пусть рывки и оставались стремительными, но чувственным и уже по-настоящему и взаправду несдержанными.       Пусть Се Ляня заставляли подчиняться власти всё время до этого, но опершийся на руки, нависнувший над ним муж, его Сань Лан — это безопасность и спокойствие.       Это как долго в дождливую погоду мучиться бессонницей, долгими часами беспокойно стенать от головной боли и рези в глазах, а ранним — настолько, что нет грани с ночью — утром вдохнуть тихий, кажущийся более ярким, чем цвет в принципе и уж тем более вся серость ночных мучений, прозрачный от мелкого дождя воздух… и выдохнуть. Успокоиться.       Это долго не находить себе места. Это так долго, агонически сомневаться в себе, что хочется не просто прекратить, потому что знаешь, что это всё неправда и просто накопившийся стресс, тонны забот, усталость, вынуждающие скатываться к тому, к чему и не стоило когда-то от безвыходности привыкать. Что это не ты на самом деле, что ты больше, чем то, что тебя пугает. А чтобы тебе и не дали возможности, чтобы контролировали всё, чтобы… И вот тогда, нарочно разобравшись на кусочки, собираться вновь, слушая: — Любимый, драгоценный, радость моя, единственный. — Хуа Чэну пришлось отстраниться, выпрямиться, чтобы довести их и… Лёгкая хватка на бёдрах, с такими уже родными небольшими белыми пятнышками на покрасневшей коже. Недостаточно, чтобы было больно, но более чем, чтобы почувствовать, что Сань Лан рядом. Рядом. — Душа моя, ангел мой, ненаглядный. — Переместившиеся, бегающие и снова жадные, но в истинном смысле пальцы проходились по бокам, пока Сань Лан наклонялся к шее за поцелуем. — Золотой, неповторимый, солнышко, звёздочка, сокровище. — Движения внутри ровно между успокаивающимися неровными вздохами. Не душащие, а дающие вздохнуть полной грудью, чтобы на выдохе чувствовать растекающийся восторг. — Гэгэ, А-Лянь, Лянь-Лянь, Лянь-гэ. — Мелкие чмоки в слепой попытке найти губы. И взгляд, в который сбежали все искры, рассечённые в этот вечер. — Сердце моё, ласковый, любимый, любимый, любимый…       И чтобы это был Сань Лан. В конце любого путешествия, кажущегося на или за край.       Наконец Хуа Чэн упал на него и легко перекатил Се Ляня, расположив на своём плече, чтобы тепло обнять, гладить подрагивающими — вероятно, не только — от долгого напряжения в мышцах ладонями и продолжить мелко целовать слегка пострадавший висок и заплаканные скулы, и… до чего дотягивался.       Они тяжело дышали, закончили, и Се Лянь впитывал это всё, всеми новыми силами, не только после двух оргазмов. Это выражение пристало назвать блаженным.       Се Лянь хотел, чтобы это не прекращалось, потому что это всё ещё близость, и он всё ещё знает, что Сань Лан не вкладывал ничего такого. И это всё ещё Сань Лан. Но он рад, что всё закончилось, что теперь они на своём месте и можно дать волю словам: — В конце — мой сладкий мальчик — Сань Лан стал таким красноречивым.       У Хуа Чэна даже не было сил всерьёз брыкаться. — Гэгэ, пожалуйста, не смейся надо мной. — Значит так, ему приходилось слушать всю эту чушь, а тут: «Пожалуйста, не надо». Се Лянь хотел было что-то сказать, но его прервали новым поцелуем. Боже, как же он соскучился по их вкусу за такое короткое время. — Мне нужно вымыть рот с мылом. Нет, лучше отрежу язык.       Се Лянь хихикнул: — Я настолько плохо целуюсь?       Вместо ответа и в отместку — лёгкий укус за ушной хрящик. Лёгкий, но ещё и вместе со всеми окружающими ласковыми касаниями ощущался куда более значительным, чем синяки на интересных местах, что проявятся чуть позже. — Я точно не переусердствовал? Нигде не больно?       Хуа Чэну жизненно необходимо, чтобы Се Лянь понял всю Марианскую впадину его персональной трагедии и переживаний. Пусть ему самому тоже понравилось. Хотя, честно сказать, он вытворял этим языком вещи похуже и погрязнее.       И всё же Хуа Чэну необходимо знать, что… не он не сделал ничего плохого, а что гэгэ в итоге и вправду не больно. Это большая неоновая табличка с восклицательным знаком и огромными буквами: «Важно». — Нет, что ты. — Как бы то ни было, возможно, его любимая часть дня — вот так лежать и упираться в подбородок после. — Всё было идеально. Ты был неподражаем.       И уж тем более не Хуа Чэну всерьёз беспокоиться, что переборщил. После того, как перетащил все подушки в доме в постель и оббил все бортики, чтобы Се Лянь не ударился в процессе. Или после того, как замочил в смягчающем кондиционере костюм, чуть его этим не испортив. Или провёл полдня за полировкой ногтей.       И особенно после того, как, взявшись за руки, вынудил вслух повторять, что гэгэ точно этого хочет, и выпрашивал, точно-преточно ли ему нельзя будет нежничать и целовать: «Совсем-совсем? Вообще? Гэгэ, кого мы собираемся мучить, напомни, пожалуйста. Я, конечно, очень постараюсь, но… где я так провинился?! Ох, я не справлюсь». Но как всегда был просто на недосягаемых высотах.       Что ему правда никак не помогло не запыхаться ещё и до, миллион раз беря клятву, что гэгэ тщательно подготовится на четыре пальца. И что если, когда Хуа Чэн проверит, растяжки будет недостаточно… вот тогда Се Ляня бы ждала действительно немилосердная кара.       Гэгэ отодвинулся и потянулся к своей тумбочке под недовольное мычание. — А-Лянь, если не очевидно, как сильно я тебя люблю и что происходившее останется только здесь, и я бы никогда, в других — да никаких вообще — обстоятельствах не стал бы делать ничего такого, мне бы такое даже в голову не пришло, тогда… — Он набрал побольше воздуха в лёгкие. — Я тебя люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю… — Милый, открой рот, — сказал Се Лянь из-за спины.       Он знает это всё, хотя и… всё равно греет душу. Как в первый раз. Хотя, нет, каждое признание оседало где-то в сердце, и последующие присоединялись к этой лавине. Но его вряд ли когда-нибудь завалит от этого. Точно не в плохом смысле. Или ему просто не дадут и не позволят. — Гэгэ, хотя бы пять минут, я пока не готов к продолжению. — Перед его лицом потрясли кажущейся увесистой кондитерской коробкой из его любимой кофейни с его любимыми клубничными маффинами. Хуа Чэн не задавал вопросов. Он вообще не склонен задавать вопросов, пока гэгэ что-то хочет и это ему никак не угрожает. И в конце концов, Хуа Чэн хочет всего, если это остаётся Се Лянем. — Я не уверен, что смогу есть сладкое после того, что нёс. По крайней мере, не в ближайший месяц.       Ага, конечно. — Не ёрничай, тебе нужно набираться сил. — Боюсь поинтересоваться, для чего?       Когда это действительно необходимо, Се Лянь тоже может быть непреклонным. И так же непреклонно распоряжаться не своим телом, приоткрывая рот и запихивая несчастный маффин. — Жуй.       И Хуа Чэн жевал, моргал и пытался восстановить дыхание и не мешать, пока Се Лянь мельтешил перед ним, расстёгивая одежду, поглаживающими движениями стаскивая её, оставляя Хуа Чэна в одном белье, чтобы… размять мышцы. Бедненький, это хуже, чем пробежать самый длинный из этих модных марафонов. Свою же ноющую поясницу Се Лянь игнорировал. — Гэгэ, любимый, не подумай ничего лишнего, мне, конечно, очень приятно, что ты обо мне заботишься. — Сань Лан едва ли не подавился, когда его приподняли, чтобы забрать основательно пропотевшие волосы в пучок. Они и правда неприятно липли к шее, но всё же… Да и его предварительно чмокнули в лоб с «И я люблю, люблю, люблю, люблю, люблю…» А потом положили в рот ещё один кусочек кекса, в котором на вид было больше начинки из маскарпоне и джема. Пришлось снова тщательно прожевать, чтобы не нарваться. — Но, кажется, это я должен делать.       Се Лянь вернулся на своё место на груди мужа, что-то вырисовывая на ней облизанным от крошек выпечки пальцем. — Тц, это моя идея, а я почти ничего и не делал. — Его идея, хотя было действительно сложно заставить себя думать, что его принуждали. Или накрутиться, припоминая несущественные штуки, за которые с ним могли так поступить. А подумать, что Хуа Чэн просто мог бы... Се Лянь даже не пытался внушать себе эту мысль. Бесполезно. Прежде чем бы его перебили основательными аргументами, что Се Лянь держался просто изумительно превосходно, что у Хуа Чэна несколько раз почти не хватало сил не излиться раньше позволения, что гэгэ в любой ситуации был бы неповторим… Се Лянь задумчиво мурлыкнул: — В следующий раз я хочу лимонную меренгу. Даже лучше две. — Икнула не только грудь и подбородок у щеки, но и вся комната. — Да, это предупреждение.