Хуа Се

      Хуа Чэну казалось, что он падает. Он был где-то там, где не было понятия высоты и глубины, права и лева, верха и низа как таковых. Но это точно падение, как его ни назови и как ни ощущай. Что-то совершенно не похожее на то, как дети мечтают о полётах, когда растут или из-за того, что растут.       Это долгое, очень уж знакомое и выматывающее ощущение. Но сейчас его не ждало падение-падение, а что-то, что-то… очевидно, другое. Манящее, зовущее и такое неизвестно раскрытое, останавливающееся в крохотном расстоянии до конца, до столкновения, которое означало не только удар, но и отскок. Мотающее то вверх, то вниз, то вниз, то вверх, что путало ещё больше.       Как будто краткий и одновременно невыносимо долгий миг до этого он просто был ничем: растворившимся духом в воздухе, невесомым и многотонным облачком, не ощущающимся и распластанным по всему пространству. Растёкшимся нечто, которое стало концентрироваться, концентрироваться, концентрироваться… И в конце — что было, о, да, да, да, началом или серединой, потому что для него не было и понятия времени — он проваливался выше и взлетал ниже. Чувствовал, как от столкновения, прикосновения, прохождения сквозь это облако, бывшее и не бывшее им, обретался с-с-сам чем-то неизвестным, но слишком сущ-существенным. Собирался из ничего, будучи, ох, ничем. Крохотным и громоздким ничем.       С другой стороны, его сознание так привыкло быть ничем. Только не ничем «ничем», а другим «ничем», совсем, точно, совершенно другим «ничем». Но почему, почему это кажется таким новым и неизведанным? Страшным и восхитительным. Л-лёгким и тя-тя-тяжёлым. Мучительным и превосходным.       Кажется, ему стало тяжелее дышать, он задыхался, но не понимал, что это, потому что ему не нужно было дышать да и нечем было дышать и понимать. Это жутко и ликующе неожиданно быть громадным, эфирным облачком и собираться в человека. Не в, о-о-о, форму человека, которую праздно пытаются разгадать, тыкая пальцем в небо и безобразные сгустки водяного пара, на деле похожие то ли на собаку, то ли на растаявшее желе. «Безобразные», потому что без образа, и это, о, боже, это ему правда удавалось понять. И он тоже был безобразным, но теперь, о, теперь…       Не в образ человека, а в суть человека, в самую сердцевинку понятия человечности. Которая только густела, густела, густела, густела… Как мир, собирающийся каплями, чтобы осесть в нём одном и плюхнуться. И это пока к проходящему сквозь него взлёту и падению не присоединились волны. Бьющиеся о него и забирающие с собой. Раскачивающие, обволакивающие, загоняющие туда и сюда по этим новым приливам и отливам, туда и сюда, сюда и туда…       Словно открылось новое измерение: третье, когда был слишком слеп; и наконец четвёртое, когда всё-таки прозрел. И теперь «сейчас» стало таким же «до этого», далёким, бессмысленным, когда у него ещё не появилось тело, способное чувствовать, качать кровь между конечностями и оседать с нею где-то, о, где-то и чем-то тяжёлым и лёгким, лёгким и тяжёлым, обволакивающим…       И он не ничто, он чувствовал всем новоприобретённым телом из сладкой ваты, потому что именно из неё, а не из водяного пара созданы облака. Иначе это было бы такой чушью, несусветицей, в которую не стоит и верить, не стоит всерьёз задумываться или брать в расчёт. Он чувствовал, что больше не ничто, что пути назад больше нет, что больше не будет ничем, что теперь он, и теперь, и да, и…       Хуа Чэн закричал, всё его тело напряглось и дёрнулось. Тяжело и легко.       Он хотел было привстать, чтобы уже окончательно проснуться, но… это… не вышло. Банально он просто не мог справиться с тем, что происходило, и не очень-то понимал, что это. Как будто он заперт в каких-то путающихся, превосходно непонятых ощущениях новообретённой телесности. В смутных следах, горящих по всему телу и заканчивающихся на совершенно обезвоженном, пересушенном горле, отдающим резкой болью в шее. Как будто Хуа Чэн длительное время пытался вынырнуть из чего-то и не очень удачно запрокидывал голову, стукаясь кадыком о трахею. Это странно звучит, неправильно, но наиболее точно.       И ему отчего-то всё равно нечем думать, не из чего собирать мысли во что-то, что не будет его обострившимся телом, горящей кожей и кричащими, гудящими, отчего-то стонущими — почти слышно — органами. Пусть бессмысленное сновидение прекратилось, и он всё там же, где и должен быть: в их спальне, развалившийся в ворохе сбившихся простыней и пододеяльников, будто он яростно размахивал руками и ёрзал, похлеще, чем когда ему снятся слишком реалистичные кошмары. Но это точно не кошмар, это что-то… Сутью пугающее, но вместо того…       В спальне с почему-то задёрнутыми не пропускающими свет шторами? Задёрнутыми?       С треснувшими, искусанным губами и влажным от слюны подбородком. С чуть ноющими запястьями, словно он, не рассчитывая силы, бездумно и мелко бил кулаками по кровати. Пытаясь, пытаясь…       А… где гэгэ?       Только через пару десятков секунд весьма — слишком — однозначных присасывающихся, хлюпающих звуков его сковало всё ещё сонной догадкой и ответом одновременно. Се Лянь же не?..       Хуа Чэн попытался что-то сказать, выразить… да хоть что-то. Чёрт, да просто проверить, что не растерял способность изъясняться и издавать звуки. Но лишь сдавленно захрипел: возможно, ему казался собственный крик. И ещё, как постоянное напоминание, у него не получалось пошевелиться. Его держали.       Одной рукой — за бедро, упираясь большим пальцем в тазовую кость, то и дело перескакивая с неё; другой — давили на живот, который и ходил волнами, подрагивая от приливов и отливов, переходили к груди, на ощупь считывая… Крепко прижимали к матрасу, успокаивающе поглаживая. Убаюкивающе.       «Не пугайся и принимай всё это, всё новое, как должное».       И не давали сопротивляться. Наверное, Хуа Чэн проснулся, не когда осознал, что он человек, созданный из сладкой ваты, а когда его эрегированный с утра и, видимо, тщательно далее простимулированный член оказался до основания зажат в горле.       Чёрт. Возможно, Хуа Чэн всё-таки больше похож на бесформенное облачко, напоминающее растаявшее желе. Это было бы самое точное определение.       Однако его пробуждение мало на что повлияло, и он как-то не веря — или пытаясь не верить — отодвинул лёгкое покрывало и… Будто были какие-то другие варианты и недостаточно очевидно, что происходило, по очертанию ходящей ходунами прикрытой спины и затылка, по двум ступням между его широко расставленных ног с подрагивающими согнутыми пальцами.       Их взгляды пересеклись. Один — шокированный и преисполненный настолько, что невозможно совладать с собственным телом и хоть какой-то осмысленностью в каждой его — о, конечно, кроме весьма конкретной, но точно неразумной, но наконец передающей все тонкости ощущений в мозг — части. Другой — подмигивающий в самой шаловливой, чудовищно кокетливой манере человека, точно знающего, что творит. И насколько творимое производит нужный ему эффект.       Се Лянь слегка сжал пальцы до мелких ямочек на коже, чтобы островато надавить ногтями на бёдра и привлечь ещё более полное внимание, прежде чем снова заглотить до конца, часто меняя темп, наклоняя и ввинчивая голову.       И Хуа Чэн… ну, эм… прилип к этому зрелищу, уже чуть более осознанно не смея пошевелиться.       Это определённо не сон. Сон был бы его спасением. Потому что никакого другого объяснения, как он так, вероятно, долго продержался, не падая за, не было.       Ни в одном сне его подсознание не рисовало чего-то настолько детализированного. Ничего такого, словно с идеально выставленной экспозицией и цветокоррекцией. Или кому-то снится утренний внезапный минет, где центр композиции — собственный член, освещённый тонкой полоской света сквозь неплотно занавешенные шторы? Чтобы он словно светился в тусклом помещении, поблёскивал и бросал влажные и смазанные блики то на мелкие выпирающие силуэты — когда их вообще можно разглядеть — вен, то на испачканные слюной и предэякулятом щёки или опустившуюся ниже лохматую и кажущуюся золотистой, распадающуюся на лучики солнца, макушку?       Это слишком трогательно, чтобы быть просто пошлым, как бывает в эротических фантазиях. Театр теней, игра света… Тени тёплые, но свет не холодный, а обжигающий… В самом изощрённом смысле зрелище жизнеутверждающее. Ренессансное, возрождающее.       Следом Се Лянь приподнялся, оставляя во рту лишь медленно посасываемую головку, и тепло улыбнулся, отчего опухшие губы истончились. Но он не остановился на этом, нарочно медленно играясь с уретрой, нажимая и ведя по расщелинке, обводя языком, чтобы потом… высунуть его, сохраняя подмаргивающий — слишком чистый в своей очевидной греховности — зрительный контакт, постепенно проталкивая член дальше, дальше, дальше и плашмя ведя, вылизывая снаружи.       И не давал пошевелиться, медленно ведя кистями вдоль талии. Ощутимо каждым пальцем. Как будто Се Лянь слегка отодвигал от себя, чтобы в следующем движении вернуть и поглотить всего своего Сань Лана.       Всё же… Хуа Чэну показывали язык. Сейчас. Сейчас — «когда он не успел и толком проснуться и хоть как-то включиться в процесс, а не лежать, не в силах и дёрнуться» или «во время действа, у которого он едва ли понимает, откуда считать начало». Но его дразнили. Ребячески легкомысленно. Проверяя выдержку: «Сделаешь что-то? Хочешь что-то сделать? Не держи себя, ты можешь делать всё, что вздумается, как и можешь быть тем, кем вздумается. Главное здесь — ты и что ты хочешь».       Если бы в его сне с волнами и неописанным морем была сирена, она бы откликалась на «гэгэ». И её завлекающие губительные песни были похожи на это хихикающее, довольное и уверенное мурлыканье, которое резонировало и посылало вибрации во всё, что было Хуа Чэном.       Он был не прав. Вот от этой картины можно умереть. Даже если момент последней секунды перед падением и правда застынет навечно.       «Не держи себя» — какая великодушная формулировка для того, кому происходящее никак не помогало понять, что вообще в нём отвечает за него.       Всё же руки Хуа Чэна более сообразительны. И если не было смысла направлять, чтобы усилить и так более чем превосходные ощущения, творящие с его членом, который от одного неаккуратного и точного движения мог бы кончить… хотелось напомнить себе сильнее, кто превратил его в такую бесформенную поскуливающую жижу, булькающую где-то в районе гортани последней жидкостью и малой частью не отлившей ниже крови. Переплести пальцы, сделать всё ещё более трогательным. Умильным, очаровательным.       Один замок из рук, что по сути крепче ободка губ, душащего его естество.       Но у Се Ляня были другие планы. Он мягко вытащил руку, накрыв ею ладонь Хуа Чэна, направляя к стволу. Хуа Чэну не очень-то много надо: его рукой ему надрачивали, точно зная, как надо надавить, перекрутить, сместить темп, путая ощущения, пока сам гэгэ занимался мелким, почти, чёрт возьми, кошачьим вылизыванием, идя снизу вверх, часто останавливаясь на громкие и засасывающие поцелуи. Не пропуская и тонких пальцев. Как похвала: «Ты молодец, отлично справляешься. И я рад, если тебе хорошо».       Возможно, Хуа Чэн чувствовал лёгкую щекотку, когда длинные ресницы задевали член. Порхающую.       Се Лянь не оставил без внимания и миллиметра, добрался до головки и подарил ей самое нежное и чувственное единение… Хуа Чэн изогнулся, чувствуя, как его всё ещё направляли, больше слыша, чем осознавая, глухие удары о язык и лицо, цокающие переливы, мусолящие перекаты звука и чего-то вязкого по ним. И чувствовал тоже досуха.       Теперь это точно был крик. Хриплый и колеблющийся из быстро вздымаемой диафрагмы. Досуха.       Спустя непонятное для себя количество времени, определённо слишком маленькое, чтобы снова стать функционирующим человеком, Хуа Чэн открыл глаза, и Се Лянь уже нависал над ним.       Это Хуа Чэн так дышал или в комнате откуда-то появился мощный сквозняк, так сильно колышущий выпавшие пряди над ним?       И снова эти блики-блики-блики семени, попавшего на скулы — о боже, блядь, даже во впадинку ключицы, открытой из-за сползшей нелепо милой пижамы — и щёки, оседавшего слишком явственными мутными каплями, собирающимися в ручейки, подтёками на покрасневших губах и даже, наверное, нёбе. Се Лянь собрал остатки спермы пальцами — больше размазав, если честно, пока Хуа Чэн просто не мог заставить себя моргать — облизнулся и победно сглотнул.       После он смущённо, но не отводя глаза, кашлянул и счастливо и легко воскликнул: — С днём рождения, Сань Лан!       Да?.. Получается да, потому что Хуа Чэн правда как заново родился. А его даже не шлёпали по заднице, чтобы он в первый раз закричал. И запустил дыхание.       Вдох-выдох. Медленно. Выдох-вдох.       Хотя… он не может ручаться, что этого не было. Всё так… неожиданно, слишком выбивающе из колеи.       Прежде чем Хуа Чэн начал бы осознавать себя в пространстве, чтобы продолжить, поцеловать, обнять, перевернуть, отплатить любезностями, укусить — да хоть что-нибудь… его звучно чмокнули в нос и на лоб прилепили цветной стикер. И любое действие с его стороны было остановлено потерей связи с космосом.       Хуа Чэну нужно признаться, что сегодня он будет не самым умным да и сообразительным человеком на свете. Такая смена настроений его ещё больше озадачила. Как и то, как быстро гэгэ слез, потянув его за руки в вертикальное положение. Он чуть не подпрыгивал, как заведённый. — Пойдём-пойдём! Сань Лан, ты уже полдня как именинник, но без сюрпризов, это не дело!       Без сюрпризов? Это то, с чем явно можно поспорить.       Хотя, на самом деле… Произошедшее… они обсуждали это как-то. Давно, по крайней мере, настолько, что Хуа Чэн и сам забыл, как упомянул, что ему интересно, правда ли человек может не проснуться, пока его ублажают, и не заметить, как кончит во сне.       Конечно, было бы любопытно проверить, так ли это… Но не более. Это праздный интерес, явно то, что, как казалось, навечно осталось бы на уровне гипотез, и такое же праздное размышление — он и не рассчитывал, что когда-либо это побудит Се Ляня к действиям. И Хуа Чэна всё устраивало, как могло нет? Он же всегда хотел быть хорошим мужем при своём просто потрясающем. Но ведь он правда и сам забыл, что говорил!       Да и Хуа Чэн думал, что, если такое и произойдёт, так в обратную сторону, когда гэгэ станет хоть чуточку меньше смущаться одного упоминания темы. Поэтому никогда всерьёз и не мучился бессонницей в сладком ожидании экспериментов.       Нет, Хуа Чэн всё-таки глупый человек, раз не мог сопоставить особенную прыть Се Ляня сразу после полуночи с попыткой его отвлечь. Долгие крики с поздравлениями, его именем, вероятно, ноющую поясницу не только у него, ощутимые царапины на спине, знание, что он сам оставил такие же… с попыткой окончательно измотать дорогого именинника, чтобы тот покрепче спал. Успешную попытку. Крайне результативную.       Погодите, ещё раз. Без сюрпризов?! — Хорошо… Только, эм… Может, вернёмся или… А ты не скажешь, с чего такая честь… И… — Хуа Чэн отлепил стикер и глупо на него уставился. — «За шторой»? Гэгэ?..       Се Лянь смущённо и возбуждённо завозился. А не он ли только что?.. — Прости, не будет квеста с загадками для подарков, просто… — Теперь Хуа Чэна мягко толкали к окну, и он чудом не споткнулся. В любом другом случае его бы хватило поддразнить и сказать что-то в стиле: «Подарки для меня? Тогда почему гэгэ уже попробовал, м-м-м, моё праздничное угощение?» Хотя нет, это чересчур даже по его меркам. — Или ты хотел? Ой… Эм, это… — То, что гэгэ может делать что-то распутное, но иногда не в силах это назвать, — одна из самых прелестных вещей в мире. — …внезапно пришло в голову. Я подумал, что тебе понравится…. и я решил не спрашивать, и… Тебе же понравилось, я не?..       Звучит безумно, но Се Лянь неуверенно и виновато мельтешил рядом, топтался на месте и волновался, не испортил ли он А-Чэну «его день» утренним минетом. Такую логическую цепочку невозможно постичь.       Его щёки раскраснелись, Хуа Чэн прошёлся большим пальцем по скуле, чтобы и погладить, и стереть следы… — Глупости. Конечно, мне понравилось. Но А-Лянь мог и ничего не делать… — Да и вообще никогда не задавать такие вопросы. — …и мне ничего больше не нужно, ведь главный мой подарок и лучшее, о чем я могу мечтать, — это ты…       Палец, проделавший такой тяжёлый путь из небытия скованности до мягкого переката по скуле, отскочил о воздух. — Замечательно! Фух… В общем, я подумал, что, если всё пройдёт хорошо и у меня, кхм, получится, ты вряд ли будешь в состоянии решать ребусы. — Это могло быть обидно. Зато честно и более чем правдиво. — Ну же, Сань Ла-а-ан! За што-о-орой.       Руками же Хуа Чэна шторы раскрыли, и его ждал первый подарок.       Набор юного художника. Металлический кейс, который едва помещался на подоконник. Окрашенный голубой краской с бархатной вставкой-рамкой со звёздочками и курсивной надписью «Маленький волшебник».       Это как раз то, что ему так хотелось получить в детстве, чтобы не рисовать чем попадётся из своих находок бесплатных карандашей школьной библиотеки и кем-то оставленных под партами принадлежностей. Искусанных не его неправильным прикусом. Но даже ради таких он творил пакости, чтобы остаться после уроков и попытать удачу в поисках.       Да и не только поэтому, честно говоря… Так много других причин, что просто невозможно банальны.       И это как раз такой кейс, что был очень популярен у детей в его детстве из-за надоедливой рекламы. Хуа Чэн видел его у некоторых одноклассников и самоедливо расстраивался, что они, в отличие от него, волшебники. У кого-то даже были колпачки звездочёта, чтобы точно не перепутать. Хотя Хуа Чэну больше них было необходимо изобразить мир фантазий и целиком там спрятаться. Ему-то было от чего прятаться.       Материалы в таких наборах часто хороши в полсилы, потому что нормальное детям без необходимости. Неяркие и легкосмывающиеся ластиком карандаши, едва пишущие аэрографы, обязательно стираемые от любой поверхности маркеры…       Пусть их и хотелось получить в детстве, это совершенно неприменимо к нему настоящему. У него бы просто не получилось изобразить что-то стоящее таким. — Гэгэ, это так мило… Как ты его нашёл? — Хуа Чэн не уверен, что если сам кейс — одна из игрушек гэгэ в детстве, будет ли он в состоянии, даже из вежливости или потому, что хорошие волшебники так поступают, вернуть своё сокровище. — Спасибо… — Погоди, открой!       От попытки обнять и поблагодарить легко увернулись. И с двумя щелчками заклёпок, как у спецагентов, кейс поддался.       Наверное, это некрасиво по отношению к способностям Се Ляня в постели, но именно на этом моменте Хуа Чэн окончательно проснулся. Внутренности набора были оббиты даже на вид слишком мягкой тканью, заменены и перешиты перепонки и кармашки, в которых вставлялись тюбики акриловой краски и восковые мелки. И вставлены новые.       Все материалы не из одного, пусть и дорогого, набора, а подобраны разные: лучшие, на вкус Хуа Чэна, по каждому виду. То есть гэгэ реально слушал эти случайные монологи по поводу сложности найти хорошие акварельные кисеты, которые не потрескаются после нескольких использований; лекции о разнице титановых и цинковых белил и для чего могут быть полезны преимущества каждых… Боже, это что, мастихин с утончённой ручкой, потому что от обычного у Хуа Чэна слегка затекало запястье?..       Это правда сокровище, не на все драгоценности даже он сам был готов растратиться, потому что это всего лишь расходники. И потому что… ну, он понимал, что не обладает таким уж выдающимся талантом, на который стоит всерьёз не скупиться. Главное — не говорить об этом вслух.       Хуа Чэн пойдёт в бюро прямо так. Гордо размахивая надписью «Маленький волшебник» и нацепив этот аккуратно сложенный колпачок, явно сшитый уже на его голову.       И всё же… — А-Лянь, не стоило тратиться, это целое состояние…       Его действия противоречили словам, потому что Хуа Чэн едва ли мог оторваться от мелкого перебирания, рассматривания и пробы некоторых красок, которые аккуратно и бережно расписывал на руке, предварительно быстро смочив слюной. — Сань Лан и его творчество заслуживают только лучшего. — Невозмутимо и не принимающе возражений. Се Лянь пересчитал пачку стикеров, спрятанных в рукаве. — Ты, наверное, голоден? — Не очень, но было бы неплохо… — Не успел он и договорить, на щеку прицепился новый стикер. «Самая верхняя полка». — Гэгэ, правда не стоило, ты уже и так… — Ничего не знаю, пошли.       Хуа Чэн так и не понял, как оказался на кухне и тянулся за высоко выставленной непримечательной коробкой. Ему пришлось встать на стул, Се Лянь бы не достал, даже если бы забрался на гарнитур. Как только?..       Раскрыв её, он увидел… Аппарат для сладкой ваты в форме красочной карусели с лошадками в попонах. И в его лотке — большой набор пищевых красителей, инструкция для начинающих, которая явно не шла в комплекте, по тому, как делать объёмные сладкие фигуры. И сертификат на тысячу монеток для кран-машины с игрушками, которые обычно стояли где-то рядом.       Стоит ли говорить, что малышом его никогда, насколько бы сильно Хуа Чэн ни попросил, если вообще осмеливался, не водили в подобные места? А когда их свидания выпадали на парки аттракционов, Хуа Чэну и так приходилось сильно напрягаться, чтобы догадаться, для каких развлечений построена та или иная бандура, и чтобы просто не портить своим эгоистичным незрелым восторгом встречу. И ему не хотелось ломать свой выверенный часами образ «потакателя» такой нелепицей, как и вообще превращаться в жадного ребёнка с перепачканным липким лицом, которым можно только тяготиться.       Что, конечно, не уберегало его от быстрых поглядываний в сторону лотка с этим приторным нечто.       То есть… эм, Се Лянь замечал и это…       И как давно?.. — Я могу попробовать позже? — Пусть Хуа Чэну и не очень-то хотелось отвлекаться от своего подарка, он не мог игнорировать особенную разнеженность тем, как Се Лянь тихо, чтобы не отвлечь от созерцания, корпел над заваркой кофе с безумной дозой сливок и клубничным пюре, которого ещё вчера вечером у них точно не было.       Как и не было этой коробки и ничего подозрительно торчащего под кухонным островком. — Конечно можешь, это же твоё.       Се Лянь тоже довольно наблюдал со стороны и почти не мог сдержать своего обожания. Это так удивительно, когда кто-то другой может радоваться твоему дню рождения и ждать его сильнее, чем ты сам.       Но Хуа Чэна решили добить. — А ещё у Сань Лана торт в морозилке.       Это отвлекло даже от медитативного рассматривания кнопочек пока непонятного назначения, объяснений движений рук в инструкции, чтобы получились бабочки, морские звёзды, цветы… И, да, кейс волшебника был рядом, Хуа Чэн всерьёз собирается его таскать за собой. — Зачем торт в морозилке? — Как зачем? — Над предположением хохотнули. Как добрые злодеи, когда знают, какие ещё испытания ждут главного героя. — Это торт-мороженое.       Тот факт, что гэгэ не расценивал торт, занимающий целую полку, с виднеющейся личной, а не фабричной надписью, за подарок… — Мне? Целый торт? — Хуа Чэн уже сидел на корточках и тянулся к морозилке, будто весь собирался туда залезть. Его голос звучал каркующе. — Из мороженого? На завтрак? Правда мне?! — Кому же ещё, милый… — Так же усевшись на полу, его обняли со спины, коротко чмокнув в шею. — Это всё тебе, и ты можешь не делиться, если хочешь съесть целиком… — Ты с ума сошёл!       Вместо ответа на быстрый и возмущённый разворот — третий стикер на ключицу от обнимающей поперёк корпуса руки. Хуа Чэн намерен сохранить их все, поэтому прочитав «За зеркалом в ванной», аккуратно сложил бумажку в карман. — Ещё?..       Он звучал растерянно, но без напоминания и подталкивания пошёл туда, куда вела надпись. И, конечно, Се Лянь следовал за ним, чтобы, облокотившись на дверной косяк, подглядывать за своим мужем. Знал бы Хуа Чэн, какой он сейчас славный.       За стаканчиком со щётками — небольшая прямоугольная велюровая коробочка, в которой лежали несколько деликатных пар серебряных серёжек и такие же аккуратные, но при правильном взгляде очень запоминающиеся запонки в форме маленьких цветочков с крохотными, но акцентными красными камушками в сердцевинке.       Вообще… Есть некоторые вещи, которым сложно научиться, сколько бы ни старался и ни держал себя в руках. Одна из таких — уместно подобранные украшения.       Да, Хуа Чэну нравилось обцепиться кучей всего и сразу, привлекать к себе безоговорочное внимание и отточенно игнорировать тихие комментарии и шепотки, что это пусть и красиво, очень вычурно. Хотя он живой человек, и повышенное внимание могло его временами тяготить.       И безусловно, он мог оценить и любил всю правильную прелесть тонкости, изящности и не кричащей красивости — просто при всём многообразии выбора ему было сложно и остановиться на чём-то конкретном, не понимая, что же будет выглядеть лучше, и не поддаться «взять самое яркое сразу». Только для себя, очевидно.       Се Лянь следил, как Сань Лан приставлял к ушам висюльки, чуть крутился, проверяя, как они будут пошатываться при ходьбе, и обматывал запястья белым полотенцем, тоже примеряясь. — Попал?       Спрашивал ещё. — Пф, это я попал. — И пропал. — Конкретно. — И уже притворно обиженно: — Ты меня разбалуешь.       С «А что, нельзя?» и «Отлично, я этого и добиваюсь» ему на плечо поместился очередной стикер: «Диванные подушки». Хуа Чэн уже не разменивался на все свои привычные самоуничижительные: «Мне ничего не надо», «Не думай тратиться» или «Правда не стоило» — и просто ринулся переворачивать все подушки. Его правда нужно было залюбить.       Как бы ни очевидны были реакции мужа, Се Лянь всё равно чуть трясся, хоть и не показывал этого. Да, его переполняло — да и переливало через край и лилось — нежностью, любовью, торжеством, но всё же… Он просто не может быть уверен, правильно ли Сань Лан воспримет одну его выходку. С одной стороны — точно очень личную и сентиментальную, и это всё ещё Хуа Чэн, радостный любому жесту внимания. С другой — возможно, в какой-то степени снисходительную и напоминающую то, что не стоило бы… И это всё ещё Хуа Чэн, редко признающийся, что его что-то задело.       Тревоги Се Ляня прервал визг. Тоже уже совсем не сдержанный.       Четвёртым — на самом деле, Се Лянь не считал, сколько всего подготовил, просто решил исполнить всё, что придёт в голову — подарком была раритетная фигурка супергероя из лимитированной, но всеми забытой ещё много лет назад коллекции. Даже не вскрытая.       Такими сражались все мальчишки, и чем лучше была фигурка, тем сложнее было одолеть её в игрушечном бою. Была и самая редкая: с металлическими вставками и крохотными светодиодными указками в глазах, чтобы казалось, что герой сражает всех настоящими смертоносными лазерами. Такое не выиграешь банальными пушками в бионических протезах или притворными детскими возгласами: «Враки! Ничего ты не попал! Я ушёл в невидимость, и твой глупый солдат промахнулся». Обладатель самой редкой — безоговорочный объект зависти и победитель каждой битвы. И с такой фигуркой с Хуа Чэном бы точно играли.       Хуа Чэн и выглядел самым счастливым победителем. Поэтому… можно не откладывать… новый стикер «Се Лянь» на макушке. — Гэгэ?       Озадаченность и глупое моргание. Это даже забавно, как из-за каких-то мелочей Хуа Чэн полностью растерял всё красноречие и остроумие. Се Ляню стоило было ожидать «М, гэгэ дарит мне себя? И именинник может делать, что пожелает?» или «Гэгэ не стоит разбрасываться чем-то настолько дорогим, если он хоть немного не уверен, что будут правильно обращаться»… Дурачок, он и так его. — Я просто хотел подарить тебе лично. — Се Лянь достал что-то не очень-то хорошо спрятанное за немногочисленной макулатурой на журнальном столике. — Вот, держи.       Так в руках Хуа Чэна оказался пухлый фотоальбом с выбитой на обложке гравировкой «Сань Лан».       За время их отношений, особенно, когда оба перестали сомневаться в чувствах друг друга и могли без страха рассчитывать на долговечность, они и так довольно быстро обросли фотографиями. Быстрые, красующиеся или дразнящие селфи, листки из фотобудок… Какие-то особенно любимые висят в рамочках или просто нанизаны на нитках; какие-то неповторимо памятные, как с тихой свадьбы заграницей, — в отдельных фотоальбомах.       Их уже накопилось порядочно, и Хуа Чэн рад бы получить и что-то новое, поэтому совсем непонятно, отчего Се Лянь так аккуратно присел рядом, опёрся на бок и мягко поглаживал предплечья. — Прости, если это, эм… несколько грубо или я перешёл границы. Я пойму, если ты решишь выкинуть, правда. Не стоит притворяться, что тебе понравилось, если это не так. Как и не надо думать, что ты сможешь меня обидеть. Я просто…       Можно сказать, что Хуа Чэн пропустил предупреждение мимо ушей, потому что, когда открыл первый разворот, громко всхлипнул.       Очевидно, у него не было и никогда не могло быть памятных детских фотографий. Или кучи бессмысленных, которые делают молодые и окрылённые мелочами родительства мама и папа, едва их заласканный отпрыск повернёт головку или в первый раз осознанно улыбнётся.       Обычно такие альбомы всплывают, когда родители знакомятся с избранником своего ребёнка и их цель — задушить милотой и окончательно смутить своё повзрослевшее чадо снимками из дурацкой пластиковой ванночки и смеющимися комментариями во время тыканья в определённую часть тела ниже живота: «Надеюсь, эта мелочь выросла, и тебе повезло хоть немного побольше».       Но это не означает, что во всём беспросветном мраке у него не было и крох ярких, беззаботных воспоминаний.       Они легко могли исчезнуть, раствориться, потонуть во всей куче ужасного отношения, криков, издевательств, лелеемых и никогда не озвученных мечт, чтобы за очередной «проступок рождения» его просто поставили в угол, а не делали то, что делали.       Но сейчас Хуа Чэн уставился на зарисованный «снимок», на котором карапуз лет пяти с ярко выраженным красным глазом и угольными волосами, заплетёнными в кривую косичку на бок, довольно жует дольку яблока. Первая его сладость, пусть яблоко и было кислое и мелкое.       Хуа Чэн помнил об этом. Вообще удивительно, что помнил. Его память не очень-то была к нему милосердна, раз он мог осознавать себя в столь раннем возрасте.       Гэгэ тоже умел рисовать, всё-таки они учились в одном университете. Просто на его специальности такие занятия были факультативны и, даже если бы у Се Ляня было особенное желание стать профессионалом, без многолетнего усердия у него вряд ли что-то вышло.       Но вышло куда лучше, чем можно представить. Хуа Чэн подерётся за это утверждение.       Получилось явно кривовато, в некоторых местах особенно непропорционально, видна нетвёрдая рука, но настолько старательно и… бережно любовно, что у Хуа Чэна в жизни бы не вышло подобное. Хотя бы потому что это рисунки и весь альбом имени его.       Ниже другой «кадр»: малыш Хуа сражается с воздухом деревянным мечом. Его взгляд горит, и красный глаз ещё сильнее зажигается цветом, а улыбка приобретает серьёзный, но забавный оскал. И так неважно, что эту игрушку подарили внезапно приехавшие тётушки, которые не знали, что отпрыск Хуа — «проклятье». Было весело, пока меч не отняли кому-то получше и в кого был смысл вкладываться.       Он перевернул страницу с каким-то особенным трепетом отмечая, что на ней всё ещё нет настоящих фотографий, сделанных уже с Се Лянем. Вместо того его встретил мальчик лет семи, удивлённо рассматривающий бабочек. В один день их повели на бесплатную школьную экскурсию. Обычно, как бы Хуа Чэну ни хотелось, ему приходилось оставаться одному в классе, потому что родители не заплатили и никто из других родителей не хотел связываться со странным мальчиком даже из жалости, чтобы никто не решил, что уже их ребёнок дружит с чем-то таким.       Поэтому тут было ключевое слово «бесплатно». Мелкий районный естественнонаучный музей с нововведением — комнатой с живыми бабочками, которых можно было рассматривать. Они почему-то облепили маленького Хуа Чэна с ног до головы и совсем не реагировали на чужие сладкие руки. Хуа Чэн не мог удержать свой восторг и появившееся желание, чтобы и у него выросли крылья и он стал бы свободным и улетел куда вздумается вместе с этими любопытными красавицами.       Ниже крупным планом — его довольная моська, торжествующая победой над одноклассником в тетрис. Когда-то Хуа Чэн очень хотел подружиться с кем-то. Но мало того, что с его неодобряемой внешностью и слишком откровенной бедностью, это была задача со звёздочкой, так его почти и не учили взаимодействовать со сверстниками. Со взрослыми было понятно: либо беги, либо защищайся. Поэтому Хуа Чэн и пытался с ребятами своего возраста вести себя так же: нарочно приукрашивать себя, задирать нос, чтобы никто и не подумал, что это оборона.       Так он и гордо сказал однажды, что соревнование в «перекладывание фигурок» — это какое-то баловство и детский сад, а вот он крутой и у него дома куча игрушек и настоящая приставка, на которую все брызжут слюнями, но показывать её или звать кого-то в гости — категорически нельзя, потому что такие дурачки её обязательно поломают.       Не нужно было быть очень-то умным, чтобы понять, что это ложь. Но один из мальчиков не стал спускать это с рук и просто сунул Хуа Чэну тетрис, чтобы он «продемонстрировал уже свои "клёвые" умения». Хуа Чэн никогда до этого не играл, у него и времени понаблюдать было не особенно много и он даже слабо представлял, какие в игре правила и за что отвечает та или иная кнопка. Но… сильнее, к своему собственному удивлению, Хуа Чэн быстро набрал большее, чем одноклассники, количество очков. Он уделал всех, и его не трогали целую неделю.       На этом «кадры» не заканчивались. Хуа Чэн пролистнул пару десятков страниц и только там уже настоящие снимки стали путаться с рисунками.       Но до этого… Только как пример:       Хуа Чэн, уже подросток, пришёл в школу после летних каникул и оказался выше одноклассников на полторы головы. Такой дылде только попробуй что-то сказать. Он ликовал, впервые чувствуя, что обрёл что-то, из-за чего с ним нельзя не считаться. Ему очень захотелось продлить это ощущение.       Тоже подросток впервые заинтересовывался украшениями и, нагрев на плите толстую иголку, растерев мочку до онемения, сам прокалывает себе ухо. Ему уже было откровенно плевать, как отец назовёт его. Самое мягкое — «девкой» или «малолетней шлюхой». Но он гордо шипел, когда просовывал в ухо тяжёлую и неподходящую для первого прокола серьгу. И это так необычно и ново — отмечать, что отражение ему хоть чуточку нравилось.       Уже юноша Хуа Чэн, ошарашенно смотрящий на внутреннее богатое убранство архитектурного вуза. В его глазу отсвечивала острая жажда узнать, как называется каждый каменный орнамент, быть сопричастным. Следующие полгода он почти не возвращался домой, чтобы заработать на подготовительные курсы. Ему хватило, и он решительно был настроен выжать из них всё, чтобы так опасливо не теребить в руках свои пока неопытные, бессистемные каракули, над которыми посмеивались профессора, мол, с такими навыками только заборы красить.       Уже юноша Хуа Чэн прожигал спину молодого студента, вышедшего на замену преподавателю, чтобы на курсах для абитуриентов провести базовую лекцию об истории искусств. Когда студент, который просил не называть его учителем, а просто Се Лянем, оборачивался, Хуа Чэн быстро отводил взгляд и несколько раз подряд ронял ручку, не в состоянии поймать, да и удержать её в руках.       Абитуриент Хуа в тот же день потратил до последней юани накопленные деньги, чтобы купить все книжки по истории искусств и на следующей лекции, возможно, о чём-то спросить молодого студента. И завёл отдельный алфавитный блокнотик. «А» — ансамбль, амфитеатр, абака, абрис, акант… «Б» — базилика, бельведер, балясина… «Я» — «Я хочу не упасть в грязь лицом, заговорить не заикаясь и произвести хорошее впечатление».       Официально первокурсник Хуа держал в руках студенческий билет, в котором написано его имя и вклеена едва ли не светящаяся фотография. У него получилось натренироваться, за короткий срок улучшить навыки, сдать творческий экзамен и занять бесплатное место даже с небольшой стипендией. И местом в общежитии, чтобы съехать и наконец сжечь все мосты.       Вероятно, его лицо было так перегружено эмоциями, что не выражало ничего конкретного. Поэтому Се Лянь решил объясниться: — …Я просто подумал, что это ужасно нечестно. Ты такой ценный и замечательный, что… Мне бы не хотелось, чтобы у тебя не было такого альбома. — Он закусил губу. — Надеюсь… тебе бы тоже этого хотелось…       Хуа Чэн молчал. Ему хотелось.       Боже, он никогда и не думал, что ему это могло захотеться.       Это так невообразимо. Большую часть жизни Хуа Чэн и не думал, что у него есть какие-то желания. Даже не неисполнимые и несбыточные, а… просто хоть какие-то.       Всё его «человеческое» было размазано по первым двум уровням пресловутой пирамидки Маслоу, о которой нудно рассказывали в средних классах. Ещё тогда казалось, что этот основатель гуманистической психологии не прав и уж точно не гуманен. Потому что Хуа Чэну удавалось выживать без реализации самого базового, не доедая, если только искусанные кутикулы и содранные со всего тела кровяные корочки не считаются за еду. И потому что позже Хуа Чэн наконец почувствовал, что жил, когда первый творческий университетский проект по-настоящему, а не с натяжкой или скидкой на посредственное школьное образование, удался, пусть и с жертвой бессчётного числа попыток и испорченных ватманов, на которые он менял снова скудную еду. Когда не спал неделями из-за стрёмных подработок, ночных курьерских смен, курсовых для других людей, чтобы позвать гэгэ на порядочное первое свидание-свидание и услышать: «Д-да, Сань Лан, к-конечно, я хотел бы с тобой…»       Но большую часть времени всё его «человеческое» было размазано вместе с ним и растекающимся очередным фингалом под глазом с ещё незажившими шрамами и не растворившимися под кожей на веке нитками, так удачно скрываемыми повязкой, вырезанной из старых штанов. На самом деле, легко запутаться в такой логической цепочке. За что конкретно он получал очередной синяк? За испорченные «отличные для него» штаны, за то, что как девчонка прятал глазницу, за то… Да и от кого. Но в этом списке точно было того, что Хуа Чэн в очередной раз сбежал с навязанной отцом шабашки на стройке или по дому в школу, чтобы у него был хотя бы шанс это всё прекратить.       Не из желания, а просто прекратить «не высовывайся, горбься, не отсвечивай, прячься, закрывай голову руками, прикрывай жизненно важные органы, жмурься, кусайся»…       Потребности, желания, мечты, фантазии, чаяния… Всё это казалось таким глупым, блажью каких-то других людей. «Других» не значит каких-то далёких, богатых, более удачливых или ещё что-то. А просто других, у которых внутри есть какой-то недостающий ему механизм.       И Хуа Чэн думал, что такое — не реакция на нападение, не жест защиты, не попытка вгрызться зубами, чтобы продолжать, не способ подольше задержать дыхание, перетерпеть, чтобы потом потерпеть с большими и новыми силами — просто не для него.       Просто не ему, просто не для него, просто не он.       Не преуменьшая, теперь и с каждым годом, любым другим праздником, неделей и днём Хуа Чэну казалось, что он просто узнаёт себя. С каждым вот этим вот искренним: «Доброе утро! Что хочешь на завтрак?» Поначалу ему приходилось серьёзно задумываться, а что же? У него есть предпочтения? Жареный рис, яичница, да хоть целый торт из мороженого? Он может выбрать, что поесть?       С каждым: «Что думаешь насчёт выходных?» Планы… А что такое планы и как их иметь? У него был выбор и он правда мог в равной степени сказать, что хочет весь день валяться в постели или сходить в гости, всухую уделать Хэ Сюаня во что-то, ой, то есть, поиграть в приставку? Друзья, возлюбленный муж у него?       С каждым: «С днём рождения, Сань Лан!» — без каких-либо других примесей из обречённости, снисходительности и просроченного маргаринового, а не вкусного сливочного крема.       И Хуа Чэн привыкал к тому, что быть замеченным не означает быть побитым.       В ничего разыскивается что-то, распускается и крепнет, и Хуа Чэн как будто знакомится с другим человеком, которого всю жизнь видел в зеркале, если всё-таки решался так подолгу не отворачиваться. И ему интересно, ему жадно, ему лестно знать об этом человеке больше.       Медленно, но верно.       Честно, когда ровно несколько лет назад ранним утром Се Лянь в первый раз постучался к нему в комнату общежития в, о, боже, цветном колпачке, со свистулькой во рту и уже зажжёнными свечками на каждом кексе с цветной посыпкой на глазури в коробке… Хуа Чэну пришлось побороть желание сжаться в комочек, и он просто стёк по стенке, чтобы собраться с мыслями, прежде чем открыть дверь.       Всю жизнь он думал, что в словосочетании «виновник торжества» главное слово — «виновник». А Се Лянь тогда, сам того не зная, хотел приучить к «торжеству».       И Хуа Чэн понял, что, если не уметь хотеть, этому тоже нужно учиться. Восстанавливать что-то, настолько глубоко и, казалось, надолго сломанное, но на деле — не успевшее и развиться. Потому что такую картину радостного за него без повода лица с — куда ещё более — лучистыми, узкими от широкой радости глазами… Хуа Чэн действительно хотел видеть всю оставшуюся жизнь и долго-долго после. Это откровение, сродни религиозному. Катарсис.       А когда-то и «катарсис» был словечком из блокнота, которое нужно выучить, чтобы не опозориться перед…       Привычные страх, бессильная злоба, незамечание и какая-то обречённость в ещё даже несостоявшихся, но таких обязательных, казалось, провалах — тоже своего рода выработанная потребность. От которой пришлось в момент отказаться и всё-таки открыть дверь, улыбнуться — удивляясь, что в нём отыскалась вот эта простая искренность, как у «других» — и встретить лицом к лицу, задувая свечи и думая: «Я просто хочу вот так, просто так, пожалуйста». Про себя, чтобы точно сбылось.       А сейчас, кажется, гэгэ что-то бормотал, но успокоился, увидев за хмыкающим носом вздёрнутые уголки губ. Хотя Хуа Чэн, весь обклеенный новыми стикерами и не имеющий ни малейшего понятия, что ещё он хотел и вот-вот получит, уже больше похож на пушистую ёлку.       Большую часть жизни он существовал в условиях общих кухонь со снующими тараканами, большим мешком риса, возможно, одним на этаж от чьих-то сельских родственников и проросшей мягкой картошкой, которую слабо могла исправить и дешёвенькая приправа без бренда, но и с интригующим названием «15 овощей». Большую часть жизни Хуа Чэн не уверен, что смог бы в принципе назвать пятнадцать овощей.       А недавно, по сравнению с «большей частью», Хуа Чэн узнал, что у него аллергия на мангостин и личи. У него, переваривающего сваренный обойный клей без соли и гарнира.       Сейчас же, если он попробовал бы поднять всё, о чём, оказывается, мечтал всё это время… Хуа Чэн уверен, у него не в фигуральном смысле отвалились бы руки.       Когда-то — и это когда-то обязательно наступит — «большей частью жизни» станет не то, что было, а то, что есть сейчас. Ещё немного. Медленно, но верно.       И «большая часть» всего — это тот, кто моргал, умильно и трогательно улыбался в ответ, запоминая каждую расцветшую клеточку, открыто и доподлинно ликующую от только малой части подарков, что ему полагаются. Не заслужены, а полагаются. — Гэгэ. — М?       Случайно осмотрев гостиную и часть кухни, которую видно отсюда, Хуа Чэн увидел ещё несколько «тайников», которые можно достаточно точно опознать.       Кассета шоколадных яиц с игрушками-сюрпризами, пушистый рюкзачок в виде какого-то зверька с непропорционально большими конечностями, калейдоскоп, какой-то довольно большой набор конструктора, ещё одна коробка, на которой почему-то изображён вертолёт и красуется слово «пульт», детский настольный бильярд. Бильярд, потому что настольный хоккей или футбол — ужасно банально и никак не могло бы понравиться Хуа Чэну даже в детстве. На столе ещё пачка каких-то сертификатов. Так выглядят подарки «впечатления», как будто их ему не хватало. — Я тебя так люблю, поэтому предупреждаю. — Хриплый голос и хлюпанье из носа не очень-то помогали придать угрозе хоть сколько-нибудь серьёзный тон. Как и весь после пересушенного пробуждения взмокший вид. — Я сейчас на тебя наброшусь.       И этот колокольчиковый, тихий смешок Хуа Чэн тоже заберёт в свою «большую часть жизни». Как и вкус кожи над ключицей, к которой он весьма быстро приник. — Хах, понимаю. Ты ещё долго продержался. Я бы на первом стикере сдался. — Се Лянь откинул голову, чтобы перелезшему на него Сань Лану было удобнее. И перебирал пальцами его волосы, поощряя любое дальнейшее действие. Очаровательный, даже когда не специально размазывает о шею редкие слёзы и сопли. — Если захочешь, можем пойти поиграть в боулинг, а потом на ужин. Я забронировал столики. — Руки Хуа Чэна уже забрались сначала под футболку, а потом и под домашние штаны в жадной попытке огладить сразу всё. — Ах! А на выходных можем туда позвать друзей. Представляю, как они удивятся приглашению «покатать шары».       Как же Хуа Чэн плохо на него влиял своими шуточками. Но всё же.       Боулинг. Сложно придумать более стариковское развлечение. Таким ещё увлекались подростки в их детстве, и там устраивали дни рождения с друзьями, литровыми молочными коктейлями и громадными пиццами.       Исходя из этих фактов, очевидно, что Хуа Чэн не умеет в него играть. Поэтому если звать Хэ Сюаня с Ши Цинсюанем и Инь Юя, надо до этого попрактиковаться, чтобы не разрушить свой успешный во всём, к чему бы он ни притронулся, образ.       Хуа Чэн остановился, прекратив любые действия, в том числе и едва заметные кивки вниз, на диван, и в сторону спальни в немом вопросе: «Здесь или на кровати?» — Погоди-погоди, во сколько? Нам надо собираться? — Он не хотел терять ни секунды того, что для него подготовил Се Лянь. — Ну… Если ты хочешь. Я забронировал несколько слотов на пару дней. — Хуа Чэн не видел себя со стороны, но застывший ступор в сочетании с кучей засосов на шее с прошлой ночи, о которых он, вероятно, и не помнил, выглядел просто бесподобно. — Просто я подумал, что, если тебе понравятся подарки… — Боже, с которыми они ещё даже не закончили! — …всё примерно к этому и приведёт, и у нас вряд ли будут силы вылезать из дома.       Как слабый человек, чьи слабости были так очевидны перед тем, кому совершенно не страшно их показывать, Хуа Чэн просто рухнул на гэгэ, обнимая до хруста позвоночника, подвывая что-то нечленораздельное и продолжая суетливо целовать всё, до чего дотягивался.       В ответ его обняли ногами, так же крепко прижимали за шею и талию к себе и очень старались не дёргаться и не хихикать на щекотные поцелуи и елозящие по тонкой коже ключиц распущенные волосы. — Кхм, мы отошли от темы. — Се Лянь прочистил горло, чтобы предать голосу не так уж часто доступную ему похотливость. — Мне делать всё, что и как захочет мой Сань Лан, исполнять все-все его желания или же… — Легко поддев рукой, Се Лянь подтянул Хуа Чэна чуть выше, задрал его подбородок, чтобы прошептать в губы: — …откровенно баловать и самому предугадывать их?       И дорогой гэгэ, как хороший муж своего потрясающего мужа, был готов, что в него после этого кусаче вопьются, лишь на доли секунд отрываясь, чтобы сказать: — О, чёрт. Здесь. А потом в спальне. А потом…       Прежде чем всё перешло бы в слишком однозначное русло, Се Лянь сжал его щёки, отчего губы сложились в смешную трубочку. — Сань Лан. Я рад, что тебе понравилось и… — И эту трубочку нужно было незамедлительно влажно чмокнуть. Пуньк. До чего же сладкая разгорячённая мордашка, Се Лянь его тоже съест. — И я тебя люблю.