Хуа Се

      Хуа Чэн выше Се Ляня почти на голову, поэтому, когда они выбирали эту квартиру, он был очень придирчив к высоте дверных проёмов и уровню, на котором установлена душевая лейка. Не то что бы он не был придирчив и по абсолютно другим поводам и просто не достал застройщика вопросами о качестве проводки, труб, перекрытий, шумоизоляции... Если это место претендовало на статус дома, пусть его таким и делает только единственный важный человек, всё-таки хотелось бы не горбиться. Хотелось бы… Хех, мальчик дорос до того, что стало можно что-то хотеть и ещё так просто об этом говорить, чудеса, да и только.       Его пальцы длиннее примерно на полфаланги. Иногда, по настроению, он красит ногти в чёрный, иногда — только аккуратно подчищает, подравнивает, не зубами откусывая кутикулу, и оставляет один эпатажно длинным. Вот тебе и рок-звезда, бунтарь со штангенциркулем и кокаиновым мизинцем, откровенно выделяющийся среди скучно презентабельных обитателей бюро. С первого взгляда — точно такой же, но есть куча нюансов.       Пусть у него и всего один глаз, но зрение острее, поэтому ему не приходится даже после дня возни с бумагами прищуриваться, чтобы прочитать мелкий шрифт. Ему нравится быть и big spoon, и little spoon. Он не видит разницы, в общем-то, и в каких-то других позициях, не выбирает фаворитов положений, ведь главное, чтобы…       Простые и понятные факты, как и то, что Хуа Чэн любит мужа и называть его «гэгэ». Такие же простые слоги, как и много тёплых слов, сказанных между ними и раскладывающихся до тоже двуслогового «люблю» или же простого «да». Иногда и слов не требовалось.       Хотя, строго говоря, Хуа Чэн не знает точно, сколько ему лет. И действительно ли он младше. Все документы, что у него есть, получал он сам, восстанавливая информацию по памяти. Он и имя своё плохо помнит, зато помнит, как ещё его называли. — Сань Лан, ох… У нас ничего не осталось на десерт…       В это раз Се Лянь занимался ужином, а Хуа Чэн — закупками и подготовлением. Удивительно, что он не захватил чего-то такого… Это условность в разделении обязанностей, когда вы живёте вместе. Не какой-то график, не что-то такое, просто… у Хуа Чэна было настроение, чтобы его побаловали. И именно это побудило буквально смахивать что-то запредельно дорогое в корзину супермаркета со второго захода, не имея даже и малейшего представления, нужно ли им это и как оно сочетается. — Ничего страшного, значит, мне нужна будет добавка, чтобы наесться, — Хуа Чэн просто мелко развернулся, чтобы мило улыбнуться мужу на кухне, слегка склонив голову в подтверждение слов — Се Лянь и не против побаловать. И следом Хуа Чэн снова прилип взглядом к экрану смартфона со множеством открытых вкладок.       Это его маленькое периодическое дело. Иногда что-то накатывало и заставляло вновь и вновь перечитывать уже заученные наизусть законы и постановления о порядках наследования: наискучнейшее и самое нелепое, что Хуа Чэн знает. О том, что считается имуществом и может быть разделено между наследниками, близкими родственниками, о том, относятся ли к объектам имущества сами останки, похороненные очередным, блядь, выродком в садовом товариществе или сожжённые в пепел и засыпанные в громадную банку из-под кофе с сухими сливками и, если перепутать, к дешёвому вкусу кофе присоединится и странный скрип на зубах… Хуа Чэн не в курсе, его, блядь, не посвящали.       Странное дело, не приводящее никогда хоть к какому-то результату. Он недостаточно усерден в этом или недостаточно… Хотя, конечно, о, конечно, если бы он действительно хотел, его ничего бы не останавливало найти способ доказать своё право на нормальное захоронение с этими плиточками, гравировкой и искусственными и не блекнущими на солнце цветами; извернуться, пойти по уже найденным и перечитанным сотни раз лазейкам, как будто он — дьявол и его адвокат в одном лице. Но…       Что-то останавливало, заставляло только бездумно скроллить время от времени. А сегодня просто потому, что, блядь, Хуа Чэн хотел оплатить малообеспеченной паре из матери и её чада покупки на кассе и подложить к ним те самые шоколадки, что выставляют прямо на уровне детских глаз, которые даже не пробовал просить немытый мальчик с явно загоревшимся взглядом. Но его грубо ударили по рукам, едва не выбив злосчастную карточку, потому что «не нужны подачки от таких вот».       Каким был слабаком, таким и остался. Размазнёй. Всхлипывающим сопляком, у которого даже характера не хватает, чтобы настоять на своём или просто извиниться, а не тупо стоять с открытым ртом.       Умирать перед его днём рождения, да ещё и оповестить об этом через приглашение в суд для оспаривания или принятия долгов усопшей, подкинутое в почтовый ящик…       «Мам, почему хоть это не могло быть нормально? Как у людей?»       «Мам, если ты хотела с ритуальными деньгами, могла просто сказать».       «И вообще, ты обещала. Когда я болел и ляпнул, что это так больно, что не хочется жить, ты сказала: если я действительно, не понарошку умру, ты меня накажешь и запретишь приходить на похороны к тебе. Это нечестная сделка. Почему, как ты могла?..»       На кухне что-то громко упало и лязгнуло. Не успел ещё Хуа Чэн подорваться проверить, всё ли в порядке, его остановили: «Всё отлично! Сиди как сидишь, это просто… Ох, не стоило ставить сковородки друг на друга… Со мной ничего не случилось! Даже не задело» — Хуа Чэн выдохнул. Пахло уже неплохо.       Любой, кто пробовал еду Се Ляня, правда специфическую, вкусную не в обычном человеческом и потребительском понимании, rare и well done часто одновременно, знает, что вообще подпускать его к плите, да хотя бы к разделочной доске, повидавшую уйму «экспериментов», звучит…       Звучит безумно. Но и… «Сань Лан» — тоже безумно. Много ли он видел своих сверстников, кто действительно был третьим ребёнком? Да, сейчас их окружают люди из хороших семей, у которых если могло и не быть личного водителя, так воспитывались они в особенных титулованных школах. С огромным стендом наград и доской почёта на входе, к которому относились с должным и серьёзным вниманием. Или вообще в частных пансионатах, где на обед морепродукты, а не нечто, в чём не шатаясь может вертикально стоять ложка. Родители таких сверстников в целом в состоянии заплатить штраф, пусть и равный нескольким средним заработкам по провинции за пару лет, но всё же… явление редкое.       Выделяться — не всегда хорошо.       Одна семья — один ребёнок. Может быть, в редких случаях, это было бы мудрым решением. Отточенной и разумной государственной программой, продуманным демографическим планом, чтобы не рождалось «лишних уродов». Или отвратительных уродов, или мерзких уродов, выродков, грязи…       Опять какой-то грохот у кухонной раковины. И следом: «Снова ничего страшного! У тебя была тяжёлая неделя, отдыхай!»       Вот и Се Лянь, когда Хуа Чэн небрежно бросил, что ему больше нравится «Сань Лан», сначала смутился и воспринял… нет, всё-таки принятия в этом было больше, даже если это и читалось как поспешная для любых судьбоносных раскладов просьба.       Просто очередной факт, как и то, что Хуа Чэн выше, любит делать красный акцентным цветом в одежде, ради чего на первых курсах ему пришлось научиться остаивать своё право в спорах в секонд-хэндах с экстравагантными… небеса пойми, как назвать эту категорию людей. И почему-то «Сань Лан». Возможно, было бы даже лучше, если бы Хуа Чэн правда просто дразнил или на неловких этапах закостенелой передружбы примерялся к «муженьку».       Или, на худой конец, проверял, есть ли в недоразвитом из-за долгого несбалансированного питания, постного и скудного материнского молока без денег на всякие навороченные прикормы и смеси и резкого скачка роста лет в пятнадцать… хоть что-то, отвечающее за «быть муженьком» или пусть и только отзываться на это.       Лучше было бы так, а не потому что… хотелось узнать, так же ли едко, отплёвывающееся, разочарованно и саркастично будет звучать это прозвище от гэгэ. Искривится ли его лицо, станет ли противно, будто его заставляют копаться в мусорке или прикасаться к пищевым отходам…       Не звучало. А словно что-то отбелённое. Сначала нейтральное, а потом в обращение с каждым разом прибавлялось больше и больше тех самых важных слов и более существенной тишины. «Сань Лан».       На очередной грохот, но уже смешанный со звуком стука стекла о что-то глухое, Хуа Чэн автоматически поднялся. Но его выучили наизусть: «Отдыхай, кому говорю! Я справляюсь! Сань Лан, если ты будешь помогать, это не будет ужином для тебя». Можно было поспорить, но он не смел и продолжил глупо вчитываться в одну и ту же строчку, что не может никак осмыслить.       Забавно, он ведь уже был центром чей-то вселенной, но какая колоссальная разница.       Хуа Чэн — действительно третий в семье. Старшая сестра, средний брат и он. До его рождения семья жила в глухой провинции на юге: возможно, их деревню и на карте пометили из жалости к чему-то неназванному, но Сань Лан не знает точно, он не видел, только наслышан о той идеальной и тихой жизни. Как и все люди там, его родители просто продолжали заниматься сельским хозяйством: пахали, засеивали, большую часть года готовились к зиме, продавая что-то из остатков урожая, чтобы были лишние деньги на отрезы ткани и мясо по праздникам. Как все.       Как и все едва ли доучились в старшей школе, повлюблялись друг в друга, представляя как красиво бы они выглядели не в строгой ученической форме, из которой выросли ещё в средних классах, и не за школьными партами с занозами. Поженились с арендованным платьем в аккурат за пару месяцев до родов.       Но это идеалистически пасторальное «как все» дало первую трещину, когда мама понесла девочку. Девочку, а не нормального сына, одним своим рождением испортившую единственную попытку. Одна семья — один ребёнок. Это унизительно, знали бы они раньше, посоветовались бы со старшими, определив пол плода по животу или неожиданным гастрономическим пристрастиям мамы — сразу бы приняли меры.       Родители не следили за беременностью, никак медицински не обследовались и вообще само слово «УЗИ» казалось им чем-то выдуманным и по-злому магическим. Но во вторую попытку, ради которой они готовы были по-честному оплатить все штрафы, лишь бы был мальчик, они не могли так рисковать.       И был мальчик. Мальчик, который родился мёртвым, передушенным пуповиной. Синюшный такой, совсем не тот, кого они ждали с подготовленным благозвучным именем.       И совсем скоро была третья беременность, протекавшая хорошо и спокойно. «Радуйтесь, будет мальчик», — и родители радовались с ещё большим энтузиазмом, почти позабыв о крохотной могилке «первого сына», которую навещали чуть ли не каждый день, плачась, за что им такое горе. Что и говорить о дочери: над ней они тоже плакались, причитая, за что им такое горе.       Но третий — мальчик! Совершенно здоровый! Вот уже с ним получится та семья, какую они так давно хотели: правильную, полную тихого деревенского спокойствия. Когда состарятся, сын бы взял на себя все обязанности по хозяйству, привёл бы в дом очаровательную и аккуратную помощницу-невесту, которая бы их уважала посильнее и родных родителей. Всё было бы как надо и как у всех.       Это прекрасная цель, чтобы сдать в аренду свои небольшие земли и уехать в большой город на заработки, оставив лишний рот родственникам и понабрав кучу кредитов, совсем не зная, что такое процентная ставка или пени. За пару лет выплатить штраф, остервенело берясь за разные подработки и шабашки, шить на заказ, убираться в аптеках и маленьких магазинчиках в ранние утренние часы, а потом вернуться домой и тогда…       «Мамаша, радуйтесь. Всё хорошо. Мальчик совершенно здоровый, крепенький…» — улюлюкала акушерка после ранних родов, пока мама приходила в себя.       А вот и первое: «Ой, блядь, что это за…» Проклятье, да. Уродское, демоническое, конечно, да. Если у человека есть медицинское образование, это совсем не значит, что он не верит в дурные приметы и знаки. Хуа Чэн в курсе, да-да, красный глаз, да-да, «лучше бы ты зародышем выкинулся в сортире», да-да, «всю жизнь испоганил, почему ты вместе с тупой шалавой не сдох», ага, что-то ещё? «Выродок, мразь, ублюдок, позор, позор, позор» — как-то даже слабовато, может, что-то ещё придумаете? «Да ты, ты, ты, надо было тебя придушить сразу же, а ты — неблагодарный кусок дерьма. Ему подарили жизнь, кормят его, одевают. Из-за него влезли в долги, работают как проклятые из-за этой мразоты, а этот паршивый сопляк только плачет и кусается, просто какая же блядская… Лучше бы ты не рождался, вонючий… Да лучше бы тебя вместе с братом заживо закопали. Он был бы таким славным мальчуганом, а ты, ты…» — о, с козырей и долгов, и с того, что должен быть благодарным, раз его такого всё-таки зарегистрировали по-правильному, расплатились, влезая в долги ещё больше, за то, что с таким выродком не могли вернуться в свой дом, потому что это позор, позор, позор, проклятье, проклятье, проклятье, блядское, грязное проклятье, просто чудовище…       На его плечо легла лёгкая рука, щекотно перебирающая пряди на загривке, а перед лицом возникла пластиковая лопатка, которая шла в комплекте с рисоваркой, с гарниром. Хуа Чэн машинально открыл рот и попробовал. — Вкусно? Не склеился, не пересолил? — И короткий поцелуй в висок из-за спины.       Как-то очень давно, ещё не в самые доходные и сытые университетские годы, они с Се Лянем праздновали что-то мелкое, но, очевидно, для них значительное. Например, неожиданный выход на пенсию противной преподавательницы, для которой пару недель не могли найти замену и отвратительные первые пары в понедельник и шестые в субботу отменялись — чем не повод для особенного ужина? И чего-то, что ещё было страшно называть свиданием: вдруг не сбудется. И когда Се Лянь потянутся за своим телефоном, лежащим рядом с тарелкой Хуа Чэна, тот инстинктивно схватился за еду и чуть не пролил на себя целую порцию хулатанга, над которым они корпели полвечера.       Чёртов дикий зверёныш. С чего он вообще решил, что хоть что-то будет иначе.       Но сейчас иначе: — М, всё замечательно и очень вкусно, уже жду не дождусь ужина, — Облизнувшись, Хуа Чэн аккуратно чмокнул костяшки, пока руку не отодвинули, чтобы потрепать по макушке и вернуться к готовке.       Да… В общем, тяжело быть моральной обузой и одновременно разрушившимися родительским миром и мечтами о чём-то «как все». Но всё же мама его любила, прятала от отца, прикрывала, когда тот приходил пьяным и хотел сорвать на ком-то, желательно самом слабом, всё накопившееся презрение к собственной судьбе, передавала перекусы, когда Хуа Чэна запирали в тесном шкафу, лила перекись на ссадины от…       Всё-таки хотя бы она его любила и выбирала его сторону, пусть это и означало только лишний раз нарываться на отца.       Часто готовила ему, а Хуа Чэн любил помогать и давно привык игнорировать непроизвольные грустные взгляды и вздохи в сторону своего глаза. Это мелочи по сравнению с уютным ощущением хоть какой-то замеченности. А к оседавшей печали — что ж, это часть его жизни. Если не злость, так жалость ему и оставалась.       Лучше уж жалость, она не едкая и не саркастичная.       По слухам… Точнее, каким ещё слухам. Иногда к ним приезжали случайные и многочисленные родственники и причитали, грустили, что дочурка не выкарабкалась от какой-то детской болезни, что, впрочем, нисколько не взволновало родителей, охали и ахали, пытались вразумить, чтобы отец с матерью взялись за голову, возвращались, наладили бы уже жизнь и тогда… Но толку-то, всё равно позор позором.       А Хуа Чэн… просто не мог поверить, что могло быть иначе, что и было так, как описывали все эти тётушки, что действительно когда-то родители жили душа в душу, бегали друг за другом, обменивались кривыми записочками, строили планы, как и хотели строить дом побольше, обустраивать его, когда-нибудь накопить на фотоаппарат и завесить дом фотоснимками в рамках… Тогда это, значит, правда дело в нём… Это из-за него…       Это подтвердило и то, что в один день Хуа Чэн вернулся из начальной школы и его не ждали привычные пару часов до возвращения отца в компании матери, вкусный, пусть и дешёвенький горячий обед под какие-то танцевальные мелодии барахлящего радио.       В общем-то ничего не ждало. Мама ушла, ничего не сказав. Без записки, без стикера на двери, без нацарапанной на столе надписи. Никаких её вещей, вообще ничего, кроме, возможно, мелких украшений, что могли куда-то завалиться. Но нет, на столе — обручальное кольцо и бирка из родильного дома, которые вешают на ручки новорождённых. Без имени, потому что новое не придумали, а благозвучное, которое предполагалось для брата, — Хуа Чэну не подходило по рождению.       Хуа Чэн искал хоть что-то ещё, напрашиваясь своими переворачиваниями всего и вся на очередной гнев отца, на попытки утопить, как котёнка в раковине, выкручивания рук до нехорошего хруста, до выбрасывания за шкирку на грязную пожарную лестницу с острыми ступенями… Но лишь бы не решить, что мама с самого начала ему чудилась, лишь бы и правда не думать, что могло быть иначе, что дело настолько в нём, что Хуа Чэн…       Звук вытяжки прекратился, и Сань Лан обнаружил Се Ляня на своих коленках. Наверное, гэгэ его уже звал, судя по тому, что на столе уже всё разложено, просто Хуа Чэн не слышал. Се Лянь протягивал руки вверх, чтобы Хуа Чэн обратил на него внимание и чтобы лёгкими касаниями ослабить напряжённую челюсть. — Что-то Сань Лан совсем задумался… — Его взгляд невольно упал на ещё не потухший экран с, ох, какими знакомыми вкладками браузера. Се Лянь нахмурился. — Тебя что-то беспокоит?       И тогда, перевернув всю крохотную комнату общежития для разнорабочих, Хуа Чэн нашёл небольшую палочку для волос с когда-то выгравированными узорами цветов. Мама давно её не носила, вся потёртая, из-за нервов изгрызенная. Такую с собой не забирают и за таким специально не станут возвращаться.       За таким, всё ясно. Это только потом, когда он уже подрос, Хуа Чэн смог понять, о чём орал отец, называя маму всякими грязными словами, иногда и похуже тех, что доставались самому «гадкому выблядку».       Впрочем, это не сильно помогло, и новый муж оказался не лучше старого. Со своими мерзкими привычками, повадками и не менее распущенными руками. И любовью к дешёвому кофе со сливками в жестяных банках. — Это… Гэгэ, у тебя новая заколка? — Сконцентрировавшись, Хуа Чэн заметил, чем Се Лянь забрал волосы, чтобы они не мешались.       Он же не бредил? Это же не?..       Всё это на самом деле мерещилось? И сейчас, прямо сюда, в квартиру, которую они так долго выбирали, обустраивали, в которой развешали столько рамочек с фотографиями… ворвётся отец, и тогда… — А? Что? — Се Лянь потянулся, чтобы нащупать что-то в своих волосах. — О, нет. Я, видимо, оставил все свои на работе и взял первую попавшуюся из твоих. Ты же не против?       Растерянность, растерянность, растерянность. — Гэгэ, ты… не мог бы снять её?       Хуа Чэн кивнул на собранные волосы, и Се Лянь тут же распустил их, приподнимаясь, отстраняясь и исподтишка заглядывая в глаз.       Иногда и слов не требовалось. Гэгэ не задавал вопросов: ни «зачем?», ни «тебе жалко?» Его лицо не выражало особенной озадаченности и уж тем более страха, что он что-то натворил, и его сейчас стукнут по рукам.       Повисла тишина, но даже под закрытым глазом Хуа Чэн чувствовал, как изучали его реакции. Он глубоко вздохнул. — Только не подумай, я не считаю всегда так. И всё же… — Он замялся, думая, можно ли такое вообще говорить. Но, наверное, нужно, чтобы в темноте под смеженными веками не казалось, что он всё ещё заперт в сыром шкафу. — Можно я выдам драматичную глупость? Мне правда не нравится эта заколка. — И снова пауза, в которую он слышит шорох, похожий на то, как Се Лянь прячет его телефон и заколку за диванные подушки. — На тебе. Она мамина, это из того, что… осталось. — Как будто у него хоть что-то ещё оставалось. Кроме похожего разреза глаз, линии роста волос и их цвета, формы губ и переносицы… Ха, когда отец злился, он заводился ещё сильнее, когда всё-таки обращал взгляд на Хуа Чэна. Обычно ему было банально противно, но когда замечал, что «долгожданный сын» — копия женщины, которая смела защищать какого-то уродца, взвалила на его плечи столько бед и сбежала. Сань Лан… правда не знает, как относиться к этому и к ней. — То есть, я не имею в виду, что ты как-то… или, эм. Тут нет твоей вины, это я, только я виноват. В общем, мама говорила, что любит меня и… всё равно ушла. Нет, то есть, она ведь любила меня, как и любила, эм… этих чокнутых… — Браво, Хуа Чэн, браво, лучшее детсадовское определение за жестокое обращение с детьми, лучше и не придумаешь. — …моего отца и этого другого, ты знаешь. То есть, она любила и меня. И бросила точно так же, как и отца. То есть я ничем не лучше и совсем такой же, как и… И когда заколка на тебе, я просто… не могу не… Прости, я не думаю ничего плохого, не сомневаюсь, просто… не могу не думать об этом. Иногда, не всегда. Я правда не верю, что и ты, и меня… — Получается, он тараторил, потому что, только когда выдохнул, почувствовал это мерзкое чувство подступающего кома и хлюпанья из горла. Это так злило, просто размазня, точно такой же, как и говорили… — Ох, гэгэ, прости, что напугал, я не хотел. Это было лишнее. — Быстро сморгнув, Хуа Чэн продолжил, вставая и направляясь к столу: — Ужин готов? Спасибо, я уже предвкушаю, как будет вкусно. Только от запаха слюнки текут. Это же кальмары с рисом и… дай угадаю, м-м, не подсказывай… карри? И там ещё — тихо, я сам догадаюсь — немного паприки и базилика, да? Это просто гениально, я бы никогда до такого не додумался. Гэгэ так постарался для меня, даже не знаю, чем я такое заслужил. Ты такой, просто такой…       Он уже сидел, вооружившись палочками, и заполнял пространство своей болтовнёй, ожидая, когда Се Лянь к нему присоединится и можно будет спокойно забыть обо всём этом. Но этого не происходило. — Сань Лан. Сань Лан. — И тот умолк, поджимая губы и горбясь, чтобы казаться меньше. — Давай поговорим. — Совершенно не из чего ожидать, что его оставят с этим наедине или примут как что-то само собой разумеющееся. Но всё равно неожиданно уютно чувствовать одну руку, обнимающую за плечи, а другую — ласково массирующую голову. — За ужином. Или после. Или когда будешь готов. — Просяще, но без грусти или жалости. Твёрдо и чётко у самого уха. — Пожалуйста?       Хуа Чэн только лишь кивнул, греясь от того, что Се Лянь сел рядом, держа за запястье, а не напротив. Не глаза в глаза, давая время. И вообще «поговорить» не означало чего-либо конкретного, столько ходов для отступления…       За едой Се Лянь не спрашивал, что случилось, о чём тот думал или, что самое плохое, о чём вспоминал. Только отдалённо праздными вопросами старался разговорить, параллельно перетаскивая в тарелку Хуа Чэна кусочки получше. Например, начинал с того, появилось ли в супермаркете что-то новое, что стоит потом попробовать, может быть, чтобы позвать гостей как-нибудь на выходных или вообще было бы здорово выбраться на пикник…       Не то что бы они какие-то заядлые собиратели купонов и скидок, которые смотрят обзоры на продуктовые новинки разных компаний. Просто…       Сань Лан воспринимал походы по магазинам как развлечение, и Се Лянь не мог этого не понять, пусть и не с первого раза, когда они задержались там на полдня. Беззаботно ходить по рядам или между витринами, даже если это будут отделы с садовой техникой, надувными вырвиглазными бассейнами, удобрениями или хлипкими «одноразовыми» пластиковыми стульями.       Вряд ли в его детстве был другой досуг. Возможно, и этого не было, потому что слоняющиеся бедняки для охранников всегда выглядят подозрительно.       Сейчас такие вылазки могут длиться часами, просто потому что Сань Лана занимает мысль, что что угодно из этого ассортимента он сможет себе позволить и что его не примут за воришку. Что он не услышит: «Ещё на тебя, урода, тратиться». Или скорбно улыбающееся: «Милый, боюсь, нам не поздоровится, если мы что-то возьмём». И вести себя как угодно, без последствий.       Да и у Хуа Чэна-то в детстве сказочный добрый богач никогда не материализовывался на кассе, чтобы исполнить все прихоти. Как будто они у него были, и в организме, после постоянной защитной выработки клеток, оставалось на подобное силы.       Дав попробовать что-то особенно удавшееся со своих палочек, Се Лянь неожиданно чему-то просиял: — Если хочешь, после… Я вспомнил, что там осталось одно мороженое. Будешь?       Се Лянь покупал обычно три порции. Одну себе и две — Хуа Чэну.       Иногда это не срабатывало: Сань Лану становилось совестно, словно он всё тот же вчерашний подросток, почти окативший себя супом, потому что решил, что его вот-вот отнимут и ничего не оставят. В таких случаях приходилось брать по паре каждому. Если излишество, так хотя бы поровну разделять трапезу.       Хотя это нисколько не мешало Хуа Чэну вестись на: «Кажется, в морозилке ещё одно осталось. Хочешь?» И он… хотел.       Даже если Хуа Чэн подсознательно или намеренно не купил ничего сладкого на вечер, наказывал себя за что-то, пришедшее в голову, он всё равно не останется без десерта.       Да, конечно, мама не умела выбирать, разбираться в мужчинах или просто-напросто не вестись на однотипных отбросов, которые только и могут, что отвратительно с ней обращаться, вообще ни во что не ставить…       У Хуа Чэна же с этим никаких проблем. И да, он хотел мороженое.