Хуа Се

      Пока Се Лянь доставал оставленное на «всего десять минуточек» вино из морозилки, он пытался отвлечься от насущной проблемы, занимавшей его полдня. Насущная проблема, да. Серьёзный разговор, который больше нельзя откладывать. Как бы ни хотелось, время пришло и прочее, и прочее, и прочее…       Хотя лучше прилипать и примораживаться тёплыми пальцами к заиндевевшему зелёному стеклу или слегка резаться отошедшей и затвердевшей этикеткой, чем…       Серьёзный разговор, который, как может казаться со стороны, должен был произойти ещё очень и очень давно. Тогда бы было проще, без последствий, ненужных эмоций или ожиданий, просто и объясняюще, всё на корню. Или нет? Или и хорошо, что это так надолго затянулось?.. Должен был ли он что-то сделать раньше, чтобы это прекратить? И почему именно он? Или делать лучше?..       Какие-то винные эксперты говорят, что охлаждать напиток можно только постепенно, унося на пару дней в сухое помещение, подальше от прямых ультрафиолетовых лучей. А лучше того в погреб, потому что вино без погреба не вино. В крайних случаях допустимо морально опускаться до холодильника с отрегулированным повышенным температурным режимом, но только не оскорбляя моральный дух благородного напитка соседством с сырым мясом или, что ещё хуже, с переслащённой виноградной газировкой или сидром.       Другие же эксперты заявляют, что всё это, мягко говоря, чушь собачья. Никакие фруктовые кислоты не портятся при шоковой заморозке, не существует микротрещин стекла, образующихся из-за неравномерного расширения жидкости, подвергаемой термической обработке, что губительно отражается на вкусе, буквально отравляя его ненужной и неестественной «остротой» или же, наоборот, снижая градус брожения. Так что даже сто раз титулованный сомелье не отличит правильно остуженное бордо от замороженного плебейскими способами.       Но все они сходились в одном: подавать к столу красное вино выше комнатной, то есть холоднее 16-17°, — откровенный моветон. Чуть прохладным можно пробовать белое и совсем замёрзшим в специальных ведёрках с расколотым льдом — игристое. К слову, совсем неверно называть все игристые вина шампанским, потому что Шампань лишь часть…       Его мысли об этикетной низости их некоторых привычек ничуть не утихли, когда чья-то наглая и уж точно не манерная рука притянула Се Ляня за талию, развернув и прижав к кухонному столу. Хуа Чэн продолжил напирать, забираясь ладонями под пиджак и ведя ими по обрисованному сорочкой торсу. Его голова крутилась и ластилась, можно подумать, почти не нарочно тыкалась носом и запутывалась в петельке галстука, заставляя чуть вытянуть шею, чтобы губами отыскать на ней хоть какое-то место для поцелуя, неприкрытое плотно застёгнутым воротом. Се Лянь никак не реагировал, хоть и не сопротивлялся. — Гэгэ-гэгэ, ты как будто не здесь. У тебя точно всё хорошо? — Хуа Чэн не отстранился, мягко переложив волосы на другое плечо и переместив свою атаку на ямку за ухом, переходящую в незаинтересованную линию челюсти. И мочка, по его мнению, отличное место для укусов. В ответ даже не дрогнули, а только отрешённо угукнули и одобрительно похлопали по спине. — О чём ты думаешь? — О кризисах в отношениях.       Да, мысли о вине Се Ляня нисколько не отвлекали. Даже в юности эту часть разговоров отца о взрослой жизни и надлежащем поведении в обществе он пропускал мимо ушей.       Если бы Хуа Чэну было чем поперхнуться, он бы поперхнулся. Но силы в укус он случайно вложил больше, чем для простого привлечения внимания.       Се Лянь встрепенулся, инстинктивно дёрнув плечом: — Ай! — Прости-прости-прости. — Первое, что сделал Хуа Чэн, — подул на пострадавшую мочку, а следом стал нервно растирать плечи гэгэ, расправляя оставленные складочки и машинально возвращая узелок галстука, словно не ему резко заехали в челюсть. И словно первоначально нетронутый и идеальный сидящий вид костюма куда важнее, чем гудящая боль в дёснах. В промежутках он бормотал: — А гэгэ думает… о?.. Тогда я, эм, не должен был, прости… Это, наверное, некрасиво… Может, поговорим или… не сейчас?.. Я пойму, если позже… или тебе нужно время…       В новых движениях не было ни толики прошлого ниоткуда вспыхнувшего напора, ни ощутимых потираний бёдрами или вообще переплетений ног. Хуа Чэн и полшага назад сделал, поглядывая боковым зрением и не отрываясь от своего вынужденного, но не принуждённого занятия. В какой-то степени настолько же эмоционального и участливого, но… «концентрации Хуа Чэна» во вдыхаемом воздухе стало ощутимо меньше. Отчего-то Се Лянь почувствовал, что пальцы оттаяли с неприятным покалыванием. — Что? Нет! — Как от посягательства на что-то ценное, что им в сущности и являлось, лишние мысли улетучились. Се Лянь схватил мужа за подбородок, чтобы тот не отводил взгляда — слава небесам, не виноватого — и поняв, что случайно сделал больно, ослабил хватку, мягко проводя большим пальцем по пострадавшей линии челюсти. Однако возмущение никуда не делось. — Почему Сань Лан вообще об этом подумал?!       Не получив ответа на все свои вопросы, Хуа Чэн не выглядел убеждённым. Но более расслабленным — да. Как вдохнуть много-много воздуха и сделать короткий неполный выдох. Если долго находиться в таком состоянии, начнёт болеть голова. — Не то что бы подумал, скорее переживаю, что что-то случилось, но ты молчишь и держишь в себе… И, ну, ты просто сегодня такой задумчивый, но не как когда где-то витаешь или обдумываешь что-то по работе. Никак не реагировал на предложения заехать куда-нибудь и купить что-то готовое на ужин, не отвечал на вопросы, как прошёл твой день, сам ничего не спрашивал. Это ничего, бывают муторные дни… — Представив себя со стороны, Се Ляню стало стыдно. Он так погрузился в мысли, что механически поприветствовал заехавшего за ним Сань Лана и так же механически чмокнул в щёку, когда пригнувшийся муж предлагал что-то чуть большее. Как будто не был рад видеть. Точно так же уже в машине проигнорировал выставленную и протянутую ладонь: Сань Лан так делал обычно, если после тяжёлых дней видел, что нужно утешение, но не нужны слова. Ох… — Но потом внезапно оживился, будто пришло решение в голову, и сказал, что надо одеться официально и что нас ждёт серьёзный разговор… И всё равно был таким загруженным чем-то… Я подумал, ты шутишь и хотел отвлечь, но потом… «кризис в отношениях»… Так что… ты мог иметь в виду…       Се Ляню очень не хотелось слушать продолжение фразы. Но не потому, что страшно об этом подумать, вообразить или вообще просто упоминать. Он — да и они — вполне мог, просто в этом нет никакой необходимости. А бояться — даже не шёпотом — расставания или просто разговоров о нём — как бояться лох-несского чудовища, йети или дяо си гуя, своим длинным языком проталкивающего через уши в мозг подобные дурные мысли.       А потому что главное — благодарность. Благодарность, с которой, не давая договорить, он и притянул к себе Хуа Чэна, глубоким поцелуем и сплетением языков давая сразу лишь часть того, чем же Се Ляня так пытались отвлечь. И чтобы точно отринули всю ерунду, Се Лянь сам переместил одну руку Хуа Чэна себе на талию, а другую — на затылок, слегка поглаживая тыльные стороны ладоней.       И облегчение, потому что печальные и разъедающие чужие мысли перестали казаться такими значительными. К ним они точно неприменимы, Се Лянь и не сомневался, просто хорошо себе об этом напомнить.       Когда они только начинали встречаться, Сань Лан постепенно осознавал всю тяжесть и ответственность «свалившегося на него счастья»… и стал выбирать молчание.       Может, и не постепенно, а это случилось разом? Возможно, в какой-нибудь из дней, когда остался на ночь в прошлой пошарпанной квартике гэгэ и проснулся ранним утром, потому что рука онемела и покалывала от развалившегося и заснувшего на ней Се Ляня… Возможно, тогда на Хуа Чэна обрушилось слишком явственное понимание: их только-только начавшиеся отношения — невероятная удача, то, что с ним ни за что бы не случилось. Но они невероятным чудом случились. И чтобы их сохранить, просто удержать в руках себе неположенное… И поэтому, и для этого… ему ещё больше нужно, следует, требуется, необходимо стать «идеальным». «Самым лучшим из идеальных» — что бы только это ни значило.       Удобным, лишний раз не отсвечивающим своей хуачэновостью, простым, идентичным и просто похожим на…       Его просто вывело из транса той возвышенной влюблённости, которая оказалась взаимной, только нарастающей любовью, к чему Хуа Чэн был не готов.       Возможно, именно тогда Хуа Чэн стал чаще молчать или равносильно этому со всем соглашаться, когда могла только случиться предположительная «стычка». Даже из спора о лучшей освежающей жвачке или предпочтительной фирме чипсов для киноночевки.       Когда не понимал, почему ему не отвечали несколько часов. Когда он сотни раз перечитывал свои простые сообщения, похожие на: Гэгэ, может, я зайду после работы за тобой и прогуляемся? Если захочешь, прямо до того милого ресторанчика <3       Накручивал, ел себя, что что-то, не понимая что, но обязательно делал не так, торопился, давил, надоел, не помог гэгэ найти работу получше… Или, может, Се Ляню не хотелось идти в то место? Или вообще куда-либо идти? И он должен был догадаться? Ему же, вероятно, намекали, а он не понял, да? Или может его просто уже надо оставить в покое, а не всё, просто всё, что делал Хуа Чэн, включая эти доставучие сообщения, набираемыми ужасно холодными пальцами, которые обязательно разонравятся вместе со всем им, когда Се Лянь присмотрится получше…       Пока не получал долгожданный ответ:

Конечно, Сань Лан!!! Я только за!!!

Уже предвкушаю, я такой голодный…

У нас такая запара, прости,

еле отвлёкся, чтобы ответить. ‧º·(˚ ˃̥⌓˂̥)‧º·˚

      Но и на этом его непроговорённая, наглая, просто бессмысленная тревога не заканчивалась. Хотя и приобретала новые оттенки размышлений: должен ли он купить что-то по пути гэгэ для перекуса, боже, а он не переборщил с сердечком, будет ли странно, если он приготовит сам, или гэгэ тошнит от сухомятки с сандвичами, как и от него самого?.. И лишь когда…

Я жутко соскучился

Целую заочно <3<3<3

      …Хуа Чэн выдыхал. Катастрофа миновала.       На время, до очередного раза.       И когда гэгэ просто ничего не хотел после тяжёлой смены на одной из работ с идиотом начальником, на которую Се Лянь устроился до нормального благотворительного офиса, чтобы сводить концы с концами. Или когда… И во всём, просто во всём — Хуа Чэн видел свою вину. Хотя Се Ляня все эти бытовые вещи мало и волновали, да и вообще всё было прекрасно и лучше, чем он сам мог представлять, просто идеально.       Но Хуа Чэн молчал и считал, что не соответствовал тому эталону человека, заслуживающего просыпаться по утрам с согретыми от ночного неосознанного, но доверительного переплетения ногами. В своих глазах он не был и человеком, который действительно мог бы рассчитывать на такую дарованную благосклонность и о, боже, правда взаимные чувства, потирания носами, приветственные или дурашливые улыбки, потому что…       Очень много «потому что». Потому что не любил, как гэгэ, такой крепкий, кислый и горький одновременно кофе. Потому что мог высказать своё мнение по какому-то вопросу раньше, чем Се Лянь, а мнения не совпали, а значит… Потому что, не подумав, что сказанное может расстроить или заставить волноваться, ляпнул о своём страхе за выпускной проект, который тоже, боже-боже-боже, такой неидеальный, такой не самый… Или, не стыдясь как должен был бы, не притворился, что знает, о чём идёт речь, когда Се Лянь говорил о дорогом снеке из своего детства, который давно вышел из производства.       Потому что не мог предугадывать, каким ему надо быть.       Надо быть идеальным. Таким, как Се Лянь, не давящийся и не изображавший наслаждение от противного двойного эспрессо.       Потому что он понимал, что значит любить Се Ляня, но совсем не понимал, как можно любить его самого, если в нём нет и частички Се Ляня.       И да, Хуа Чэн боялся ссор, разногласий и «серьёзных разговоров» как огня, поэтому молчал.       И всё это до череды долгих, часто бессмысленных разговоров, иногда и не только словами, сводящихся к: — Спасибо, что доверился. — Спасибо, что позволил довериться.       А дальше, сейчас Хуа Чэн не стал искать, в чём же провинился, не припоминал все свои слова, действия, взгляды — или того, что, возможно, должен был сделать, но не сделал, потому что он такой, а не… — и не находил таких поводов. Не проглатывал, о чём думал и что беспокоило, а спрашивал и целовал в ответ, стискивая мужа выставленными им руками.       Се Лянь правда благодарен и очень горд. — Сань Лан. Если я когда-нибудь предложу то, о чём ты подумал… — Когда Се Лянь слегка отстранился, руки всё так же лежали на своих местах. И Хуа Чэн не выражал ничего, кроме вопроса. — Знай, что это не я. Меня подменили. Мой мозг заражён вредоносным паразитом или выкрали инопланетяне. Или просто скажи: «Нет». Уговор? — Я бы всё-таки не хотел, чтобы тебя крали инопланетяне, но хорошо.       Хохотнув Хуа Чэн с большей лёгкостью стал покрывать нижнюю часть лица поцелуями, впутал пальцы в волосы, слегка массируя основание шеи, а другой рукой поглаживал бок и, как в первый раз, до комичного чуть вздрагивал, подскакивая пальцами на довольно резком изгибе талии, переходившем в бедро.       Как бы Се Лянь ни был горд, нельзя делать из этого просто шутку. — И я должен извиниться. Надо было рассказать тебе сразу. Просто меня это правда расстроило, и я слишком увлёкся. А в итоге расстроил и тебя, прости, пожалуйста.       Хуа Чэн замер, и его губы остановились в коротком расстоянии от шеи с выступившей венкой. — Ладно?.. Но всё-таки что-то расстроило, да? У тебя точно всё хорошо? — Се Лянь кожей чувствовал, как тот отвечал. И обеспокоенную паузу тоже. — И у нас?.. — Да и да! — Звучало крайне убедительно, без примесей, поэтому не стоило и удивляться, что последовал укус. Вот и Се Лянь не удивился и не стал ёрничать. — Только без следов, пожалуйста. — Разочарованное и извиняющееся влажное зализывание — тоже далеко не сюрприз. — Сань Лан, наши лучшие друзья расстаются. Цинсюань попросил с ним поговорить вечером, чтобы «всё взвесить».       На этот раз Хуа Чэн не останавливался, и Се Лянь еле успел выставить назад для опоры руки, когда его поясницу прогнули над столешницей. Теперь, чтобы терзать шею, Хуа Чэну приходилось тянуться и нависать, но его всё — тем более вынужденное тесное трение ширинками — более чем устраивало. — Ох… Опять? — Хуа Чэн оставлял в себе капельку сдержанности или просто не мог решить, собирался ли он раздевать или будет их дразнить до последнего. Но после небольшой заминки, вероятно, оставшейся красными отпечатками пальцев на боках даже сквозь сорочку, продолжил вести череду мелких и сухих поцелуев ниже, больше обозначая присутствие, пусть и через ткань. Сухих, ага, всё-таки раздевать не собирался, хотя и довольно злостно перетащил зубами галстук куда-то Се Ляню за спину. — Гэгэ, почему ты забиваешь голову такими пустяками? — Спустив до локтей мешающий ему пиджак, Хуа Чэн вернулся выше, чтобы впиться зубами в плечо, пока пальцы по-хамски щекотали и слегка царапали кожу, пролезая через пространство между пуговиц или аккуратно, прощупывая почву, залезали под пояс брюк. Хоть он и нашёл способ вгрызться без видимых под пиджаком следов, Хуа Чэн всё равно недовольно бурчал: — Не Цинсюань, а противный наночервь, влезший моему А-Ляню в голову со своим бредом. Нет, ну просто паразит. — А теперь лицо спускалось ниже… Надо сказать, что одежда совсем не помеха. Даже сквозь неё Се Лянь чувствовал, как точно задевались все его эрогенные места. А когда Хуа Чэн нарочно потёрся сережкой с шипом по вставшему соску, гэгэ едва сдержал всхлип. — Раз уж на то пошло, пусть расстаются. Только давай они не будут нас делить, и мы просто оставим себе Цинсюаня. Он хотя бы умеет разговаривать, дарит не бесполезные подарки и от него не несёт могилой.       Честно, Се Ляню уже было сложно концентрироваться на том большом деле по спасению Цинсюаня, что сегодня запланировал, как и на вообще «серьёзном разговоре». Если бы Сань Лан догадался по-настоящему отвлечь от беспокоящего, мог бы ещё в машине переместить руку на бедро, а потом выше, выше и чуть правее…       Но Се Ляня хватило задвинуть выставленные бокалы для вина вместе бутылкой куда подальше, когда Хуа Чэн, так же повсюду ощупывая и со всем восхитительным нажимом удерживая на месте, медленно и наглядно спустился на колени. — Неужели тебе совсем плевать на их чувства? — Пуговичка на ширинке поддалась, и Се Ляню пришлось опереться на плечи, чтобы увещевательно предупредить: — Сань Лан. Цинсюань уже скоро обещал прийти.       На самом деле, Хуа Чэну не плевать. Он много раз сам предлагал и звал на двойные свидания, выслушивал Ши Цинсюаня, утешал, обещал и вразумлял «вечно угрюмого страдальца, не видящего своего будущего под носом». И выпытывал информацию, мнения, да и разговоры о чувствах из Хэ Сюаня, чтобы быть уверенным и спокойным, что тот не играется с чужим сердцем. И во всём убедившись, в отличие от гэгэ, приходил к тому, что лезть не стоит: «Сами разберутся, если им вообще это не нравится».       И ещё терпение Хуа Чэна хоть и велико, далеко не бесконечно — за пуговичкой поддалась и молния. — Гэгэ-э-э, это займёт всего пять минут. — При всех вводных взгляд снизу вверх не должен быть таким просяще жалостливым. Но сколько-сколько? Се Лянь уже настолько плохо выглядел?! — А потом я снова стану клёвым парнем, хорошим и отзывчивым другом, лучшим носовым платочком и превосходной жилеткой для чужих соплей.       Как аккуратный муж, Хуа Чэн перебежками то приспускал брюки, то закатывал сорочку повыше во избежание потери презентабельного вида. Как же Се Лянь потрясающ, — то есть ещё более потрясающ, но вообще он всегда, ох, чёрт… — когда надевает чёрную и строгую одежду, подчёркивающую каждую минуту в тренажёрном зале и каждый день долгого спортивного прошлого.       Довольно широкие плечи, что кажутся ещё значительнее, когда так зажаты мнимым отпором и спущенным, свалявшимся в кашу с комками на предплечьях пиджаком. Целый холмик вздымающихся, что вызывало отдельную довольную улыбку, грудных мышц, ещё немного, и при каждом глубоком вдохе пуговицы бы расходились. Брюки всегда с посадкой чуть выше, чем это принято в классическом мужском костюме, штанины довольно широкие и прямые — тоже классика. Но если чуть сжать… Но то, как тело под ними поддавалось и отдавало свои настоящие очертания, умопомрачительные перекаты… Хуа Чэн вёл руками. Сначала икры, которые становились чуть крепче и рельефнее с каждым годом, потому что гэгэ всё чаще и чаще приставал на цыпочки, чтобы первому дотянуться и поцеловать. Это незаметное изменение, тайное для всех, кроме Хуа Чэна, знание, которое каждый раз приводило его в исступлённый восторг. И дальше от колен всё шире и, если хорошо постараться, мягче, податливее. Вести и вести, кружа возвращаться, опоясывать, чтобы потом споткнуться о препятствие тазовых косточек и по таким близким к правде ощущениям упасть в пропасть — переход к узкой крепкой талии. И это — совсем не классика, а что-то единственное в своём роде, уникальное.       Вот бы гэгэ ещё надел те свои декоративные подтяжки из жемчужных нитей… Бусины всегда холодные, нитку из них можно было бы накинуть Хуа Чэну на шею, чтобы тянуть, приближать, управлять, показывать, как хочется. Или же ею обмотать сам ствол, чтобы, играясь с разницей температур и перекатывая языком, наконец взять его в рот… — Я тебя не видел таким… — Хуа Чэн точно помнил, когда это было. Заминка обусловлена тем, что он пытался отделить реальность от своих фантазий. Он приблизился, потираясь щекой о живот и резинку белья. — …с презентации в музее. — И снова этот жалостливый взгляд и мелкие поцелуи ниже пупка с таким ощутимым давлением подбородка о полувставшее достоинство. — Пять минут и ничего большего, обещаю… — С презентации, да. И я не верю во «всего пять минут и ничего большего» тоже с презентации. — Последовал долгий обиженный укус там же. Хуа Чэн, видимо, собирался руками так и вклиниваться в бока и прижимать к столешнице. Но всё равно в том, как он медленно, останавливаясь на присасывания и зализывания, старался подспускать бельё зубами… слишком много того, что Се Лянь не сможет стерпеть так просто. Как и не сможет по-человечески оттолкнуть. — Сань Лан, п-пожалуйста, стой. — Ох, мычать в кожу так близко к… явно-явно лишнее… — Просто я не могу понять, что Хэ Сюань такого натворил, что «разбил сердце». Цинсюань сильно расстроен. — Предвосхищая ироничный вопрос: — Больше обычного. Не так, как обычно. На этот раз, кажется, серьёзно. У них же всё было хорошо, они даже отпуск планировали. Тебе Цинсюань жаловался до этого? — Лучше бы ответил, а не покачал головой, что больше походило на очередное потирание. — В-вот и м-мне нет.       Всё-таки, как муж, который уважает чувства своего партнёра, Хуа Чэн остановился и на время стёр пелену в глазу. — Хорошо, может, и хорошо, но это всё ещё Хэ Сюань. Одному богу известно, что творится в его готской башке. Тем более, он уже не маленький, пусть сам понимает, что ему нужно и несёт за свои решения ответственность. — Остановка как началась, так и закончилась. Хуа Чэн переместил руки ниже, чтобы спустить уже, чёрт возьми, бельё и звучно провёл языком по кромке зубов, набирая в рот побольше слюны, но… — Ну вот, теперь я тоже думаю о Хэ Сюане. Почему гэгэ так жесток со мной.       Насущная проблема в лице Ши Цинсюаня забарабанила во входную дверь. Раз звонок игнорировался, по-видимому, случилось что-то действительно ужасающее. Се Лянь мигом всполошился, чуть снова не ударяя Хуа Чэна, и хотел было направиться встретить разбитого друга, но его удержали за бёдра. — Гэгэ-э-э. Давай притворимся, что нас нет дома. Я буду тихо, честно-пречестно.       Он-то может быть, а Се Лянь в себе не уверен, если это продолжится ещё хотя бы минуту. — Сань Лан. — Неужели гэгэ совсем не хочет?       Ох, ну как он не понимал? Точнее… всё он понимал, но чего-то добивался всеми своими слишком явными попытками прижать к столешнице покрепче, а то и усадить… — Гэгэ хочет. Но гэгэ захочет-захочет, если Сань Лан мне поможет в одном очень важном деле.       Хуа Чэн оскорблённо надул губы и на прощанье чмокнул очертание взмокшего члена сквозь ткань, который от него так быстро прятали, застёгиваясь и заправляя рубашку. — Я буквально этим и хотел заниматься. — Не придуривайся. — Его наконец отпустили, и Се Лянь ожидал, что Сань Лан последует за ним. — Милый, ну же, вставай. — Ну уж нет, я так и останусь. — Хуа Чэн показательно завозился на месте так, что колени поелозили по полу. М, что же это должно было напоминать? — Раз он нам всё испортил, пусть видит, как выглядит брошенный, покинутый единственной, чистейшей любовью всей своей жизни муж с растоптанным сердцем. В назидание.       Хорошо, Се Лянь понял. Пришлось грозно скрестить руки на груди, откашляться и игнорировать мелкую дрожь вдоль позвоночника, чтобы придать голосу строгости: — В последнее время мне кажется, Сань Лан был недостаточно усерден и, что особенно больно понимать этому гэгэ, до сих пор путает венгерский сецессион с каталонским модерном. Думаю, А-Чэну-диди не помешало бы поработать над дисциплиной. Может, новый урок или… Или в случае моего диди будет более эффективно, хм… наказание? Как считаешь?       Сань Лан чертыхнулся и послушно встал, отряхиваясь и приводя уже себя в порядок. — Вот зачем я только рассказал тебе об этом… — Я бы и так догадался, пошли. — И всё равно промедление. — Сань Лан? — Тут надо подготовить всё ко встрече. Достать что-то на закуску, может, ещё немного остудить вино…       И это означало, что Хуа Чэну нужно ещё какое-то время побыть за высоким столом, чтобы предстать перед гостем действительно прилично, а не просто… с явно топорщащимся…       Хорошо, ладно, хорошо. Се Ляню лучше не думать об этом, как и о более — так только кажется из-за очевидного — узких штанах, чуть поблёскивающей гладкой ткани, по которой так и хотелось провести руками, останавливаясь на… небрежно накинутом и застёгнутом на все пуговицы жилете, хотя по правилам приличия последняя всегда должна быть расстёгнута… Но от того его ноги казались только длиннее, что Се Лянь невольно представил их закинутыми, обвивающими, открывающими вид на что-то — всё — слишком аппетитное…       Так, лучше не думать, а просто тяжело сглотнуть и натянуть — боже, это слово тоже было лишнее — дружественную улыбку. Насущная проблема, серьёзный разговор, ага, верно.       Едва открылась дверь, Цинсюань быстро прошёл в гостиную и, не здороваясь, плюхнулся на диван, сразу присасываясь к своей полупустой бутылке. — Эй, привет? — Сань Лан оглядел весь этот помятый, пыльный от не одной остановки в барах и круглосуточных магазинчиках вид Цинсюаня, просто кричащий, что бутылка была не первая, и потянулся к третьему бокалу, чтобы убрать его в шкаф. — Думаю, тебе хватит, и это не понадобится. — Оставь!       Хуа Чэн, конечно, его не послушал, но всё же снова сузил глаз. И следом убрал одно из двух вин повыше. — О, ты связно разговариваешь, не всё потеряно. — Смейся сколько хочешь. — Так непривычно не слышать и намёка на «ничего страшного, всё будет хорошо». — Это не сделает мне ещё хуже.       Под протяжное «у» от Хуа Чэна, Се Лянь присел рядом, соблюдая дистанцию и давая Цинсюаню выбор, использовать его как подушку для внезапного битья или же жилетку для слёз, и вкрадчиво начал: — Цинсюань. Мы твои друзья, и хотели бы тебе помочь. — В его голосе был небольшой, слышный только Хуа Чэну, акцент на «мы», чтобы сразу пресечь все хриплые возмущения за кухонным островком. — Но не только разобраться в своих чувствах, но и хоть сколько-нибудь дать тебе возможность не так остро быть причастным к проблеме. Поэтому…       Ши Цинсюань фыркнул, отхлебнув ещё пару глотков из горла. Даже если бы посуда была предложена, он бы её проигнорировал. — Угу, спасибо, вы и так слишком сладкие для меня сегодня.       Се Лянь предпочёл пропустить расстроенный выпад мимо ушей, хотя и не понимал, чем уже они успели произвести такое впечатление. — …Поэтому я подумал, что будет забавно, если сегодня мы не просто напьёмся, а сыграем в игру. — В другой ситуации, Се Лянь уверен, Цинсюань бы уже заинтересованно на него поглядывал, но сейчас ни чёрточки жизни и пустой взгляд в никуда… Что вообще такого натворил Хэ Сюань?! — Представь, что мы с Сань Ланом судебные представители по… — Он хотел бы сказать по «бракоразводному процессу», но вовремя остановился. Нежелание брака — причина прошлого «зализывания ран алкоголем». — …отношениям, и наша задача — докопаться до истины и взвешенно разобрать всё дело. Я буду представлять тебя, а Сань Лан — Хэ Сюаня. Ты согласен?       До этого не подававший признаков присутствия и вообще нисколько не удивлённый причиной официального маскарада, Хуа Чэн недовольно подал голос, звеня тарелками с чем-то, подходящим — на их вкус — к вину. Оливки — ещё куда не шло, но острые чипсы — это уже за гранью. — Так, стоп. Почему я представляю Хэ Сюаня?       Хуа Чэн прекрасно знал, что в этот период их расставаний-отношений-расставаний, он — лучший друг Хэ Сюаня. Ничего личного, любимый, просто жребий.       Цинсюань хмыкнул носом, залезая на диван с ногами и обхватывая колени, слегка покачиваясь и говоря куда-то вниз: — Потому что ты больше на него похож, чем Се-Сюн… — За громким хлопком дверцей холодильника Хуа Чэн весьма успешно скрыл тихое бухтение: «Замечательно, мало того что! Так меня ещё и оскорбляют в собственном доме, просто великолепно». Се Ляню жутко захотелось потрепать его по макушке, а может быть… и не только по ней… — И тебе будет проще понять, почему… — И вот теперь эхо из-под колен отдавало скрипом и всхлипом. — Се-Сюн, ну почему он? Я не понимаю, всё, я-я всё ему, как ему лучше, а он, он — просто почему? Ну почему? — Потому что мой подопечный — идиот. — Сань Лан достал из ближайшего ящика молоточек для мяса и стукнул им по ладони, звонко ударяясь о россыпь колец, которых… до этого не было? Се Лянь бы запомнил. — Дело закрыто. — Господин Хуа Се… — Се Лянь подумал, что, если Хуа Чэн просто хотел выгнать друга, чтобы… пусть старается поизящнее. И господин Хуа Се его прекрасно понял, осторожно засунув молоточек обратно. — …имеет в виду, что его подопечный просто мог совершить глупость и также не смог её объяснить, чтобы не задеть ваши чувства, господин Ши. — Да, простите мою вспыльчивость и спасибо, господин Хуа Се. — Широко и хищно улыбаясь, Хуа Чэн кивнул Се Ляню в сторону живота с расстегнувшейся пуговицей рубашки, из-под которой отлично виднелся оставленный засос. Это определённо та игра, которую можно вести вдвоём. Се Лянь быстро застегнулся. — Господин Хэ — в последнюю очередь человек слова. Ему не очень-то свойственно понимать свои чувства и уже тем более верно обличать их в слова. Обычно ему проще даются действия, жесты, поступки… — Ага, конечно. — Цинсюань отрешённо буркнул. Ну… он хотя бы слушал, что ему говорят. — И поэтому, когда я попросил заказать пиццу нам на вечер, он купил только с морепродуктами.       Повисла пауза, заполняемая только неровным дыханием обладателя разбитого сердца. В смысле обладателя разбитого сердца по мнению хотя бы двух людей в комнате, а не только Хуа Чэна.       Се Ляню пришлось насильно отлепить взгляд от мужа со слегка раскрасневшимися от недавнего щеками... лениво, но демонстративно сначала собирающего волосы в кулак в высокий хвост, но всё же передумавшего и оставившего их опасть на плечи каскадом… Потом закатывающего рукава и запрокинувшего голову с открытым воротом и выдающимся кадыком, чтобы… пальцем пройти этот путь от голых ключиц до призывно распахнутых губ и… подкинуть оливку и шумно её проглотить со всеми этим соблазнительными движениями гортани. Понятно, это Се Лянь должен выгнать: господин Хуа Се очень грязно решает дела.       Он тихо продолжил, хотя голос был такой, словно мыслями он точно не заказывает пиццу. — И вы… из-за этого поссорились? — Конечно, нет! — Цинсюань ударил кулаками по дивану. Он хоть и был подавлен, предугадывать, как Хуа Чэн отреагирует, если его драгоценного мужа будут использовать для битья — себе дороже. — Но как вы не понимаете! Он купил только себе! Я такие даже не ем!       Хуа Чэн уже поставил закуски на столик, протягивая одну тарелочку с зеленоватыми чипсами Се Ляню: — Держи, тут только с васаби. — Он быстро чмокнул мужа в щёку и слегка наклонил голову, чтобы постучать указательным пальцем уже по своей щеке — и Хуа Чэн получил желаемое от даже на секунду не задумавшегося Се Ляня. И когда Сань Лан уселся рядом в кресло, их руки естественно потянулись друг к другу, чтобы переплестись пальцами. Цинсюань очень громко вздохнул. — Прости, я тут бессилен. Это клинический случай. — Хватка в его ладони усилилась до вонзившихся ногтей, он чуть не зашипел. — Ладно, эм… Допустим… Господин Ши, думаю, возникло недоразумение. Э-э, вы часто задариваете господина Хэ едой, да и вообще занимаетесь покупками. И возможно, вам свойственно покупать то, что нравится господину Хэ. Исходя из этого мой подопечный мог решить, что и вам нравится такая пицца.       Цинсюань вылез из своего шалашика рук с какой-то надеждой, и он ждал, не понимая, чего конкретно, но ещё каких-то слов о Хэ-Сюне, просто потому что ему это всегда было нужно. — Спасибо за объяснения, господин Хуа Се. — Се Лянь загорелся и, быстро склонившись к мужу, шепнул ему: «Умничка, Сань Лан!» — Рад быть полезным, господин Хуа Се. — Хуа Чэн подтянул их руки ближе, чтобы поцеловать костяшки гэгэ.       Неожиданно это сделало сильно хуже и разрушило пусть маленький, но прогресс. — Эй, хватит! Пожалуйста, я не хочу умирать от зависти на вашем диване. — Да, потому что это отличное место, чтобы умирать от чего-то другого. Цинсюань отвернулся, прикрыв уши руками. Они аж побелели, как сильно он давил. — Ну же, не станете меня добивать? Не слышу всех этих ваших поцелуйчиков, смешочков и игр «бессовестный искуситель и сгорающий от желания недотрога». Я готов, не жалейте!       Се Лянь до звёзд перед глазами зажмурился, а Хуа Чэн усмехнулся: — Мы ничего не можем с собой поделать. — Далее его тон звучал, как будто он уже всё понимающему подростку рассказывал о тычинках и… ну, тоже тычинках, получается. — Понимаешь, это выходит само собой, потому что…       Логическая цепочка Цинсюаня быстро пришла к последнему звену: «Хэ-Сюн точно меня не любит». И ему оставалось только глотать слёзы и несчастно стонать, утыкаясь в подушку.       Обнимая друга за плечи, Се Лянь решил быстро сменить тему. Игра должна была помочь: по крайней мере, можно попробовать забить Цинсюаню голову бессмысленными формулировками, чтобы в ней не оставалось места истошному: «И никогда-а-а не полюби-и-ит». — Господин Ши. Как вашему представителю, мне необходимо видеть всю ситуацию целиком, чтобы грамотно простроить линию обвинения и учесть все стороны процесса. По объективным причинам я не могу в полной мере полагаться на представителя другой стороны… — Хуа Чэн склонил голову набок и так прищурился, что на него пришлось неодобрительно зыркнуть. — …как и опираться лишь на собственные предположения и домыслы. Тем более, в отсутствие другого участника процесса. Я должен уточнить осведомлённость обвиняемой вами стороны с материалами дела, выдвигаемыми вами обвинениями, деталями обострившейся ситуации, что привели вас… — Гэгэ, ты очень громко к чему-то клонишь, — хохотнув в кулак, перебил Хуа Чэн.       Представитель господина Ши невозмутимо продолжил, чеканя голос на полтона громче: — …Прошу вас быть искренним со мной и ничего не утаивать. В том числе, и свои мотивы, приведшие вас в зал разбирательств. Это необходимо во избежание процессуальных казусов… — Хуа Чэн, небрежно откинувшийся в кресле и закинувший ноги на стол, отчего ткань натянулась, показывая всё, что Се Лянь вообще-то и так прекрасно знает, но не прочь лишний раз порассматривать… Хуа Чэн, расстегнувший жилетку и пару пуговиц у ворота рубашки, ещё и лениво, незаинтересованно, набирающий что-то в телефоне со своим непроницаемо красивым всем — сам по себе процессуальный казус, от которого пришлось неуютно повозиться на месте. — …и других отягчающих следствие факторов.       Лицо Ши Цинсюаня выражало очень значительное: «А?» Се Лянь вздохнул. — Хэ Сюань вообще в курсе, что вы поссорились? — Конечно, в курсе! Мы не разговариваем!       Это не показатель, и всем, кто знает Хэ Сюаня, это очевидно. Хуа Чэн не смотря нашёл руку Се Ляня и вернул её на положенное место в своей, поднял взгляд от экрана, как будто сравнивая Цинсюаня с тем, что он там увидел: — Господин Ши, думаю, мне для объяснения позиции моего подопечного более всего необходима ваша трактовка случившейся конфликтной ситуации. — Сразу перебивая что-либо со стороны Цинсюаня, он тяжело вздохнул. — Пожалуйста, только факты без вашей эмоциональной оценки. При всём моём уважении к вам, это мало поможет нам докопаться до сути.       Ах, да. Се Лянь тоже не в курсе, а «разбил сердце» — не очень-то информативно.       Хотел было Цинсюань набрать побольше воздуха в лёгкие, чтобы посвятить во все тонкости персональной трагедии, его взгляд невольно прилип к соединённым ладоням, на которых они, не задумываясь, ещё и по очереди вырисовывали что-то большими пальцами. Не спрашивая разрешения, как у себя дома, он просто пошёл за спрятанной от него бутылкой на кухню. — Отсюда вас хотя бы не видно. — Под быстрый укор Хуа Чэна, Цинсюань, цокнув, налил вино в бокал, а не стал пить из горла. — Сколько вас помню, вы вели себя как два слипшихся пельмешка. Пусть со своими драматичными: «Ах, он меня никогда не полюбит, что же мне делать?!», «Сань Лан!», «Гэгэ!» и «О, боже, он такой замечательный, я просто недостоин!» И всё равно — слипшиеся. — Сегодня концентрация Хэ Сюаня в нём слишком низка, поэтому Цинсюань не стал, пусть и в шутку, подносить два пальца ко рту, будто его тошнит от приторности. Цинсюаня никогда от них не тошнило! Он хотел также надрывно выпить залпом, но слов оказалось больше, поэтому Цинсюань затараторил: — Вы просто два кусочка пазла, которые идеально подходят друг другу. Нет, вы два пазла, которые на заводе даже не до конца разрезали. Грани видно, но на деле — снова слипшиеся. Вам не трудно любить, вы просто созданы друг для друга. — Но вино не могло так долго ждать, его нужно было осушить. — Не подумайте, я рад за вас, ребятки. Но не сейчас. Сейчас я в своей завистливой эре растоптанного сердца.       Не сговариваясь, Се Лянь с Хуа Чэном засмеялись. Цинсюань решил не смотреть на них, чтобы не видеть вот эти снисходительные мягкие взгляды, которые определённо там должны были быть. — Ну вот, вы даже смеётесь надо мной синхронно. — Прости-прости, не над тобой. Просто «созданы» — очень громкое слово, — ответил Се Лянь, пытаясь совладать с голосом, откидываясь на спинку дивана.       По сути они согласны и со словом, но это не значит, что Цинсюаню это сделало бы легче. — Да и к тому же ты сам сказал о наших «Я не стою даже его мизинца, навсегда останусь таким, умру несчастным и одиноким». — Хуа Чэн встал, быстро чмокнув мужа и спросив, будет ли тот вино. Получив кивок, он продолжил: — С этим нужно пытаться бороться, чтобы прийти к тому, что есть сейчас. И это не самый быстрый и простой путь.       Цинсюаню не очень-то хотелось отдавать бутылку, но он поддался: всё-таки противостоять Хуа Чэну может только один человек, и это явно не он. Ему оставалось только гипнотизировать действия Хуа Чэна, отмерявшего бордо по неизвестной ему логике. А логика довольно простая: он просто вспоминал, давно ли Се Лянь ел и сколько сейчас у него чипсов, всё-таки гэгэ слишком восприимчив к алкоголю. — Например, раньше я бы обязательно расстроился, если бы гэгэ захотел выпить, а я нет. Или наоборот, не суть важно. — Хуа Чэн открывал виноградную газировку, которую только что достал из холодильника, с характерным шипением и крохотными брызгами на рубашке, что Се Лянь видел, но предусмотрительно не замечал, как и покрасневший от холодной жестянки губы. Хуа Чэн не налил себе, потому что не хотел или потому что решил, что после хорошо бы самому отвезти Цинсюаня — тоже не суть важно. — Сейчас это не играет никакой роли. А тогда и такая мелочь заставила бы меня сомневаться, расстроила, потому что я не соответствую. И из-за этого мы и не ведём себя как «слипшиеся пельмешки», как ты выразился и как мне всегда хотелось. — Отдав мужу бокал с театральным грациозным поклоном, Сань Лан улёгся рядом, положив голову Се Ляню на колени. — И гэгэ тоже, потому что я бы давился и терпел. — Да. А ещё тогда я совсем не пил и согласился бы на предложение, только потому что не хотел бы отказывать Сань Лану. — Он чуть привстал, чтобы Хуа Чэн перестал возиться и лёг поудобнее, а также выправил его волосы, чтобы они противно не тянулись. — Так могло быть во всём, не только в каких-то мелочах. И да, это долгий путь, который даже не всегда помогает не скатываться к прошлому поведению временами.       Это не отменяет факта, что сейчас они делают всё в тандеме. А Цинсюаня интересовало его «сейчас», а не «возможно, когда-нибудь потом». Почти до капризного топота ногой. — Конечно, легко такое говорить, когда вы образцовые и сказочные «те самые», которым суждено успешно проскочить все притирки. — И снова этот терпеливо-родительский смешок, заглушающий истеричное бульканье вина до краёв. — Да что опять? — Ты просто так говоришь, будто этого достаточно. — Удивительно, но весь этот раскрепощённый костюм-тройка именно сейчас перестал казаться Се Ляню соблазнительным, а скорее — обаятельным. Боже, они как старики, умилившиеся общему прошлому. Не совсем осознанно, но задумчиво Се Лянь наматывал прядь волос мужа на палец. — Даже если бы я признался Сань Лану в чувствах сразу, как начал их осознавать, не факт, что всё бы сложилось так же, как сейчас. — Конечно, — подхватил Сань Лан, — потому что я бы умер от счастья на месте и не с кем было бы ничего складывать.       Хуа Чэн получил щелчок по виску. В целом, вполне заслуженно. — Ладно, не самый удачный пример.       Чтобы в паузу Цинсюань не закопал себя целиком сравнениями с ними, Хуа Чэн продолжил тему: — А вообще у меня никогда не было представлений о «том самом». Как там говорят? Типаж внешности, обязательно голубые глаза, определённый рост и размер ноги? Мне это казалось ужасно слащавым и сопливым бредом для наивных детей, удобной сказочкой, чтобы утешать неудачников, которые ни к кому себя не пристроили. — Так как чипсы остались на столике, и теперь Се Ляню неудобно за ними тянуться, Хуа Чэн достал пару ломтиков и, не глядя, поднёс их ко рту гэгэ. В целом, газировка стояла где-то у Се Ляня рядом, чтобы при случае самому попоить. — А потом случился А-Лянь, и взгляды сами собой поменялись без лишних вопросов. Если надо было бы ещё в этом «убеждаться», значит, и не надо было бы убеждаться.       Друг отвлёкся от сканирования холодильника в поисках чего покрепче и с надеждой уставился на Се Ляня — всё-таки он более компетентен в этом вопросе, хотя бы потому что у него формально были свидания с другими людьми. Пусть насильные и в подростковом возрасте. — Ну а я просто когда-то думал, что «тот самый» — это очень страшно. Как вообще другие это понимают? Нельзя же так просто выбрать то, что никогда не закончится! — Это так мило, что Се Лянь думал в категориях «раз и навсегда». Хуа Чэн не мог не заглядеться, как двигался подбородок, пока муж говорил. — Но с Сань Ланом эти переживания стали такими несущественными, у меня никогда не появлялось страха, что это закончится — только желание, чтобы не заканчивалось. — Он переместил прядь волос Хуа Чэна ему над губой. Какой же у Се Ляня серьёзный усатый кот, недовольный, что его не гладят. — Тем более, когда мы вместе, если мыслить прагматично, господин Ши, у меня каждый день есть возможность убеждаться, что А-Чэн — тот самый. Одни плюсы. Вот, каждый день в этом и убеждаюсь.       Видимо, Хуа Чэн очень хорошо понял задачу «отвлечь друга» или ему было крайне важно отметить, проговорить все эти вещи, поэтому: — Да, господин Ши, сказать, что мы подходим друг другу только из-за «той-самости», точно так же, как и утверждать, что всё это — совпадающие языки любви. Такая же чушь. Иногда гэгэ, как и мне, как и всем людям, хочется внимания: расспросов об ужасно невежливой бариста или предугадывающих приездов в офис, чтобы занести забытый из-за завала на работе обед. Иногда просто чтобы я мельтешил где-то на фоне и подбадривал, сто раз повторяя «молодчинка» и «люблю». Иногда гэгэ нужны нежные прикосновения и долгие объятия или же, наоборот, чтобы он мог сильно, не жалея меня… — Се Лянь быстро понял, чем должна закончиться фраза, поэтому поднёс ладонь к бесстыдным губам. Но Хуа Чэн, приподняв бровь, исправился быстрее: — Так что, тут не угадаешь. Да и, как мне кажется, вы, господин Ши, до ссоры не очень-то сомневались, что мой подопечный — ваш «тот самый».       Цинсюаня это не убедило, но он отвлёкся, как услышал особенный рингтон сообщения, и засуетился в поисках телефона. Се Лянь воспользовался паузой, чтобы «досадно» шепнуть мужу: — Так Сань Лан не «понял, что такое мечта, как только меня увидел»? — А гэгэ не «убедился во всём, в чём только можно, и не потерял дар речи для любых вопросов», когда я впервые его поцеловал? — Туше.       Их краткий, неглубокий и незамеченный другом поцелуй имел название: «Что-то останется только нам». Как назло, как только Ши Цинсюань отыскал телефон, тот показал ему экран об 1% и почил своей разряженной смертью. Ничего, это знак, не стоило и пытаться. Он расстроенно стукнул по столу раскрытой ладонью. — Хорошо, ладно, я понял, надо работать над отношениями. Но ведь проблема как раз в том, что я-то работаю! — Се Лянь, каждый месяц покупающий несколько бутылок вина с расчётом на цинсюаневские страдания, с этим не согласен, но слишком мягок, чтобы сказать об этом сейчас. Так что лучше в очередной раз положиться на устало вздохнувшего мужа. — И всё одно и то же. Неужели это всё так и закончится, просто потому что… У нас даже началось не так красиво! — Это имеет значение? — спросил Хуа Чэн. — Конечно да! Если бы я начал встречаться с Хэ-Сюном в каком-нибудь романтическом путешествии, под Эйфелевой башней с круассанами, в парных беретиках — это бы не могло закончиться вот так.       А не так, как оно началось. Всё потому, что отношения вели свой отсчёт с череды случайного секса для снятия напряжения. Но они могли бы так там и остаться, если бы в совместном душе после он просто не прижал голого Хэ Сюаня к кафельной стенке вопросом: «Так мы встречаемся или нет?» По версии Хэ Сюаня, когда стоишь с голой задницей, очень сложно хоть в чём-то отказать. Иногда Цинсюань горд своей выходкой, а иногда — она же его и добивает, потому что другого разговора о чувствах и первопричинах у них и не бывало. — Господин Ши, вы ищите оправдания, а не решаете проблему. — Хуа Чэн переместился на бок и устроил голову на локте. Лежать в это время на коленях не очень удобно, но он не собирался ничего менять, хотя бы от того, что рука гэгэ всё также гладила по макушке. — И да, это не закончилось, только если вы не опустили руки.       Цинсюань дёргано отзеркалил его позу, почти незаинтересованно покачивая бокал в другой руке, и иронично спросил: — Может быть, тогда господин Хуа ещё и совет мне хочет дать? — Может, и хочет, если господин Ши будет внимательно слушать. — Друг мазнул рукой в воздухе, что могло читаться как «прошу» или «валяй, не стесняйся, бей посильнее, желательно насмерть». — Начну издалека. Понимаешь, вообще сами по себе отношения — лотерея. Каким бы мизерным ни был шанс и насколько много ни было бы «участников», всегда есть вероятность случайно встретить любовь всей своей жизни. — При полном внимании на друге, Сань Лан всё равно не упустил возможности обернуться, чтобы кратко посмотреть на мужа и увидеть там мечтательную улыбку и поднесённую к губам не свою прядь волос. — Даже когда куда-то сильно опаздываешь, но тебе приходится долго стоять на пешеходном переходе со сломанной зелёной лампочкой. И вот ты ругаешься с кем-то по телефону, шипишь в трубку, случайно переводишь ухом на громкую связь. А ещё дождь, да, и ты мокрый, как побитая собака, потому что забыл зонт на нелюбимой работе, с которой тебе и звонят, чтобы наорать за не твою ошибку в отчёте. Пытаешься перевести на обычную громкость, пока на тебя орут с другого конца, в самое подходящее время переходя на личности. Но капли попадают на экран, от того сенсоры начинают троить и открывать ненужные вкладки, вводить тупые поисковые запросы, писать SMS-ки обязательно тем контактам, какие ты забил в телефонную книжку с пометкой «Не брать».       Понимая это слишком хорошо из-за поисков несчастной — потому что, ну, он не мог так просто сдаться, было бы банально стыдно перед этими двумя — зарядки, друг глянул на Се Ляня взглядом «Слишком красочно, ты не ревнуешь?» и, получив вопросительно отрицательный кивок, он перебил: — Пф, ты начал очень издалека. — Дослушай, пожалуйста, — попросил Се Лянь. Ему самому было любопытно, о чём Хуа Чэн хочет сказать. — Спасибо, гэгэ. — Хуа Чэн лёг обратно, чтобы больно не давить на бедро локтем, пусть Се Лянь ничем и не показывал, что ему неудобно. — И вот ты злишься, пытаешься вытереть телефон, но не получается и ты выходишь из себя ещё больше и просто яростно топаешь в лужу ногой, чтобы испортить этот день окончательно. Но вместо того по пояс заливаешь очаровательного, ничего не подозревающего незнакомца в светлых штанах и таком же светлом свитере из натуральной шерсти, который и отстирать будет запарно. И вот ваши взгляды пересекаются… — Цинсюань подумал, что совсем не обязательно было протягивать руки вверх и, обхватывая шею Се Ляня, чуть виснуть на нём, чтобы слова были доходчивыми. И уж тем более не обязательно неспешно дёргать за галстук, намекая на что-то, потому что Се Лянь невольно насупился и порозовел. — Ну или там в долгой очереди в биотуалет на заправке. Или когда, залипнув в телефонах, вы оба врезаетесь друг в друга в отделе с подгузниками для взрослых в супермаркете. — Се Лянь невольно представил, как бы Хуа Чэн во всех красках страдал, если бы их первая встреча произошла подобным образом, и еле сдержал смешок. — А ещё вероятность получить счастливый многомиллиардный билетик в качестве сдачи, когда у продавца в кассе закончилась наличка, никогда не равен нулю. — Строго говоря, проблема ещё в том, что ты точно так же можешь пройти мимо нужного тебе человека, — примирительно подхватил Се Лянь, зарываясь пальцами Хуа Чэну в волосы, — как и взять на сдачу жвачку, а не лотерейку. Так что уже большая удача, что вы с господином Хэ встретились. — Это всё, конечно, здорово, но я правда… — Невольно подумав, что он вообще должен был делать, чтобы оказаться с Хэ Сюанем в такой же позе, но в их квартире, на их диване и с их вином… Цинсюань отодвинул телефон в сторону, вслепую нащупав бутылку. Чёрт, даже тут всё закончилось. — Честно, я просто не знаю, что делать дальше, да и какой смысл….       Хуа Чэн проигнорировал этот пассаж, как и слишком поникшие и жалеющие себя плечи друга. Ему откровенно лень с этим бороться. Особенно, когда рука мужа так отчётливо переместилась ему на талию и незаметно подобралась под жилет, безмятежно перестукивая пальцами. — А попытка развить во что-то стоящее отношения с человеком, с которым у вас взаимные чувства — беспроигрышная лотерея. Хэ Сюань точно тебя любит… — Цинсюань хотел было едко отплюнуться или вздохнуть, но Хуа Чэн решил принять удар на себя. — Не спорь, это так. Говорю тебе как… — Он зажмурился перед неизбежным, за что ему точно полагается награда. — …ох, ладно, как его лучший друг.       Рука на талии одобрительно сжалась, потом спокойно ложась на живот в обнимающем жесте. Се Лянь откровенно следил за тем, что можно делать скрытно от искр в глазах Цинсюаня. — Хочешь сказать… у нас в любом случае всё будет хорошо? — Нет. Я хочу сказать, что «беспроигрышный» — это очень громкое и утешающее себя слово. Одних чувств недостаточно, и «гарантированная победа», в том числе, значит, что твой выигрыш может быть меньше суммы, которую ты потратил на покупку того самого «счастливого» билетика.       «Желательно насмерть» состоялось.       Даже Се Лянь не ожидал такой развязки и не нашёл слов. Но в то же время… со своим мужем он точно сорвал джекпот. Сколько бы усилий они ни потратили, чтобы, банально и для начала, без дискомфорта снять с Хуа Чэна повязку дома, сколько бы ни провели разговоров до утра, что прошлое только прошлое и при всех провалах Се Лянь может быть в спокойствии, зацелованным и просыпающимся с переплетёнными ногами, — это того стоило.       Да и только они могли бы дать определение этому счастливому билетику. Как и нагло подрисовать к неудовлетворяющей сумме выигрыша нули, чтобы было как правильно и как хотелось. Впрочем, так притворяться им и не надо было.       Ох, Сань Лан своего добился: Цинсюаня хотелось прогнать побыстрее.       Вероятно, Хуа Чэн думал о чём-то схожем, потому что при всей отрезвляющей жестокости слов выглядел как разнеженный, обласканный кот, которого весь день чесали за ушком, и предвкушающий, как ещё его вкусно полакомят.       Цинсюань какое-то время приходил в себя, будто его облили ледяной водой, а потом тихо открыл рот, монотонно стуча ногтём по ободку бокала: — Я бы ни за что не пришёл к тебе на повторный приём. Ты отвратительный психотерапевт. — Я потрясающий терапевт. Кто ещё приведёт пациента в чувства за раз? А вообще я просто занимал время: господин Ши, мой подопечный хотел бы с вами встретиться. — В такие моменты Хуа Чэну безумно везло, потому что вот именно сейчас, как по сценарию, зазвенел звонок. Ну, или он раздавался уже довольно давно, просто слишком расстроенный Цинсюань не замечал, а Се Лянь без слов подыгрывал. — Будьте любезны, откройте ему дверь, всё равно вы тут как дома.       Чуть приподнимая Хуа Чэна, чтобы самому улечься и положить мужа бок о бок, Се Лянь прокричал: — Хэ Сюань, там открыто, заходи!       Всё-таки он не в первый раз в такой ситуации. Но Хуа Чэн всё равно довольно завозился, устраивая голову на груди и обнимая поперёк туловища, и был очень горд.       Видимо, не здороваться — у них предсемейная привычка. Хэ Сюань и не замечал уютно устроившуюся сладкую парочку: ему уж точно не хотелось быть как они, чтобы не спиться в этом мире розовых блёсток. Весь он был направлен только на своё персональное «солнышко» и «глоток свежего воздуха», ни Се Лянь, ни Хуа Чэн не могли его всерьёз в этом обвинять. — А-Сюань, мы можем поговорить без посторонних?       Хуа Чэн запрокинул голову, взглянув на своего — это была разовая акция, больше такого не повторится — хорошего знакомого исподлобья. — Думаю, после того, как А-Сюань рассказал, как будет скучать по тому, как ты его называешь, когда прижимаешь к кровати… — Се Лянь развернул голову мужа чуть к себе, чтобы передать взглядом: «Если ты не просто шутишь, обязательно расскажи мне потом». — …мы уже не просто посторонние.       Цинсюань то застывал, то подрывался на месте и снова застывал, пока его просто не схватили за запястье, не спрашивая, уводя на выход. Если шторы колыхались, так это от бесшумных резких движений Хэ Сюаня и его широко раздувающихся ноздрей: зарядку всё-таки стоило найти и ответить, а не заставлять его в отчаянии писать Хуа Чэну, чтобы просто выяснить, куда Цинсюань сбежал. — Эм, ладно… Я только… Тогда… пойдём? Ребят, мы… я…       Когда входная дверь наконец хлопнула, Хуа Чэн облегчённо выдохнул, возобновляя, кажется, вечность спустя свои движения по любимому телу. — А-Лянь-гэгэ что-то говорил о дисциплине… — Сань Лан продвинулся выше, чтобы доставать до шеи, опаляя её своим влажным дыханием, и закинул ногу на гэгэ, в любой момент готовый как и оказаться на спине с раздвинутыми бёдрами, так и усесться, бесстыже пристраиваясь. — Его диди хорошо справился, у него есть успехи и диди заслужил своё поощрение? — Другая рука уже без останавливающих мыслей подлезла под сорочку, вспоминая, как там всё устроено, чтобы в конце… — Или же диди всё ещё стоит проучить этим потрясающим… — …остановиться у паха и требовательно сжать. — …орудием любви и наказания…       Се Лянь изогнулся, запрокинул голову и… жалобно застонал, прерываясь на смех. — О боже, какая пошлость, Сань Ла-а-ан.       Хуа Чэн не прекратил поглаживать и сжимать, наслаждаясь реакцией на свои действия. Не той крякающей сверху, а более любопытной — под рукой, уже залезающей под бельё. — Вот, значит, как. То есть как соблазнять меня весь вечер, так — пожалуйста, а как… — И как же это я тебя соблазнял?! — И вообще: кто бы говорил! Се Лянь спустил руку ниже с талии, обрисовывая то самое заветное и аппетитное. Ответно, почти щекотно, если бы не строгие — и очень мешающиеся, кстати — брюки. — Вы просто себя не видите. И не видите, как однозначно сжимаете пальцы на бортиках дивана, когда волнуетесь, что я не могу не представлять, как… Или немного тянете меня за волосы и закусываете их во рту, пожирая глазами только мои ключицы. Или… — Он облизнул вдоль шеи, периодически тыкаясь в застёгнутый — а совсем скоро нет — ворот, за что получил содрогнувшееся мычание. — Вероятно, соблазнять меня у вас выходит так же естественно. — Нежное и только намекающее поглаживание сменилось звонким шлепком по заднице. — Ещё и вину свою не признаёте, господин Хуа Се, как вам не стыдно.       И вот Хуа Чэна перевернули, подминая под себя и разводя ноги, которыми, впрочем, так же быстро и однозначно оплели.       Вообще было бы неплохо прерваться и закрыть входную дверь. Но Се Лянь увлекался, а Хуа Чэн уже был готов согнуться пополам, придерживая себя под коленками. — Ни капельки, господин Хуа Се. — Оставив тоже долгожданный кусачий и голодный след над уже упомянутой ключицей, Се Лянь приподнялся на руках, мягко чмокая подбородок. Он надеялся, что он точно уже не болел, но всё же… Ему было любопытно. — Сань Лан? Тебе что-то написал Хэ Сюань? — Ага, ничего существенного. Цинсюань полгода ждал премьеры какого-то мультика, а Хэ Сюань пошёл без него. — Се Лянь деланно прошептал одними губами: «Какой ужас», возвращаясь к шее, параллельно занимаясь остальными пуговицами. — Невероятно подло, я бы так никогда не поступил. — Скользя носом от заострённого и обласканного кадыка до только-только оголившегося торса, Се Лянь прижался линией зубов к соску, ощутимо вибрирующе прошептав: «Я и не сомневался». — О-ох… Ладно, он просто хотел спокойно поспать в обеденный перерыв, выбрал сеанс не подумав и, конечно, ничего не запомнил. Ай! Д-да и Цинсюань пришёл к нам раньше, чем разобрался.       Шорох костюмных тканей такой притягательный, но точно не настолько, как руки, подлезающие под спину, выгибающие, подставляющие под себя, чтобы было удобнее на натянувшейся коже оставлять следы с кружевами укусов. На боках, на выступивших рёбрах, на…       Хуа Чэн перехватил его лицо, заставляя нависнуть над собой и смотреть прямо. — Гэгэ, ты должен поклясться, что, если я потеряю рассудок и предложу расстаться или сделать паузу, ты просто скажешь: «Нет».       Странно просить о таком, когда твои руки в следующий миг задрали с немногословным намерением снять рубашку. Как будто ты сдаёшься. Но в целом, Хуа Чэн сдавался. И Се Лянь склонился, ненадолго захватывая губы своими: — Думаю, этого тоже не случится.       Се Лянь, что заводило ещё сильнее, не собирался раздеваться, но вот имел очевидные намерения по поводу штанов мужа, уже содранных до колен и скомканных на локтях: «И инопланетянам я тебя не выдам». — Аналогично, я думаю, и А-Лянь никогда мне такого не скажет. — От стянутой, выброшенной куда подальше глазной повязки и уверенного, подступающего каждым отпечатком пальцев движения к члену, Хуа Чэну пришлось закусить губу. — Но… Но я дал обещание.       Наконец-то обнажённый, такой открытый, такой просящий и требующий, как магнитом притягивающий все прикосновения, всё внимание, все слова, все, чуть позже, и подарки… Вот как ему можно отказать и не желать?       А всё время уже и так давно и полностью его, безоговорочно. — Хорошо, я обещаю своему… — Голос у уха такой елейный, ласковый, но и строгий. Как быстрый увесистый шлепок: всё плавится, бросается в холодный пот, но пусть так и продолжается. — … своему Сань Лану-диди.       «О, боже, да?» потонуло в наконец несдержанном, самом ожидаемом и правильном поцелуе.