Хуа Се

      Нет, это просто какое-то блядское, заевшее, форменное безумие.       Хуа Чэн плавился. Всеми своими органами, давящими прямиком в солнечное сплетение. Там, наверное, концентрировались душа и осыпавшиеся, не встретившие никакого сопротивления и уже слабо прокручивающиеся, шестерёнки. Растекался, таял, бурлил и плавился-плавился-плавился…       Насколько должен быть раскалён асфальт, чтобы на нём пожарить яичницу? Сколько муравей или клоп-солдатик смогли бы прожить под линзой лупы и палящим солнцем? Как нужно накалить стальную сковородку без покрытия, чтобы вода на ней не просто шипела и испарялась, а скатывалась в разбегающиеся шарики?       А чтобы заживо поджарить человека явно нужно пекло сильнее. И терпения, выдержки, выносливости… меньше, чем у Хуа Чэна.       Но до зуда на коже, до тянущей боли в конечностях, до подлезающей красноты только лишь от нереалистичных ощущений обгоревшей кожи, слезающей вместе с самообладанием и, кажется, немного шипящей, Хуа Чэн…       Нет, он держался. Правда держался, туша и притушивая, реанимируя шкварки своей рациональности и надуманной флегматичности; держался и удерживался за крохи того, что называют холодной головой. Старался держаться.       Но блядь.       Под вечер хотелось выть, жалобно поскуливая, как… Как кто-то или что-то, Хуа Чэн не имел особенного представления. В нём и так осталось мало сил соображать, да и чего-то, что и чем сравнивать.       Так с самого утра. Солнце не было к нему благосклонно, когда утыкалось в зажмуренный глаз сквозь распахнутые шторы. Не считало своим избранником — или хотя бы самым верным муравьиным солдатом, — напекая скальп под проклятой, только привлекающей ожоговое внимание, иссиня чёрной копной под перекрученным тугим пучком.       И уж точно не нежничало, в моменты редких мыслительных осознаний и просветлений всё не заходя за горизонт, чтобы мучения прекратились. А ведь тогда…       Невыносимый день. Действительно не-вы-но-си-мый, — как может быть неподъёмным только то, что легко бы выносилось из жизни, если бы не слишком рутинные для самого духа Хуа Чэна обстоятельства, — переполненный домашними делами день. Ужасно занятой и мучительный, без каких-либо существенных остановок на отдых.       «Ну же, спящий красавец, милый, вставай. Лучше перетерпеть сейчас, чтобы после только наслаждаться», — ворковал где-то у уха Се Лянь, когда расталкивал мужа с утра пораньше. Должно быть, это единственное, кроме позиции по ужину из лимонного зефира и молочной газировки, их существенное разногласие, с которым Хуа Чэн ничего не мог сделать.       И персональное «солнышко» к Хуа Чэну не благосклонно, раз доставало даже прячущегося под подушкой, дробильно продавливающего носом жёсткую, специально для лета, сторону матраса.       А ему шептали бережно, аккуратно, перебивая сонное и слипшееся кваканье невесомым, заведённым задором, поцелуями в лоб и щёки с предвкушением заслуженного после выходного, заранее посвящённого только им двоим. Обходились действительно как со спящем принцем, можно быть уверенным, ещё и позволили поваляться подольше и честно не хотели так беспощадно будить…       Но «заслуженное» — это то, что нужно заслужить. Как же жестока к Хуа Чэну судьба, преподнёсшая ему…       Генеральную уборку с тошной заправкой двуспального одеяла в пододеяльник. Если бы Сань Лану не нравилось быть подобием перемятой, обвитой всеми конечностями подушки для беременных, он всё равно себя приучил, лишь бы не переходить с лёгких пледов на монструозные многокилограммовые одеяла и необходимость выворачивать предплечья и запястья при каждой смене белья.       Каждой смене белья.       Каждой.       Судьбу, подарившую… Определение участи той или иной — «Это точно нужно? Сань Лан, мы не можем хранить всё-всё», хотя, конечно, могли бы — бумажки или клочка каракуль с неподписанным номером телефона очередной пытающейся чуфальней со слишком навязчивым телефонным маркетингом для порой уж слишком доброго, чтобы сбрасывать звонки, сердца Се Ляня. Тщательное и образцовое сдувание пыли с множества безделушек, к накопительству которых, оказывается, оба имели склонность. Разнеженность причудами никак не помогала не вздыхать, отрывая очередную салфетку, сколько бы они ни любили семейку бело-рыжих лисичек-сильвашей в фартучках над вытяжкой и сколько бы ни были наивно им благодарны за «помощь и благословение удачей в готовке».       Но после, о, после…       Поездка в дальний гипермаркет и фермерский рынок. Да, где-то близко к полудню так немилосердно Хуа Чэна и его прилипшие к раскалённому кожаному сиденью бёдра пытали. И не помогало лёгкое — «Сань Лан, прекрасные у тебя ноги, прекращай ёрничать» — оголение из-под хлопчатых летних шорт. На которых настоял гэгэ, принимающий любым, но, видимо, не настолько, чтобы довольствоваться мужем, заживо и упрямо сваренным в любимых плотных джинсах. Грубые ботинки в июле Хуа Чэн проиграл уже давно, но рубеж сандалий пока не сдан. «Пока», но Се Лянь уже порой засматривается на безумные безразмерные гавайские рубашки под его рост.       Потом долгие, неуступчивые и немного артистичные споры о качестве «не самых мясистых за такую-то цену» помидоров, о времени помола — «Дашу, я же вижу, что перец отсырел, что ты хочешь мне втюхать?» — маласянь, обязательная проба огурцов на горькость семечек… Хуа Чэн не понимал, откуда вылезали такие выражения и что в него вселялось, научив торговаться и «знать цену». Но это, наверное, естественно. Возможно, как и желание просто получить лучшее. Или желание не размениваться на ерунду.       Или всё же его напекло. Хотя гэгэ подыгрывал, так же театрально цокая и утаскивая мужа, пока закатывающий глаза за прилавком мужчина всё-таки не сбил цену и не достал ящик с овощами посвежее.       На «после» Хуа Чэн уже столько нафантазировал, что вечера и второго выходного, прогула работы в понедельник, а может, и вторник, среду… не хватит. Ох, это сладкое «после», в котором…       Пешая прогулка до дальнего пункта сбора переработки мусора… В тот, где была уверенность, что всё не сваливают в один контейнер...       Хуа Чэн мог бы позавидовать этой свалке: быть ещё более, но окончательно сожжённым — такая маленькая жертва перед необходимостью и наступлением «после». Такая, что хотелось чаще сглатывать, облизывая пересушенные отчего-то губы. Да и перед второй жизнью всех этих бумажных отходов в честном центре, спрессованных и переработанных в разваливающиеся от капли напитков стаканчики.       Мог бы, но принимал свой удел, оттирая металлической губкой этикетки от стеклянных бутылок. Ледяная вода по локоть хотя бы спасала от жары тело и душу. Пока увлечённый каким-то другим занятием гэгэ не засуетился, выкручивая кран и подливая дымящуюся магму, чтобы «Сань Лан не слёг с жаром».       Каким ещё жаром?!       Ему оставалось только покорно ждать «после», запрокидывая голову в беззвучном стоне, как только Се Лянь слегка обгонял его, чтобы открыть багажник. Но Сань Лан выдавливал из себя совершенно не обречённую и не отяжелевшую сладкую улыбку, когда муж попытался перехватить покупки, и отказывался.       Ждал, прокручивая в голове то ли обещание, то ли надежду и самого гэгэ. Будто ему самому так уж сильно хотелось копошиться и суетиться, потеть и, насильно взбивая лень, уступать пресловутому: «Дорогой, ну надо». Ну просто предел мечтаний.       Но отвлечь… — Неужели гэгэ не хочется побезде-е-ельничать? — Где-то после импровизированного обеда с сандвичами в целлофане он падал на только что заправленную кровать, похлопав прямо под боком и приняв самую — как он думал — соблазнительную позу из своего арсенала, подпирая щёку ладонью и распуская волосы. Да, это жертва, но совершенно оправданная. Пусть голова тоже потела и пряди так себе струились, спотыкаясь о заломы от резинки. Это даже к лучшему, жалобный тон изображать не приходилось. — И просто, м-м, валяться со мной весь день? Тут та-а-ак пусто и одиноко без те-е-ебя, моего любимого, потрясающего… — он едва заканчивал фразу, получив строгий взгляд и всученные прямо в руки тряпку и полироль для мебели, и послушно расправлял складки на постельном белье. А когда муж не слышал, ворчал под нос, поднимая каждую вазочку, шкатулочку или книжку, чтобы протереть и под ней: — Ну, конечно, какая-то пыль дороже меня, конечно, какая-то ерунда важнее нашего сча-а-астья, я так и думал… — М? Я давно уже выбрал что-то «сладенькое», — положив подбородок на плечо, мурчал в миг успокоившийся после толкотни в другом отделе с ужасно медленной тётушкой впереди Хуа Чэн. Се Лянь просто остановился у полок магазина с печеньем и прочими сладостями в немом вопросе, хочется ли мужу что-то. Хуа Чэн продолжал елейничать и ещё шептать на ухо бесстыдства, демонстративно обхватывая за талию со спины, чтобы приподнять, усадить в тележку и «завершить покупки»… Но гэгэ быстро чмокнул в щёку и, зацепившись ногой о перекладину у колёсиков тележки, отталкивался, проезжая вперёд, почти уронив всё ещё крепко держащегося за него Сань Лана. — Ох, мои извинения. Я и не думал, что такую сладость можно купить. — И еле слышно: — Чёрт, или хотя бы попробовать. — Гэгэ так жесток, весь день игнорирует меня, совсем не понимая своей ответственности за то, что меня околдовал, — причитал и бухтел Сань Лан, еле переживший ненарочное соблазнение вытаскиванием вещей из стиральной машинки. Но наконец добился желаемого: Се Лянь развернулся на очередную подлую атаку со спины, подарил тёплый, тот самый взаправду правильный поцелуй, обхватывая щёку и надавливая на затылок. Чтобы потом, медленно, почти не спотыкаясь о косяки и мебель, дойдя и доведя до прекрасно известного градуса точки кипения, как только ладонь скользнула по боку, под резинку домашних шорт, тянуть в сторону… чтобы… чтобы подтолкнуть мужа... чтобы… Чтобы остановиться перед высоким стеллажом кладовки и средством для очистки текстиля на самой верхней полке. — Так нечестно. — Хуа Чэн увидел звёзды, но это звёздочки — оценки дерматологов, проводивших независимые испытания для этой проклятой фирмы бытовой химии. — Гэгэ использует меня и грязно играет с моими чувствами…       Конечно, в глубине души ему было откровенно всё равно, как и где, лишь бы вместе. Не в смысле «как и где», а просто «вместе». И сколько бы Хуа Чэн ни пытался отлынивать, прекрасно зная, что эту черту — как и, боже, все остальные — уже много раз успели выучить, много раз усвоили, в какие моменты можно или нужно ей не потакать… наслаждался. Как и наслаждался любым проведённым с гэгэ временем.       Но чем дольше растягивались часы, тем глубже в душе зарывалось это знание. Всё-таки, кто, если не он, падок на гэгэ и не хочет делить его с половой тряпкой.       Зарывалось глубоко, где-то около непредсказанного песка, забившегося в стык между входной дверью и ковриком, смешанного с его выжженным на солнце прахом. На дне Марианской впадины. Неисследованной и наверняка освежающей в сравнении… Где-то рядом с тупым раздражением от порванной резиновой перчатки и неизвестно от чего чем-то чёрным, залезшим под ногти.       Пусть он и не отлынивал, а только провоцировал и чуточку саботировал, это не отменяет того, что Хуа Чэн изнемогал. «После» так глубоко тонуло в зыбучей, непонятно как скопившейся в таких категориях пыли: сделаешь шаг, зальёшь химикатом привычно обгоревшее дно кастрюли, очистишь её до блеска и застрянешь сильнее, зарываясь во второстепенных, оказавшихся необходимыми, побочных квестах чистки засоров и сливов. «После» теряло свои очертания. Но манило. Уже не только как приятное или избавляющее, но ещё и… любопытное?       Да, блядь, любопытное. Как, отвлекаясь, любопытно разглядывать из окна необременённые всем парочки и проглатывать тяжёлые и слишком громкие и жалобные вздохи.       Есть ли жизнь после солнечного удара или между отвратительных чудищ на глубине океана? Или это собственное отражение в стекле духовки, испорченное более въедливыми, чем он, капельками старого пряного масла?       Но это всё мелочи, действительно, мелочи, не стоящие и капли внимания в каких-то других обстоя…       Вишенка на торте — поход в спортзал в завершение дня, чтобы уж точно «всё-всё было сделано и совесть была бы»…       Так что, да, Хуа Чэн плавился. С грязной совестью. Он был раздражён, но не потому, что в нём засели ужасная обида, злоба, негодование, а… как болячки с застывшей кровью, которую только и хочется расчесать и содрать. Как аллергическая реакция, сдавливающая гортань и не дающая нормально вдохнуть. С единственным исключением — если наконец поддаться, облегчение последовало бы не мнимое.       Но «после».       «После» — провытое капризами, проделавшими пулевые отверстия в висках изнутри.       К тому же… «К какому такому “же”?!» — крутилось в голове… Игнорирование мигающей лампочки исправности датчиков температуры и давления хладогента, а также противных предсмертных звуков при включении кондиционера — ужасное попустительство с их стороны, только добавляющее не трепкой пикантности изнемоганию.       Само знание этих слов из длиннющей инструкции по эксплуатации на всех языках, напечатанной мелким шрифтом, которую Хуа Чэн, сидевший с мокрым полотенцем на голове, вплотную к купленному в ближайшем супермаркете вентилятору, раз за разом яростно перелистывал, чтобы уверить хотя бы себя: всё легко поправимо и означало… спасения не будет. И ещё спаситель бросил его, несчастного, растоптанного мужа, когда, посмеиваясь, запретил переезжать в ванную, расстелив на полу, как и вежливо отказался утопить Сань Лана в раковине.       Да, так прозаично. Ему было жарко, ещё чуть-чуть и он, как собака, стал бы высовывать язык, шумно дыша и пуская слюни до подбородка.       А ещё, о чём Хуа Чэн старался меньше думать, но не выходило, он безумно… хотел своего мужа. Слишком сильного духом, с полной душой терпения, упрямства и стойкости перед маячащей целью, точно лучшего, чем он, мужа.       Наверное, это главное.       Хуа Чэн из-за ощущения предательства машиной не мог согласиться, но чувствовал странное родство с блядским, поломанным, перегревшимся кондиционером. «Е9 — код ошибки инверторного модуля наружного блока. Е7 — ошибка датчика температуры наружного воздуха. Ошибка, перегрев, ошибка, выход из строя, ошибка»…       Да, его низкое и высокое одновременно желание завалиться с Се Лянем в кровать и никогда оттуда не вылезать — главное. А всё остальное — только лишь бы себя отвлечь.       Потому что всё, что Хуа Чэн делал за сегодня, было, очевидно, титаническими тринадцатыми и всеми последующими числами подвигов не одного Хуа Чэна. И потому что гэгэ тоже было жарко. И лишь бы как-то прийти в чувства… он не стеснялся себя, как было свойственно когда-то давно, в те безопасные времена водолазок, свитеров, толстовок и красных ушей на удачно совпавших зачётах по физкультуре или их намеренных пересдачах.       И потому что Се Лянь — это Се Лянь, очевидно.       Да, хоть Хуа Чэн не раз восхищался и говорил, что такую красоту греховно прятать за тысячу раз забавной домашней футболкой с улыбающимися кишками и селезёнкой — он и представления не имел, где она находится, как выглядит и за что отвечает, но знал, что у него болит, вопит, изнемогает и она, — и что мужу стоит ходить по дому без верха. В рамках восполнения баланса прекрасного в мире, конечно.       Безусловно, Хуа Чэн был прав. Как вообще можно вообразить обратное или отказаться от своих неоднократных слов.       Тем не менее… он был не готов к этому зрелищу. Снова и очередной раз. И поплатился. Почти до липких ладошек под дырявыми резиновыми перчатками и того же по-собачьи высунутого языка, слюней до пола и плачущего тявканья. Сваливавшееся на него, как и все «это».       Поплатился, когда Се Лянь, отрываясь от скрупулёзной и сосредоточенной сортировки книг и настолок с разбросанными фигурками, запрокинул голову, чтобы перевязать распустившийся пучок. Его лопатки напрягались, мышцы по бокам перекатывались и руки образовывали треугольник, в который так хотелось просунуть голову, утыкаясь носом в один из шейных позвонков и пересчитывая образовавшиеся впадинки между ними. Или укусить вдоль шеи, или за поднятое плечо, залезая под руку, чтобы гэгэ дёрнулся и машинально прижал к себе ближе, придавил…       Поплатился, ведь думал, что мир замедлился и такими темпами условное, неоговоренное «после» никогда не наступит, когда непроизвольно гипнотизировал маленькую капельку пота, скопившуюся у корней волос и стекающую под ворот в душной — что не так в этом городе с кондиционерами?! — очереди на кассе. Хуа Чэн, до этого лениво облокотившийся на тележку, запутался в ногах и переполошился, стоило гэгэ из его — о, боги, это было бы высвобождением — фантазий наклониться и шепнуть на ухо, что они кое-что забыли и стоило поторопиться, пока их черёд не подошёл.       Конечно, поплатился, когда гэгэ навис над ним, лежащим на силовой скамье, чтобы подстраховать вес штанги… Навис с этой невероятной улыбкой и милым, о, боже, привычным: «Ты всё сможешь, давай». И Хуа Чэн, не зная что, но всё смог, если перед ним разрешительно махнули бы тряпкой стянутой майки.       Но гэгэ бесстрастно навис, открыв вид на то скульптурное, что с другого ракурса благопристойно прикрывалось импровизированной формой, с сумасшедшей игрой теней и света, очевидно, исходящего не снаружи, а изнутри.       Навис, перед этим невинно потягиваясь и раскачиваясь на носках — не играясь, но показывая больше: больше очерченных полосочек на животе или стыка бедра с туловищем, больше остроты, округлости, резкости и гладкости, больше возможностей Се Ляня и его тела, о котором Хуа Чэн и так всё знал.       Навис в уже тренировочной, влажной от того, что ещё недавно хлестал себя водой из бутылки, чтобы пробудить второе дыхание, майке с контурной манэки-нэко с трясущейся лапкой. Или Хуа Чэну только казалось, потому что он бы не прочь… тоже потрясти лапкой, что-то выпрашивая, выклянчивая… Да хоть что-нибудь, что угодно.       Как и где угодно, вместе.       Блядь, о чём он только думал весь день. Даже по своим меркам, Хуа Чэн — извращенец.       Пока Се Лянь, заведомо отправив мужа первым переодеваться и в душ, разбирал пакет с ужином из ближайшей забегаловки, потому что после всех свершений большее — уже преступление, обессиленный Хуа Чэн плюхнулся на кровать, подняв почти свалившуюся голову. Его распущенные волосы свисали, собирая по полу несуществующую пыль, а сам он невольно упёрся взглядом в розовое саше на своей тумбочке. Стекло вазочки периодически бликовало от зачем-то включенных фонарей и каких-то далёких билбордов.       Ха, как же далеко он забрался. Поверил бы он, если бы узнал на первых курсах, где окажется сейчас?       Поверил бы в согласие на первую опасливую просьбу: «Не хочешь… сходить куда-нибудь? Вдвоём… как на… То есть не “как”, а на… свидание?!» Или в первые затянувшиеся объятья с гэгэ, не подозревающим, что его простая дружеская — пусть будет это слово — благодарность за что-то отобьёт у Хуа Чэна желание мыться примерно вечность?       Потому что никому в здравом уме не придёт в голову сдирать с себя ощущение таких обманчиво лёгких и л-любимых рук на себе. Не второй кожи, а настоящей кожи.       Хотя стоило догадаться, раз Хуа Чэн всё пытался сохранить старые сухоцветы, как какой-то маньяк, перевозя их ещё со времён общежития. Как только гэгэ его терпит.       Хуа Чэн сам засушил розовые лепестки, практически своровав их у своего парня. Заработав при этом очередные провороты пальца у виска от Хэ Сюаня, наблюдавшего, как их комната превращалась в побоище расстеленных газеток.       Если, конечно, слишком настойчивые предложения прибраться самому можно считать воровством. Кражей со взломом собственного черепа, едва ли отошедшего от потрясения и спустя… наверное, если быть совсем откровенным, и много лет?       В таком случае его поведение и самочувствие сегодня можно описать простым словом — контуженный.       Действительно, далеко забрался, нагло не слушаясь, разваливаясь на только сегодня смененном белье, даже не удосужившись переодеться после зала, и мирно слушая, как вдалеке квартиры гэгэ приглушённо тараторил себе под нос, решая, стоит ли переложить лапшу в миски или же убрать холодильник прямо в картонных коробках.       А тогда… всё — начиная с нового витка помешательства на цветах — началось просто. Их давнее свидание, обычное, ничем не примечательное. Но только лишь со стороны. Всегда со стороны. Наплевав на сомнения и страхи, что вообще-то нехорошо, что после крупных и эмоциональных заявлений и краха компании отца Се Ляня видят с однозначно переплетёнными ладонями в компании мужчины. И почти наплевав, что гэгэ видят в общественном месте в компании какого-то оборванца.       И всё же у Хуа Чэна всё внутри взрывалось, раскурочивалось от каждой встречи, любой новой детали, неброского бытового факта, что были позволены замечаться. Это откровения, это слова, посланные на Землю ещё до её создания.       Он, оказывается, был очень жаден до откровений. Но не чтобы нести их мир, обрекая и его на спасение, а чтобы… заполнять так много пустых и нарочно опустошённых полок в памяти и всём остальном внутри.       В начале их долгого старого свидания в небольшом кафе, где они решили переждать жару, официантка буднично поставила чайник на стол. Но Се Лянь, взбудораженный этим звуком грома стекла о столешницу, резко превратился в вихрь, чуть ли не вскрикивая от нервов: «Как можно! Прогна… Нет!». Как будто заметив что-то неприятное или будучи недовольным, что кто-то предположил, что разливать будет он, гэгэ резво приподнялся с места, быстро сталкивая поднос в сторону, чуть не расплескав, но направив несчастную стеклянную посудину носиком куда-то в бок.       Эм, может быть, он устал? Отчего-то волновался? Нервный тик после нескольких смен с утра до ночи подряд? Очередной инцидент с зажравшимся, хамоватым гостем? Опять не выспался? Надо побольше вызнать про неделю, возможно, так решил Хуа Чэн, он что-то упустил из виду, и надо бы попытаться чем-то отвлечь или скрасить…       Позже на импровизированном лёгком пикнике Се Лянь дёргано отказался от кусочка поделённой резаком груши, но сам перехватил нож с отпечатками грифеля, чтобы порезать что-то другое.       Учтём, никаких больше груш. Ещё позже, ближе к закату и трагедии конца свидания, гэгэ — «Захотелось чего-то… нового, в качестве… первого шага? И… ха-ха, что я несу, пожалуйста, не слушай!» — охотно заказал маленькую пиццу с горгондзолой и грушей.       А? Тогда в чём же дело, не неприязнь или аллергия?       Пока Хуа Чэн умирал от догадок и своей ограниченности перед откровениями, гэгэ улыбался с блеском оливкового масла на губах и восклицал, как это вкусно. Но не делился тут же, не давал попробовать с рук, как по тихому экстазу Сань Лана происходило обычно, — Хуа Чэн в конец запутывался. Ещё и лишённый вольности слегка дотронуться губами пальцев, чего его низкая душа постоянно требовала, едва распробовав, но ещё не раскусив.       Что-то упускал, снова и как всегда говорил и делал глупости…       И всё же… это было… непередаваемо. Несмотря на скручивающийся узел в груди из-за непонятной тревоги за гэгэ, пусть и с лёгкостью отвечающего, что всё хорошо и лучше быть не может.       Несмотря на скудность мысли Хуа Чэна, поток откровений не прекращался. Он не мог их понять, потому что… В конце концов, куда ему. Что, впрочем, не мешало нередко приобнимать за плечи или, играясь, запускать пальцы под пряди в пучке — потому что знал, что это приободряло.       Всё-таки дни проживались не зря и глаз не просто так открывался по утрам — это утешение, дарованное прощение после откровения. Если с лучами солнца он продирал лишь один глаз, означало, что отмеренных ему дней просыпаться рядом с гэгэ, в мире, где есть гэгэ, получать «Доброе утро!» вслух или в сообщениях станет в два раза больше, — он ни о чём не жалел.       Под «ни о чём» он действительно понимал «ни о чём». Даже если не понимал.       Ведь его солнце тоже просыпалось и почему-то хотело видеть и светить ему. А если просыпалось его солнце, значит, и тот бестолковый блин на небе тоже не зря всходил. И для него.       Не понимал, но Сань Лан, на том этапе их связи уже почти привыкший не вздрагивать от своего безрассудства и старого-нового обращения на свиданиях, выдыхал. Прощение и принятие. Даже если не знать, с ним — место спокойствия и силы, где всё остальное — условности. Место безопасности и «Ты с ума сошёл! Конечно, безумно красиво, Сань Лан, но быстро застегнись», когда хотел впечатлить «почти новой» единственной элегантной вещью — пальто в середине зимы, ещё и с голой шеей, что тоже не оставляли просто так.       Не понимал, не понимал, не понимал, почему… почему он, почему его, ему…       Столбенел «Сань Лан» точно не от холода, жары, ливня под воротом, духоты или того, как быстро его пальцы привыкали закручивать пряди гэгэ на затылке…       Зачем он только попросил так называть, когда был не готов? Он и этого не понимал.       Да и был бы готов по-настоящему, когда ещё ни разу не слышал?       Притворись очаровательным и чутким, потом свыкнешься и срастёшься. Если бы перед каждой назначенной или случайной встречей, как в аэропортах, его досматривали с ищейкой, в багаже, бедных пожитках Хуа Чэна нашли бы только липкий страх, детское кручение перед зеркалом и неловкие попытки незаметно встать на цыпочки, плотно прижимаясь к ростомеру в форме жирафа.       Не понимал, не понимал, не понимал, почему…       Но хотел, боже, как он всегда хотел.       Да, он волновался, когда приходил заранее на каждое место встречи, если у него получилось доказать, что всё хорошо, он не устал и ему совершенно не в тягость зайти, проезжая полгорода в давке после пяти пар. Когда перетаптывался на месте, в сотый раз проверяя удобоваримо ли выглядит, то прилизывая, то взъерошивая волосы, прежде чем нажать на дверной звонок, бесконечно не зная, сколько для этого нужно прикладывать силы. Когда прикидывал, сколько ему нужно будет идти пешком до общежития и дойдёт ли он хотя бы часа за три, поспит ли сколько-нибудь, чтобы продлить время встречи. Когда думал, будет ли чересчур, если он просто переночует на соседней лавочке, а с утра проводит гэгэ до работы. Когда решал, что всё-таки чересчур. Когда не обращал внимания на табло с ценниками, чтобы угостить каким-то новомодным чаем. Опять-таки где-то глубоко пряча ожидание, что напиток понравится, и ему дадут попробовать с той же трубочки.       Знал, что бы его ожидало, но не понимал, не понимал, не понимал…       Но хотел.       Когда пытался унять дрожь в руках, подходя со спины и закрывая гэгэ глаза с дурацкой игрой изменённого голоса и: «М, угадаешь, кто?» Он искренне надеялся, что мог так прикасаться; надеялся — пусть и хоронил неуверенную и неназванную ревность глубоко-глубоко внутри, — что назовут его, что правда назовут его, пусть Хуа Чэн был готов окликаться на любое имя.       Но он успокаивался. Постепенно, привыкая и срастаясь с кожей объятий, когда большую часть жизни провёл содранным до мяса. Правда.       Успокоился и тогда, на том самом давнем «грушевом» свидании с едва ли не разбитым чайным носиком в какой-то кафешке, подслушанной из телемаркетинга, который Се Лянь всё никак не мог сбросить, и опять чёртовой грушей, что, может быть…       Всё было такое уже тогда.       Успокаивался после того же — черт возьми, сколько раз он это повторял — прекрасно бесконечного свидания, когда гэгэ, пусть не в первый раз, но сам настоял, что Сань Лану возвращаться домой слишком поздно и будет лучше переночевать у него. И Се Лянь повторил несколько раз кряду, как будет лучше и как бы он этого хотел.       Как будто так и должно быть, будто «Ты не можешь спать на полу, надеюсь, ты не против потесниться» — самая естественная вещь на свете. Загаданная, запланированная, произносимая с такой едва ли не небрежностью.       Успокаивался, потому что… может быть, и не было никакого ответа? Как и в откровениях не было никаких вопросов, потому что… Се Ляню с Хуа Чэна и ничего не нужно спрашивать? Может быть, всё так же просто, как сильваши на полке, перекрашенные в бело-розовый и оранжево-красный аэрографом, или негласная делёжка бытовых обязанностей?       И может быть, и гэгэ точно так же… хотел?       Желание Хуа Чэна до странного не было сексуальным, эротическим, собственническим, присваивающим или завоёвывающим. Даже если это и покоилось где-то внутри, не смея выползать на поверхность. Оно было… Нет, Хуа Чэн хотел всего, что хоть как-то связано с Се Лянем — это просто, почти очевидно. И с той же жадностью хотел видеть эту связь на себе, в припухших, перекусанных не от волнения и не собой губах. И в себе, там, где-то глубоко, куда не доберёшься и не выкрадешь, внутри, со сбоящими шестерёнками в туго прокручивающемся механизме самой его сути.       Ещё и так глубоко внутри, что не получилось бы и самому выжечь в минуты, часы, дни, недели слабости и сомнений. Чтобы не выкрасть у самого себя его гэгэ.       Который просил остаться. Остаться подольше, никогда толком и не прогоняя.       И немного подождать, пока гэгэ переоденется и подготовит комнату. И Сань Лан повиновался, как хороший мальчик, сел прямо в крохотной комнатке, которую арендодатель называл гостиной, и сложил ладони на коленях. Если бы его попросили не смотреть, Сань Лан бы послушно сдвинул повязку на здоровый глаз: он уже знал, что отвратительный вид пустой глазницы не доставлял гэгэ никаких неудобств. Но, конечно, не понимал.       Несмотря на убогость и бедность этого места, Хуа Чэн разглядывал его, как делал много раз. Потёртая рамка с семейной фотографией с соревнований по ушу, на уголке которой болтался маленький ключ, совсем не похожий на тот запасной от квартиры, что гэгэ дал ему: на всякий случай, а если точнее «чтобы он был у тебя». Иногда, когда Хуа Чэн подходил ближе, он мог разглядеть на фото тонкие царапины от ножниц поверх двух мужских лиц, но это только след, а изображение цело и невредимо. Кривая и косая кружка с заклеенной ручкой, слепленная на одном из их свиданий и сразу приглянувшаяся Хуа Чэну, как сделанная для него. Её не выкинули, хотя и норовили каждый раз позорно отодвинуть от аккуратного и изящного произведения искусства, из которого пил Се Лянь.       Даже такие детали — всё равно Се Лянь.       Минуты тянулись. Так всегда происходило, когда Се Лянь уходил, даже в такие мелкие моменты. Хуа Чэну казалось, что с каждым уходом и пусть даже с печальным «До встречи, Сань Лан!» тот забирал у него маленький кусочек сердца. Крошечный, чтобы у Хуа Чэна оставались силы вернуться или досуществовать до следующей встречи, но ощутимый.       Но, видимо, его сердце безразмерно, раз всё никак не заканчивалось, или он обладал немыслимой регенерацией, если каждый раз, завидя и издалека, сердце вырастало таким огромным, непомещающимся в грудную клетку.       Хуа Чэна ждало какое-то новое откровение в глухо запертой личной спальне своего парня и тихих суетливых причитаниях за дверью.       Просили остаться, а потом с лёгким кашлем приоткрыли дверь в эту спальню на окраине города, который Хуа Чэну приходилось любить. Нет, не приходилось, но всё же… несмотря на своё прошлое, тупое сто раз пророченное гадкое будущее, в котором нигде и никогда ему бы не было места, где последняя собака была бы куда более уважаема и любима... Но любил, без «приходилось», потому что именно в нём… Чушь, само по себе это ничего не значит, если бы не гэгэ, попросивший остаться.       Как и много чего, если так подумать.       Когда он всё-таки зашёл, его ждала почти непроглядная темнота. Больше в самом его глазу, нежели в помещении. И не помогал лёгкий свет от расставленных на скромной мебели и полу чайных свеч в гильзах. Бликующих на лепестках неровно распотрошённых роз, выложенных без системы, но…       Не те, что он не так давно дарил, как и не те, что выстреливали ему в виски.       Никто не двигался, особенно полностью обнажённый Се Лянь, туго скрещивающий ноги и плотно прикрывающий лицо ладонями. Особенно Хуа Чэн, которому пришлось, не делая и шага назад, ухватиться за косяк и сильнее напрячь ватные ноги, чтобы не свалиться. Поле из маленьких цветов пламени устремлялось ровно вверх.       Не понимая, зачем и какой в этом действии смысл, Сань Лан непроизвольно стащил повязку, оставаясь стоять прямо так, не прячась за волосами.       Всё хвалёное спокойствие Хуа Чэна обернулось гулко выбивающим кости сердцем, громадным, вселенским по ощущениям. Он… снова ничего не понимал, да и не старался. Но это было так неважно и мелочно перед картиной, что ему открылась. Неожиданно, этот факт дался ему легко.       Слегка золотистая кожа, ещё более румяная от пламени, правда не совсем понятно, какого именно. Он видел это редко, потому что неудобно, но распущенные волосы, только обрамляющие, нисколько не справляющиеся с прикрытием чего бы то ни было. Хуа Чэн сверлил их взглядом, небольшую волну от любимого пучка посередине длины и чуточку подкрутившиеся на спутавшихся кончиках. Слишком выраженный и обильный запах геля для душа, перемешанный, что ощутимо, с целым днём в его компании. Шея, спрятанная за подопущенной головой, ещё и скрываемая высоко поднятыми острыми плечами — почему-то хотелось исправить, как неправильное, нецельное зрелище, но Хуа Чэн гасил в себе желание сделать это… поцелуем или укусом, чтобы, возможно, склонённая вперёд шея изогнулась, запрокидывая эту чудесную голову. Как и гасил какую-то странную — естественную, но спонтанную — потребность провести пальцами по аккуратной полосочке волос, спускающихся с крепкого живота куда-то в пунктирную неизвестность. Тонкие, что почему-то стало особенно важным, пальцы, периодически сжимающиеся, будто Се Лянь не знал, что хочет сильнее: спрятаться за ладонями или сжать их в кулаки, чтобы справиться с… чем-то. Дыхание — нервное, прерывающееся, но ожидающее.       Пока Хуа Чэн не дышал, не знал, не догадывался о чём-то, его безмолвно ждали. За закрытой дверью, которую он никак не осмеливался даже приоткрыть.       И прежде чем его глубоко спрятанные, неосознанные и неосязаемые мысли опустились вместе со взглядом чуть ниже пупка, прямо на окаменевшие бёдра и… Хуа Чэн дёрнулся, потому что Се Лянь заговорил: — Я думаю… если ты тоже хотел бы… или правильнее… хочешь? Хочешь, да. Тогда мы могли бы… Тогда ты не мог бы, может быть… — шелест голоса легко можно было не расслышать за вечным шумом проезжающих машин, гамом проблемных подростков, постоянно выясняющих отношения, и ссор соседей с грубыми стуками по стенам. Хуа Чэн уже потерялся в этом «тоже», но слышал. Как он мог не слышать. — Эм, Сань Лан… Или, я не знаю, в такие моменты лучше Хуа… А-Чэн. Да, А-Чэн. Ты не мог бы… — И выдох, от которого Хуа Чэна чуть не сдуло. — Разденься, пожалуйста…       Тихо-тихо, но оглушающе. Се Лянь слегка расставил пальцы, подглядывая и не вынося отсутствия хоть какой-то реакции. Хотя бы шороха с другой стороны, хотя бы внезапной икоты, хотя бы подтверждения, что просьбу остаться услышали. Да даже если… громкого шага назад или… он всё понял бы. Правда. Это, наверное, не то, с чем он мог бы не справиться. Наверное.       Пауза… затянулась, пока их взгляды пересекались. Почему-то Се Лянь не отнимал рук от лица, но и продолжал… засматриваться сквозь узкие щёлочки меж пальцев, то и дело ёрзая на месте. — Если… Если ты всё-таки нет, и я… надумал лишнего… или поторопился… или ты никогда не хотел бы… ну… со мной? Потому что… — в последнем особенно просквозила горечь и обида, но на себя, как от ощущения впившихся ногтей. Или необработанного куска дерева, который выскальзывал из рук. Да, ты можешь его поймать, но расплатишься десятком глубоких заноз. — …Я не знаю. Или просто… Пожалуйста, просто… посмотрим что-нибудь? Я не знаю, ха-ха… Комедию! Да, это, да, потому что ужасы или романтику, тогда, было бы не-неловко… Я купил сёмги! Можем что-то приготовить… Ты голоден? Ох, чёрт, у меня же закончился рис — сходим за ним? Чёрт-чёрт-чёрт, уже поздно, а круглосуточный так далеко, и там ещё эта кассирша, которая думала, что мы хотим что-то стащить, ха-ха… Или, или ты не?.. — Он запнулся, словно ему не хватало воздуха от подступающей паники. — Тебе нравится? — Если бы Хуа Чэн не знал его так хорошо, не понял бы, что в череде нелепых вопросов этот, самый резкий и чёткий, относился к гэгэ, набравшемуся секундной смелости, чтобы расправить плечи и спину. Се Лянь почти красовался, не в полной мере понимая, что это вообще значит. И уж точно не догадываясь, что ему совсем не нужно этого делать. Потому что желание Сань Лана, которому, оказывается, позволили не просто остаться — нет, от него хотели не только этого, или вкладывали куда больше, чем он может постичь — было… рождённым прямо сейчас. И куда более значительным и реальным, чем в непрошенных снах и в помутнениях сознания под холодной водой душа без кабинок и перегородок в общежитии. — Если ты правда не… Ха, почему я вообще решил, тогда… Я просто подумал, раз мы, то есть, и ты меня, и я тебя… Мы тогда… можем не поднимать эту тему больше? Ладно? Я всё тут приберу, это недолго… Только бы ничего не сжечь случайно, ха-ха, вот бы мне влетело новым штрафом… Я и так уже почти… Нет-нет-нет, ничего не изменится, если только ты… если ты захочешь, ничего не изменится, вот… Я понимаю, да, я… ох, прекрасно понимаю… Представляешь, мне не продали просто лепестки. Сказали, что такое покупают только на… — Его тон и так сбивался, Се Лянь периодически путал интонации, но ещё быстрее затараторил, пытаясь проглотить следующее слово: — …свадьбу. Но я справился, видишь?! Столько их обошёл: не в смысле лепестков, а цветочных! Не покупать же для… — Не имея предположений, что хотели сказать дальше, Хуа Чэн пялился на единственное видимое движение: дрогнувшие колени. Гэгэ хотел обхватить руками и прижать к груди, но удержался. — …первого раза… Не в супермаркете же. Не думаю, что ты бы хотел, чтобы я дрался с уборщицей за какой-то мусор. Как бабушки, собирающие луковую шелуху, ха-ха. Зачем она только им… да? Ну вот, я не только делаю глупости, ещё и несу одни глупости. Я просто подумал про… что-то особенное? Да, я… ох, надеюсь, тебе нравится. Да, и я могу… Ох, как же, о чём я только думал… тогда… посплю на полу, да? Если ты не… тогда не спорь, ладно? Я никогда не хотел тебя обидеть, поэтому… С чего я только взял, тогда… Да, на полу, отлично, договорились… Х-хорошо?..       В старом районе гэгэ недалеко был парк, больше похожий на заросшие трущобы. Поэтому по ночам там можно услышать цикад, писк комаров, шорох листьев и треск веток. Ещё ровное посапывание Се Ляня, к которому, не в состоянии уснуть, прислушивался Хуа Чэн на прошлых ночёвках. И в этом же районе, если хорошо насторожить слух, был почти неразличимый звук глотка в сухом горле и неверящее: «Я-я… Г-гэгэ… К-конечно, я бы…»       Хуа Чэн больше не знал успокоения.       Но успокоился на мгновение, когда наконец увидел лицо своего спасителя, а его колени под скрип старых матрасных пружин и нового, ещё нестираного белья, опустились по бокам от бёдер Се Ляня. Ладони осели где — пусть и опасливо, знакомясь — только нет, а губы — с удивлением на шее и впадинке ключицы, чуть напряжённой от поднятых рук, залезающих и оглаживающих его плечи под расстегнувшейся рубашкой.       Успокоился в каком-то слишком личном смысле общего смущённого, пытающегося восстановиться дыхания и сильно переплетённых ладоней перед первой близостью. Когда решимости и знания, как продолжать, пока не хватало, и они провалились на бок, напротив друг друга, больно, но совсем незаметно ударяясь лбами. Уже оба голые, с запутывающимися ногами в штанах и белье Хуа Чэна, неловко сброшенном дрыгающимися движениями и проворными пальцами. На грани пропасти едва соприкасающиеся членов, закушенных губ и быстрых подглядываний туда из-под зажмуренных, как перед полуденным солнцем, век.       В отражении стеклянной вазочки с розовыми сухоцветами растроганный и взбудораженный воспоминаниями Хуа Чэн заметил копошение у двери и свесил голову с края кровати, пересекаясь с озадаченным, а потом и нечитаемым взглядом: — Ой, как не нравится мне это твоё выражение. — Гэгэ… присоединишься? — прозвучало глуше, чем… Нет, Хуа Чэн никак не намеревался, этот зов — просто первичная потребность. Никакой реакции не последовало, однако Се Ляня, видимо, забавлял вид мужа, поэтому он сделал пару шагов навстречу, даря предвкушение, но предавая просьбу, когда открыл свой ящик и закопошился в нём. — Ну, гэгэ-э-э, я не кусаюсь. — Ещё как кусаешься. — Хуа Чэн фыркнул и потянулся, чтобы опрокинуть Се Ляня на себя. От него гибко увернулись, не прекращая поиски. Полотенце, свисающее с плеча, закрывало Хуа Чэну весь обзор, из-за чего он ещё раз фыркнул, пытаясь его сдуть. — И Сань Лан, я всё ещё грязный. — М-м, как раз в моём вкусе, — он клацнул зубами, чтобы хотя бы стащить эту проклятую тряпку, но она просто упала ему на лицо. — Не глупи, не ты ли мне говорил, кхм-кхм… — Ради правдоподобия Се Лянь даже выпрямился, чтобы тут же опустить плечи и слегка запрокинуть голову в преувеличенной — нет — мужниной жалобе. Это выглядело ещё обаятельнее с занесёнными руками, тормошащими гнездо на голове, чтобы хоть как-то его скрепить найденным крабиком. Конечно, обаятельнее, кто вообще заменяет ему сломанные заколки на новые, рассовывая по всем шкафам, м? И Се Лянь об этом прекрасно осведомлён. — «Гэгэ так прекрасен, что грех марать его бытовыми делами». Вот, я грязный и как раз собирался помыться. Как ты и хотел. — Тебе к лицу совсем другие грехи. — Видимо, Хуа Чэн не собирался стаскивать полотенце с лица, отчего и без того бурчащий голос звучал нелепее, ещё и из-за слегка приподнимающейся ткани над ртом. С другой стороны, хотя бы не притворялся трупом, погибшим от «жестокой, не разделённой — на хоть каком-то предмете мебели — любви». Се Лянь довольно хихикнул, невольно заглядываясь на изгиб шеи с острым подбородком и кадыком. Чуть дольше, чем можно было ожидать. Не то что бы такое уже не случалось, даже за сегодня. И не то что бы ему и сегодня не приходилось от этого потеть, хлестать себя водой или бить по щекам. — А вообще гэгэ нагло и бессердечно перевирает мои слова. И я всё ещё не понимаю, почему ты против клининга.       В этом есть смысл. Пусть квартира у них уютная, но и довольно просторная — в ней не помешала бы чья-то помощь со стороны, к которой они, хоть и редко, но прибегали. Пока Се Ляню не начинало казаться, что он намеренно оставляет чашки где попало и ленится расставить книжки по полкам, превращаясь в избалованного, не видящего границы ребёнка, каким был когда-то. Хуа Чэн вовсе не против этого, а вот Се Лянь — очень даже.       Каждый раз ведясь на обиду в интонациях Сань Лана, Се Лянь аккуратно присел на край кровати и освободил из плена полотенца, нежно сдвигая чёлку со лба. Муж чуть ли не мурлыкнул. — Потому что мы так совсем разленимся, милый. А потом и вовсе перестанем выходить из дома. — Стискивать ладонью щёки в одну кашицу в центре лица — всё-таки не очень тактично по отношению к собеседнику. И тем не менее Се Лянь может пойти и на такую пакость ради убедительности. Как и на приблизиться, передразнивая надувшиеся губы. — И ты это прекрасно знаешь. — Фсё ещё не понимаю и не фижу проблемы. — Пальцы легко сложились в щелчок, угодивший по носу. — Ну гэг-э-э-э… — Ну Сань Ла-а-ан!       После долгого испытывающего взгляда снизу вверх Сань Лан перевернулся на бок и улёгся на вытянутую руку, сохраняя безопасную дистанцию. Не соблюдая дистанцию, то и дело небрежно ведя ногтями по бедру, оголившемуся под домашними шортами, а то и ненароком подлезая под их край.       Создавая видимость сохранения дистанции.       Одно движение, обхват вдоль талии, рывок — и он своего добьётся. Но так совсем неинтересно.       Конечно, он мог и снова ныть, насколько ему жарко, насколько он устал и как же хочется устать от чего-то другого — любой из возможных вариантов бреда. Но Се Лянь никуда не уходил, не торопился, а оставался с ним. А это самое главное. — Кажется, я придумал, как усовершенствовать свою тактику соблазнения, — проговорил он задумчиво и отрешённо. И немного мечтательно. Нет, томно.       Се Лянь мог сколько угодно притворяться, что он думал о чём-то совершенно отдалённом или его всерьёз и настолько интересовала причёсанность прядей у лица мужа, желание привести себя в порядок, как и он мог сколько угодно быть несфокусированным или преувеличенно уставшим. Но не Хуа Чэну ли знать все его вспышки второго дыхания и толики проявления интереса. Скрываемые и неосознаваемые? Возможно. Тем более не Хуа Чэну ли чувствовать, как рука в его волосах на секунду остановилась, прежде чем снова изображать безмятежность.       Да, дорогой, можешь наклонять голову и недоумённо моргать — как пожелаешь, веди себя как вздумается. Но это не погасит искорки любопытства. — Хм? Так Сань Лан до этого соблазнял меня спустя рукава? — Пф-ф, притворюсь, что этого не слышал. Так вот. Гэгэ… — Под мелодичное «пу-пу-пу», изображая из своих пальцев шагающего по ноге Се Ляня человечка, который вот-вот завершит своё путешествие от колена выше, до чего-то ещё более интригующего, другой рукой Хуа Чэн похлопал по свободному месту у себя под боком. — …иди ко мне.       Сложно было удержаться и не прыснуть, вот и Се Лянь не удержался, еле выдавив: — И это… всё? — Нет, конечно. — Сань Лан горделиво задрал голову, опять свешиваясь до немного неприятной боли в горле, и, лениво потягиваясь, в прищуре слегка подглядывал за реакцией на открывшуюся картину. Так приятно, что всегда есть за кем подглядывать. Это его эликсир бессмертия. — Ложись, тут тебя будут вечно любить, целовать и нежить, пока ты свернёшься калачиком, закидывая на меня ноги. Я помассирую плечи, буду гладить по волосам, говорить, какой ты умничка и сколько всего сделал, и называть тебя… Хм, пожалуй, сегодня ты… — Иногда Сань Лан всерьёз задумывался, что немного ревнует, когда Се Лянь забирает волосы так при других. Такой сдержанный, строго и элегично прекрасный, с широкими плечами, выправкой и этикетным положением рук и ног, даже когда жутко измотан, с изящными и утончёнными, почти холодными, если бы не вся сочившаяся мягкость, чертами лица, с ровной аристократической осанкой и… хвостиком из кончиков волос, торчащим вверх из заколки. Как ананас, самый, чёрт возьми, очаровательный ананас на свете. К тому же Се Лянь сидел против света, ещё сильнее светящийся, оранжево румяный, так что… — …лапушка. Нет, определённо, лапочка.       Через пару секунд Се Лянь задыхался в своём приступе смеха, откинувшись на руки, выставленные за спиной. Зачем-то Хуа Чэн отметил про себя, что их супружеская кровать совсем не скрипит. — Подло! Как же подло с твоей стороны, Сань Лан!       Хуа Чэн определённо переживёт потерю физического контакта со своей макушкой, как и то, что муж сразу же на него не улёгся пластом. Потому что план по соблазнению в самом разгаре.       Концентрация, Хуа Чэн, концентрация. Проиграть мягкое бедро под пальцами, но не проиграть всё остальное. Как-то так там было. — Зря смеёшься, лапочка. Соглашайся, это очень выгодное предложение. — Ох, Сань Лан. — Се Лянь всё ещё боролся со смешками, позабыв, что его ничего не останавливало пойти в душ первым. Или, если так подумать, можно и совместить… — Прекрати. Всё ещё очень жарко. — Я мог бы и с этим легко справиться. — Хуа Чэн неслышно перекатился или скорее подполз, обняв за пояс и устроив голову на коленях. Даже к его удивлению этому никак не препятствовали. — Например… почти не касаться тебя…       Рука Се Ляня легко нашлась на плечах Сань Лана, основательно разминающая основание шеи и забитые мышцы. Всё-таки Хуа Чэн постарался, хорошо потренировался и всё такое — ему тоже не мешало бы немного помочь.       Такая идиллия, практически пасторальная картинка с добрым пастушком и самой пушистой и ласковой овечкой. Да и с точно такими же кучеряшками у корней от влажности. Если бы Се Лянь не имел представления, чем это всё закончится и что овечка никакая вовсе не овечка.       Если, конечно, не попросить ею побыть, но этого почему-то не хотелось. — Ха? Что-то мне слабо верится. — Твой скепсис так глубоко ранит, просто ножом по сердцу. — Нажим на шее определённо назло попал в самое больное место, отчего Сань Лан шикнул и тут же получил своё поглаживание. — Тем не менее тебе попался добрый муж, и первым делом я бы убедился, что тебе удобно. Может быть, перетащил подушки, чтобы было мягко, если ты захочешь прилечь после до-о-олгого, утоми-и-ительного дня. — Ему самому, в целом, было более чем комфортно лежать вот так, даже если это ни к чему бы не привело. Он сделал небольшую паузу, меняя интонацию с убаюкивающей на бескомпромиссную. — А потом встал перед тобой на колени…       У доброго мужа весьма сомнительные представления о добродетелях. — Эй! — Се Лянь закрыл мужу рот, но сдался от мокрого и звучного чмока в центр ладони. — Что такое? Уговор был только на касания. — Правда, но это не значит, что все его действия не делают жарче! И почему-то! Хуа Чэна! Вообще ничего! Не ограничивало! Самовольничать! В реальности! Се Лянь сам не понимал, почему такая мелочь на него влияла. От того ему и стыдно, и слишком откровенно в своих испорченных кое-кем реакциях. — Я бы стянул с тебя эти уродливые шорты, сразу вместе… Старался бы осторожно, забрал бы волосы повыше, чтобы и тут тебе было удобнее и они почти не раздражали и без того…       Се Лянь неожиданно переполошился, сдавливая шею так, чтобы муж посмотрел на него: — Ничего не уродливые! — Наверное, так вытаскивают за шкирку нашкодивших котят. И мордочки у них тоже точно такие же. — И вообще, ты же их и выбирал! — По сравнению с тем, что они скрывают, самые отвратные шорты в мире… — Встречаться с насупившимся взглядом никак не входило в его планы, поэтому Хуа Чэн примирительно свёл брови к переносице. — Ладно-ладно, я бы стянул твои нормальные шорты. Потом слегка, невесомо, как бесполое насекомое, склонился бы ниже. Правда, мне бы та-а-ак хотелось тебя погладить, провести руками от середины бедра выше… Возможно, я бы усиливал хватку, но это совсем не помогло мне обхватить твои ноги целиком. Кожа такая шёлковая, я бы иногда постукивал пальцами, наслаждаясь, какой ты крепкий — настолько, что трудно устоять и не укусить. Это просто сводит с ума. — Когда Сань Лан приближался, его нос невольно упирался в пупок, а рот открывался, то и дело задевая зубами низ живота. Стоит ли говорить, что и он у гэгэ довольно крепкий? — Ещё я бы провёл кончиками пальцев вверх по бокам, пока облизал сначала внутреннюю часть бёдер, чтобы ты не сдержался и пустил меня дальше. Следом от основания и выше. Аккуратно и бережно, мы же не хотим чтобы это так быстро и предсказуемо заканчивалось, хотя мне бы та-а-ак хотелось большего… — По мнению Се Ляня, это конкретное «мы» — самое наглое и нахальное, что Хуа Чэн произносил за свою жизнь. Также по его мнению воздух в спальне сильно давил ему на плечи, а ещё… шершавый и, как он знает, точно такой же, как… — Может быть, я бы поигрался языком, раскачивая им туда-сюда, всё время ударяясь и задевая головку. Или пытался бы подлезть под кожицу, что её скрывает, если гэгэ ещё не был рад меня видеть. М, как тебе? — Было бы гораздо проще, если бы Сань Лан не лежал так близко к тому самому. И ещё проще, если бы говорил не с такими глубокими и тёплыми выдохами, не ёрзал ритмично, туда-сюда… Се Лянь был рад, конечно, он был рад, хотя было бы проще, если бы он всё-таки отодвинулся. — Руки бы были уже высоко под футболкой, на твоей груди, ты же ещё помнишь про них? — «Можешь помнить про них?» Фокусники не так искусно заставляют терять след. — Потом я повёл бы ими вниз. Уходя за спину, упёрся бы большими пальцами в ямочки на пояснице, остальными — обхватывая и подлезая под твою невозможную задницу... Прости, что она всего лишь «невозможная», просто я не хочу перечислять все эпитеты для неё до утра. Так вот… будто ты уселся на мои ладони. Они немеют и покалывают, а я не могу решить, от чего конкретно, знаешь? — Се Лянь не очень-то знал, почему всё ещё находился тут, продолжая изображать идеалистическую картинку. И думать о далёких овечках, но совершенно с другой целью. — И у меня совсем не было выбора, я в ловушке, и всё, что мне оставалось, наконец-то медленно обхватить губами, снова провести языком снизу. Я был бы так чертовски счастлив поприветствовать твой потрясающе влажный, сахарный и тяжёлый… — Мало было наказаний за день в бытовых перчатках, давке пыли, но Сань Лан ещё и приподнялся, чтобы чуть затихнуть, обнять крепче, отвернуться от паха и положить подбородок на ногу, потирая виском и щекой то, о чём так сладостно рассказывал. — Кхм-кхм, как жаль, что ничего из этого я не могу, но… — Чёрт, да возьми ты уже! — О? Лапочка, не думаю, что это хорошая идея. — Се Лянь не видел точно, но мог вполне вспомнить, как кровожадно изгибается овечья улыбка. Ему захотелось провалиться под землю, но его и там найдут. Да и к тому же, сквозь кровать не получится: она выдерживала и не такое. — Гэгэ же так жарко… Разве я, как честный муж, мог просто позволить сделать тебе ещё хуже…       Если раньше Хуа Чэн шептал, оставляя громкость событий на фантазию мужа, сейчас же говорил в полный, нисколько не поддёрнутый голос. И Се Лянь чувствовал определённым местом, как у того перекатываются желваки и чуть ходит челюсть. — О-ох, ты меня убиваешь. — Пока ещё нет. — Всё, что бы Се Лянь ни сказал, обернулось бы против него. Умолять, что так уже невыносимо, что он больше не может, признаться, что Хуа Чэн мог бы и не рассказывать свои взрослые сказочки? В излом туловища и бедра прилетел бы незамедлительный ответ: «А? Гэгэ не может без моих прикосновений?» Заявить открыто, чего он теперь хочет? Хуа Чэн не смог бы удержать себя от удовольствия, чтобы, притворяясь дурачком, не заставить повторять это снова и снова. А может быть и что-то ещё. Се Лянь побеждённо закусил губу. — И никогда не стал бы, есть же ещё столько увлекательных совместных занятий… Например… Хотя нет, что-то я совсем замечтался, вернёмся к главному блюду. Вместо всего этого, чего я та-а-к хочу, я бы поднялся и отпустил тебя.       Се Лянь среагировал быстрее, чем стоило бы, и почти сам поднялся, хватаясь за что придётся. — Куда ты? — Так тебе всё-таки не терпится. — Муж было открыл рот, чтобы опротестовать, но сразу замолк и дёргано вздохнул, когда Хуа Чэн с усилием потёрся носом о пах, зарываясь в него. — Думаю, ты не в том положении, чтобы отрицать очевидное. Прояви выдержку, я же знаю, на что ты способен. — В подтверждение своим размышлениям Хуа Чэн и правда отодвинулся и расположился рядом, беззаботно закидывая руки за голову. Се Лянь потерянно уставился на невероятно самодовольное, вовсе не редкое выражение. — Этот Сань Лан обязательно вернётся к своему гэгэ, и всегда будет возвращаться. Всего минута, и я там, где должен быть — перед тобой на коленях. Ты бы уже изнемогал от желания, раздвигал ноги и хныкал. — «Ты! Т-ты!» — раз за разом проносилось у Се Ляня в голове, но он так и сидел неподвижно, оттягивая края футболки. Его это правда занимало и заводи… Пусть он и не признался бы. Настолько, что можно и помучить себя пустыми разговорами. Не в первый раз, даже за сегодня. Но в конце концов, у них впереди ещё всё время мира. Очень молчаливое с его стороны время, потому что… да чёрт его знает, возможно, иногда приятно поддаться. — Я бы никогда не оставил тебя в одиночестве и устроился между ног… — Я бы погладил тебя по щеке и надавил на нижнюю губу.       Когда это вырвалось из Се Ляня, перебивая пустоту мыслей и резонирующего им мужа, он не смог найти себе места от смущения и лёгкого оглушения разрушения шаткой стены невозмутимости: он попался, но по-настоящему понял это лишь сейчас. Краем глаза он видел ласковую, уж очень потеплевшую и трепетно любящую ухмылку Сань Лана.       В нём всегда так много чувств, таких разных, но всегда об одном и том же. Они могут часто сменяться, сгребать в одну кучу мазохистское сладострастие с почитанием, вкушением ихора, восторгом низвержения и малодушной завистью к постеленному покрывалу, которое Се Лянь мял, даже не замечая, что и за его чуть сбитыми после зала костяшками внимательно наблюдали.       Этого много настолько, что становилось мало. Он ретировался от Сань Лана, падая назад, закрывая глаза руками.       Хуа Чэн иногда очень любит повторения. И невольно ждёт, когда за ним будут подглядывать вот так, набираясь решимости или пытаясь с собой совладать. — М-м… Чтобы никого не мучить, я взял бы уже тебя в рот. Как только касаешься меня внутри, ты жалобно пищишь, хватаешь воздух ртом и пытаешься меня отодвинуть, пинаешься и еле сдерживаешься, чтобы на самом деле не оттолкнуть. Но я куда настойчивее… — Это ещё почему? — Се Лянь невольно привстал на локтях, стукнув мужа по коленке. Улыбка Хуа Чэна стала ещё шире.       Это даже немного обидно: он описывал такие жуткие, пошлые вещи, а скулы, вероятно, сводило совсем не от этого. — Лёд, гэгэ. Тебе же жарко, поэтому пару кубиков были бы у меня во рту. — О нет, — едва прошипел гэгэ, падая обратно.       После такого длинного дня Се Лянь думал, что в его конце мог бы только тупо разглядывать несуществующие трещины и неровности потолка и дрыгать конечностями от внезапных судорог.       Но… каким-то странным образом сейчас он делал примерно то же самое, однако чувствовал себя как никогда живым. И способным на куда большие подвиги, чем протирание каждой полосочки жалюзи или развешиванием штор на стремянке. И невольно вспомнившим, что, как только они въехали в эту квартиру, Хуа Чэн в шутку — Се Лянь до сих пор надеялся, что это шутка — предложил сделать в спальне зеркальный потолок.       Ещё с месяц Сань Лан приставал к Се Ляню с этим, всё пытаясь намешать подходящий оттенок розово-пунцово-бордово-авантюриново-алого, чтобы запатентовать доселе невиданный цвет. О рекомендованных для него названиях Се Лянь и вспоминать боялся.       Возможно, стоило соглашаться.       Хотя, может быть, день закончился бы гораздо раньше, если бы он поддался на уговоры Сань Лана подсадить. Пусть Се Лянь и был упёртым в плане дел, но он всегда чувствовал это присутствие явно другого, что никогда в сути своей не требовало от него и капли превозмогания. Всепонимающее, всепринимающее, всеожидающее всевсё.       Это тень близкого человека. Иногда безмолвная, иногда капризная и, как мог бы сказать кто-то другой, надоедливая или прилипчивая. Но на то она и тень: даже когда растворяется от полуденного солнца, она всё равно есть и всегда и неизменно твоё продолжение.       Тень «падала» на него, когда Хуа Чэн перетаскивал с террасы горшки, увлёкшись грёзами о настоящем саде и зазывая рассыпать грунт, чтобы немного повозиться босыми ногами. Тень всегда приятна со своими холодными руками. Тень спасала его от зноя своим исключительным ростом. Ощущалась и была рядом.       Как и сейчас Се Лянь больше знал, чем видел, как кровать рядом несильно прогибалась от длинных, но лёгких ног мужа.       Незамолкающего, прилипшего и сросшегося сильнее тени мужа. — О да. Я бы мог держать тебя во рту и играть с кубиками, как иголочками задевая венки рёбрами граней. Ты такой горячий и тебе так хорошо во мне, пусть бы даже я и не двигался. — «Какая несправедливость» — почти вырвалось у гэгэ. — Но лёд бы ещё держался, только стачивался по краям. Я тёплый с онемевшими губами и прохладными щеками, ты — просто огненный. Боюсь, ты можешь так и сгореть, поэтому я правда не прикасался бы больше, сжимая кулаки за спиной. — Се Лянь, уже зная, что будет, если он хотя бы пискнет, проглотил: «Ты мог бы касаться». Не только потому что у мужа вечно ледяные пальцы. — Но гипнотизировал расплывающиеся мурашки на ногах и вздыбленные волоски на руках, которыми ты держал бы мою голову, пытаясь притянуть или уже притягивая. Я бы умолял тебя не сдерживаться и делать то, что хочется, и о чём ты в тайне от меня думал весь день. Не словами умолял: быстрыми взглядами наверх, перетаптыванием на коленях, тихим мычанием, жалостливым шмыганьем — ты всегда меня понимаешь. И тогда… — Се Лянь честно подумал, что было бы тогда, в предоставленную ему короткую паузу. И крошечно улыбнулся сам себе: его бы устроил любой из вариантов. Потому что хоть и невыносимо жарко, солнце ещё не село, но ему так просто тепло и уютно в этом бессмысленном монологе. — Гэгэ бы встал напротив и прислонил меня к бортику кровати. Вывернул бы спину, вместе с запрокинутой на постель головой. Ты бы навис надо мной, упёршись коленом в покрывало. И наслаждался, вдалбливаясь вниз и представляя, как над кадыком быстро появляется и пропадает новый выступ. Ещё ты мог бы опрокинуть меня, уложить на лопатки, упереться руками в ключицы или задрать руки, сжимая их по запястьям, чтобы я долго держал их над головой, пока ты сходишь с ума и…       Се Лянь истошно запищал и замотал головой, надеясь, что это хоть как-то прекратится. Даже кровать немного заходила ходуном. — Откуда ты… Я не стал бы так!.. Сань Лан, это ужасно! Я никогда бы… — Попался, лапочка. Я сказал наугад, а ты себя и выдал. Или же… — Хуа Чэн приподнял голову и, как ожидал, встретился взглядом с другим, пойманным, плотно прикрытым руками, но не убегающим. Сань Лан легонько сдавил себе горло, больше обозначая, нежели в удушении, и прохрипел: — О твоих потаённых грязных желаниях я знаю даже больше тебя. Всё может быть… — Ты! Я не…       Но Хуа Чэн заигрался, не желая останавливаться.       Из любопытства и немного спортивного интереса — какой всему этому представлению будет предел. — …Влаги было бы так много, словно ты вылил мне в рот целый тюбик. Приходилось часто сглатывать талую воду, острые остатки льда с непередаваемо желанным и сладким вкусом… тебя. Надеюсь, ты бы дал мне на это хотя бы секунду передышки. Брать глубже — упоение для меня. Но ты дрожишь, и чтобы помочь тебе вернуть чувствительность и согреться, я бы вытащил, полностью пересаживая тебя на грудь. Ты влажный, и мне, даже когда я почти не могу дышать, захотелось бы тебя подразнить. — Се Лянь не думал, куда ещё его дразнить, не думал, что ещё ему придётся вытерпеть. Он слушал. И немного ждал, когда слова перемежатся с действиями. Непонятно только какими. — Ты, о, был бы таким трогательным от разницы температур и мокрым, со всеми этими ниточками смазки. Я бы мог провести твоим членом с фантомного — или нет, если я чувствовал бы растянутую, пустующую в этом месте кожу? — выступа на горле по щекам и до губ. Потом облизываться и слегка надрачивать, разводя пальцы в кольце, чтобы на них оставались эти вязкие, миленькие ниточки. Разрывал их и языком, а потом, глубоко и тепло выдыхая, и носом, притираясь и пытаясь насадиться, чтобы снова… И потом…       В повисшей тишине Хуа Чэн громко клацнул зубами.       И в ту же секунду он совсем не понял, как так быстро его притянули за лодыжки, перетащили к центру постели, почти грубо и яростно поднимая руки и пытаясь стащить футболку, под тяжёлое пыхтение: — Твоя тактика работает, — раздражённо проскрипел Се Лянь, сталкиваясь висками.       Звук его сердца был слышен прямо так, вместе и в такт с гулко циркулирующей кровью во вздутой венке Хуа Чэна. Его ухо прикусили, а мочку засосали — и дыхание наконец потяжелело и сбилось с нарастающего темпа.       Он усмехнулся, но не слишком убедительно и скорее сдавленно, чем весело: — Учусь у лучших. Всё-таки это гэгэ — мастер соблазнения.       Се Лянь не слишком изящно перекинул ногу через него, откидывая футболку Хуа Чэна куда-то в наводимый весь день порядок, и продолжил свою линию укусов вдоль челюсти, не давая и шанса отыграться, крепко зажав запястья над головой. Вот он — оголодавший тигр, вонзающий клыки в плоть своей нарвавшейся добычи. Вероятно, липкой и солоноватой от пренебрежения душем. Хищник, ещё и злобно мычащий от недовольства, когда кадык убегал от него, выскальзывал из-под губ, не давая нормально терзать шею, когда Хуа Чэн сглотнул набежавшую слюну и из его груди высыпалось что-то отдалённо похожее на истеричный смех и просящий помилования стон одновременно.       Забавно, Хуа Чэна не пытались заткнуть самым очевидным способом, обходя поцелуями губы.       Либо его словам не поверили, либо прослушали, принимая за ещё одну щепотку флирта. Заматеревшего, иногда несерьёзного и стреляющего наугад, глубоко замужнего флирта, когда сальные разговорчики перемежаются с разбором просрочки в холодильнике и сморщенным носом от не оправдавшего надежды молока.       Либо, если бы такое было физически возможно, Хуа Чэн мог увидеть внимание и ожидание продолжения слов — или вырвавшейся высокой оценки того, во что превращалась его размалёванная шея — в вытянувшихся, навострившихся ушах.       Но в первый раз, тогда… Они правда растерялись и проглатывали языки, наверное, прокусывая щёки изнутри. Как это должно было называться?       Не чувствуя всего тела, которое то бледнеет, то румянится, но больше покалывало и концентрировалось и тяжелело в переплетённых пальцах — якоре, их новом доме с хлипким фундаментом, вырванном из земли ураганом. И пока ты в центре смерча, пока весь вихрь так близко, но не проходит сквозь — тебе спокойно, умиротворённо. Ведь всегда есть по чьей, самой главной, ладони провести большим пальцем, утешая и утешаясь, готовя и подготавливаясь…       И после этого: «Возьми, пожалуйста, мой член, иначе я взвою»?       Или во время череды мягких, цветочных поцелуев с привкусом сливок, дынного желе и зелёного чая, аккуратных, но уже знающих, как действовать хотя бы на этом рубеже, в тихом страхе, восторге, трепете и пиетете от следующих, от последующих… «Если ты ещё раз заденешь своим бедром моё, я кончу»?       Весь этот массив никак не помещался в «трахаться», да и в прозаичное «заниматься сексом». Для того — первого, незашедшего далеко, обозначающего — раза были иные, весьма чёткие слова.       Хотелось «возлечь», хотелось «консумировать».       Нет-нет, ни один из вариантов, что появился позже и есть сейчас, не лучше и не хуже, они не заменимы и не подменимы. И это вовсе не значит, что теперь нет места высоким патетичным стонам, смущению и неловкости зайти дальше. Никто не смог бы отобрать у них «переспать», «по-быстрому перепихнуться», да хоть «дружить гениталиями» или «шпёхаться», как и прочие более умелые, страстные ипостаси.       Это всё ещё «я люблю его», «хочу жить с ним», в которых за «жить», как в чопорных старомодных европейских романах, принимается всё, все слова и междометия.       Волнительное перекатывание по шёлковой простыни, взятой из дома на уединённый загородный выезд с ночёвкой и закреплённой по углам речной галькой. Спотыкание телами о корзинку со свежими — никаких, к чёрту, груш — фруктами, фонарики и свечки на батарейках. Приходящие в себя перерывы между разами с вытянутым к небу пальцами: что это за созвездие перед ними зажглось ярче всего или же вертолёт? И те же голоса, обсуждающие, насколько хватит спиральки от комаров, прежде чем придётся прятаться и продолжать в палатке, и спорящие, что, пусть в массе лёгких укусов они не заметят насекомых, стоило бы переместиться.       Неудавшиеся попытки скрыть обиженные смешки от нападения на недавно выясненные новые места щекотки. Хрустальная тишина выстраиваемого фэншуя, идеальной композиции и рисунка на груди или спине. Голая беготня за сбежавшими с другого тела и закатившимися, как назло, слишком далеко ягодками. Пытающиеся разрядить обстановку шутки, что, если бы к одному из них, восхищаясь, подошли на улице с предложением поучаствовать в конкурсе красоты, ничего не оставалось бы, кроме как отказаться, принимая сокрушительное поражение и показывая незнакомцу фотографию мужа на телефоне. Успокаивающие только говорящего фразы, что, как ягодки отыщутся и тщательно отмоются, о лапочке или «спящем красавце», перемазанном в сливках и сахаре, хорошенько позаботятся.       Попытки показаться контролирующим и властным, не лажающим в пробах чего-то нового. Перемешенное, встревоженное дыхание, когда любой из них в первый раз подползал к сомкнутым и согнутым в коленях ногам, чтобы раздвинуть их перед собой, и, пересекаясь задушенными взглядами, растерянно и слегка паникующе сморозить: «Ку-ку». Прямо так, между ног, нависая над всем трепещущим остальным и умоляя взглядом удержаться от смеха и комментариев.       Ленивое, не потрудившееся снять пижамные штаны, перекрёстное ёрзанье по членам в рекламную паузу нуднейшего, разжижающего мозги, что так необходимо в пятницу вечером, ток-шоу о неудавшихся мошенниках или многодетных матерях, охотящихся за скидками. Замахи подушкой, когда на ухо стали шептать уж слишком откровенные глупости. Резкий выдох во время глубокого поцелуя, чтобы у обладателя непозволительно длинного языка надулись щёки. Хохот, да, много хохота с ладонями, запущенными в штаны рядом. Ускорявшаяся возня жирными руками в крошках от сырного Cheetos, которые кое-как слизали до этого, с чего всё и началось.       Это всё сакральность. Начавшаяся, конечно, безусловно, задолго до телесного обнажения. Но приобрётшая очертания с робкого шёпота Се Ляня, оторвавшегося от тех топчущихся на месте поцелуев, прошедшегося вдоль брови, от переносицы до кончика носа своим. С маленького доверенного секрета, который пролепетали куда-то в шею: «Сань Лан… Я… не придумал, что дальше»…       Сначала не первый секс, не лишение друг друга девственности, а священный обмен невинностями. Се Лянь Хуа Чэну, Хуа Чэн Се Ляню.       Потом — да то же самое, облачённое в разные позы, положения, места, обстоятельства, инвентарь… Но единое в сути.       В начале пути они были в них ограничены: нужно видеть лицо как можно ближе, видеть, что происходящее реально. Дальше — истрепалась ярая нужда убеждаться, потому что это — как угодно: секс, близость, соитие, шорох покрывал — естественно, заведено и правильно и не может быть никак и ни с кем иначе.       Сакральность и в том, что спустя много лет Хуа Чэн, всхлипнув от юрких губ, прошедшихся по всему лицу с игривыми и настойчивыми укусами на скулах и висках до острой, пока несправедливо бледной ключицы, продолжил: — Конечно, гэгэ — мастер таких вещей. Ведь это ты так легко смог свести меня с ума своей… — Хуа Чэн легко вывернул запястья и освободился. Потом взял ладони Се Ляня в свои, чтобы накрыть ими глаза, кокетливо прикусил большой палец мужа и громко, слишком высоко для него, коротко простонал, не переставая мягко — предательски — улыбаться. — …смелостью.       Это было серьёзно, со всей серьёзностью, что у него была.       Интонации искренности, да, могли подводить.       Се Лянь вырвал руки, опёрся ими в грудь, невольно потеревшись о пах своим, и тихо простонал, явно довольный результатом даже через кучу ткани. Хуа Чэн не знает ни одного другого человека — да и не хочет знать, таких не существует, — кто смог бы одновременно злиться, смущаться до багровых пятен на редких обнажённых участках кожи, смотреть с нежностью и вожделением и провоцировать на большее, повторяя движения бёдрами. — Сань Лан! — прикрикнул Се Лянь, ненамеренно — или нет — сжимая руки на груди, задевая ногтями соски.       Вкупе с ещё одним размашистым толчком бёдрами, Хуа Чэн удивлённо вдохнул и проехался по кровати, стукаясь макушкой об изголовье. — Ай! — Так тебе и надо, Сань Лан смеётся надо мной. — В противовес обиженным словам и надувшимся губам Се Лянь наклонился и обнял пострадавшую голову, поглаживая, дуя туда, где должно быть больно, и мелко целуя волосы. Вероятно, эта голова с распущенными волосами превратилась в один большой комок с проглядывающим глазом, носом и ухмылкой. Хуа Чэн знал, что гэгэ пытался выдержать свою линию строгости, едва удерживаясь от причитаний в роде: «Прости-прости, малыш, прости». Не то что бы Хуа Чэн считал что-то из этого менее сексуальным. — И вообще, ты так говоришь, будто бы сделал всё по-другому.       Обнажённых участков на Се Ляне, к слову, было преступно мало, поэтому Хуа Чэн потянулся стянуть майку напротив, в которую утыкался вместо всего такого потрясающего под ней. Ему не мешали, задирая руки и выгибаясь ближе торсом к лицу. И возможно, немного благодарили за пару секунд без чересчур самоуверенной усмешки. — Ни в коем случае. Я ни за что ничего бы не поменял. — Откинув уже майку гэгэ в совершенно противоположенную сторону, Хуа Чэн всё-таки поймал его взгляд, оставляя трепетный поцелуй сначала на тыльной стороне ладони, что быстро переместилась ему на щеку, потом — в середину груди, положив руки на талию, помогая движениям. — Но если так подумать… — Настолько невероятно спустя день ужасных дел наконец дорваться до его «после», что Хуа Чэну было трудновато формулировать фразы, не прерываясь на закидывание головы и неритмичные, неконтролируемые толчки вверх. Но он взял себя в руки, на деле больше сжимая поясницу, плотно усаживая на себя и притираясь. Фиксируя на одном месте, не предлагая ничего заранее. — Лапочка, я же говорил. Сначала я бы встал перед тобой на колени, туда, где и должно быть моё место, и потом…              Он ни за что в жизни тогда бы так не сделал. — Всё-всё! Не надо, пожалуйста, лучше молчи, — пристыженно вскрикнул Се Лянь, расцеловывая и кусая грудь. И пытался, наверное, зарыться в неё, как в самое бестревожное место, мотая головой из стороны в сторону.       А следом не смотря на мужа привстал, разводя ноги шире, чтобы приподнять Хуа Чэна в уже его отвратительных домашних шортах. Поглаживал бока и перебирал под большими пальцами тазовые косточки, не очень грациозно заставляя ёрзать и семенить ногами, чтобы наконец сбросить всю одежду. Но лишь бы не отстраняться далеко и всё ещё иметь возможность занежить, самому не раздеваясь и не дотрагиваясь к слишком предсказуемому месту.       Отсрочка лёгкого удовольствия и подчинение делают мужа таким по-особенному замечательным и загнанным — одно из драгоценнейших открытий. Наверное, наряду с уморительной боязнью щекотки.       Нет, правда, Сань Лан не смог бы тогда так. Его действия в первый раз, пусть и естественные и вожделенные, находящие места, куда нужно целовать, что едва трогать, что с большей силой сжимать, а где слегка проводить языком и дуть, чтобы побежали мурашки — всё это было, но и в том числе потому, что гэгэ, в каком-то смысле, попросил помощи. В исполнении своего желания, да. Тут его Сань Лан всегда будет бессилен.       Не то что бы его не ошеломляло ещё и то, что у него получалось, и прикосновения были обожаемы. Получалось так, будто он всегда умел и знал, что мог брать больше. Всегда так делал.       Конечно, Хуа Чэн сам, кхм, хотел подобной близости, но… одного влечения ведь мало?       Оно не существенно, примитивно, и его последствия так же без затруднений стекали по замызганному кафелю в канализацию душа вместе с мыльной водой и грязью, которой казалось на себе всегда так много. Правда, если желание одного-двух-трёх мест на теле — всё, что требовалось… Однажды он бы поддался червячку низкой, жалостливой к себе потребности и всё-таки потянулся к телефону и разделу «Контакты» с одним-единственным забитым номером, когда ожесточённо, презирающе ласкал себя в редкий момент одиночества в комнате с чёртовым соседом Хэ, практически не вылезающим оттуда.       Но что он мог знать о любви?       Иногда Хуа Чэну казалось, что он и мастурбировал просто чтобы согреться. А иногда — вовсе и не казалось.       Всё, что он видел… ничего не стоит. И уж тем более не было тем, что можно тащить в постель, где Се Лянь ждал его, на свидания с Се Лянем, в жизнь, где Се Лянь, едва заметив, улыбался ему и спешил расположиться в расставленных для объятий руках. Порой даже самостоятельно подставляя лоб.       Кислая и разъедающая отеческая гордость, когда его постоянно сменяющимся коллегам по работе, таким же разнорабочим и чёрным алкоголикам, повезло меньше в первобытном успехе «заделать мужика», заключающемся и в такой же презренной радости «не иметь в доме ещё одну шлюху». Гордость, заканчивающаяся ровно в момент, когда Хуа Чэн появлялся и позорил его, и в доме, где, вопреки мнению отца, всё-таки жило два человека, готовых раздвинуть ноги перед мужчиной. Пусть и маленький человек ещё об этом не догадывался.       Материнская? Да, материнская… Это жалость и невозможность не относиться к тому, что было частью тебя, — можно было бы довольствоваться и ими, строить свои представления о любви лишь из жертвенности, склонённой головы перед судьбой и безумной способности к быстрому сворачиванию крови. Но в один из особенно ужасных дней маленький Хун-эр злился на всё вокруг и кричал своим высоким, сиплым голоском: «Лучше бы меня не было, лучше бы я никогда не рождался!» И это пятисекундное молчание мамы говорило куда больше, чем все его представления о любви и себе.       Что он мог знать о любви?       Но Хуа Чэн учился. У него, конечно же, не было такой цели, просто он, когда уже не было возможности заступиться за маму и игнорировать свою боль, сбегал от бесконечных скандалов на общую кухню, пока и оттуда его не погонят взашей мокрыми вонючими тряпками. Бедная общая кухня с въевшимся запахом тухлых яиц, жира, снующими тараканами, такими же, к сожалению, живучими, как и он сам, и не выключающаяся, только лишь в теории способствующая снижению преступности, радиоточка — вот и место, где зарождалась его неуёмная тяга любить. Любить по-другому, любить как-то не так, иначе, честно и со всей душей, которую пришлось бы для начала отрастить, чтобы потом всучить «правильному человеку», распластываясь перед ним на коленях.       Пускай и несуществующему, ведь процесс может быть куда значимее финала, как и вообще достижимости цели.       На радио постоянно крутили песни о любви. И это так отличалось от того, что Хуа Чэн видел перед собой изо дня в день. Возвышенное желание следовать, находиться рядом, защищать и быть счастливым только лишь потому, что на тебя взглянули, а большее… для такого счастья и слов не существовало. Хуа Чэн игнорировал фон, соседок, умеющих делать сотни блюд из мешка риса и свекольной ботвы, плевки в его сторону за безделье и дармоедство. Он впитывал, впитывал годами, приходя туда всё чаще и корпя над домашней работой на подоконнике: он хотел так же, как на радио, как не бывает. Как и хотел вырваться из порочного круга ненастоящей любви, нелюбви.       «Хотя бы в одиночку» — внушал он себе, перебирая собственные волосы рукой, онемевшей от долгого сидения в неудобной позе и бессмысленных зарисовок на полях тетради. Пока снова не щетинился, злясь на себя за уязвимость.       Лишь потом, намного позже, Хуа Чэн понял, что в песнях всегда намеренно преувеличивают. Или что все эти чувства — лишь заговор задрипанного поэта, знающего, на что давить, чтобы продавалось и ставилось в эфир чаще с неплохими роялти. Или последствия алко- или наркотрипа самого музыканта.       Но Хуа Чэну уже не было никакого дела. Он научился, он любил, пока не зная кого, но хотел любить той любовью, что в настоящем мире с куда большими частотами звуков никому не сдалась.       Он оставался ни с чем, пока все его одноклассники по-простому строили наивное будущее с кем-то «раз и навсегда, но до большой перемены», влюблялись, встречались и расходились, теряли девственности на последних рядах кинотеатра, в туалете фастфуда после разделённого комбо-обеда или в родительских спальнях под шум телевизора и в целлофановых пакетах вместо нормальных презервативов. А Хуа Чэн жил один и любил один, резонно считая, что ничего не изменится.       И этот подросток окажется даже в свой первый раз довольно… страстным любовником?       Не подобострастным, готовым унижаться за две улыбочки и возможность целовать землю под ногами, а действительно каким-то… монолитным?       Так он и развалился на парте на первом занятии подготовительных курсов, закинув пустую сумку куда-то рядом, чтобы казалось, что занято, что он не один и кто-то вот-вот присоединится. Вытянувшийся угловатый подросток — уже юноша. Если приглядеться, выглядящий так, будто у него есть кулон с нарисованным портретом избранника и локоном его волос.       Но потом — Се Лянь, забежавший в последний момент в аудиторию и поправляющий неаккуратный пучок на голове перед ознакомительной лекцией для абитуриентов. Нисколько не волнующийся Се Лянь, умеющий располагать к себе, держать осанку и оборону перед чередой глупых вопросов о поступлении, весёлой студенческой жизни и комнатах в общежитии. А особенно смущённо улыбаясь и потирая переносицу, отбивать вереницу вопросов: где же он живёт, можно ли стать его соседкой, любит ли он домашнюю еду, есть ли ещё такие красивые старшекурсники, есть ли и у них вторые половинки...       Случилась… как говорили сверстники Хуа Чэна, «Любовь 2», потому что первой уже недостаточно.       Се Лянь — такой, что его невозможно не полюбить по-настоящему.       И потом, сильно потом, когда тихая, но ревущая любовь Хуа Чэна, выученная им самим как безответная, просто, но не только потому что двоих таких не могло быть, находила свой отклик с каждой встречей, а позже и свиданием… Нет, Се Лянь не «отвечал на чувства» — это обидно и неправда. Он любил так же, но иногда смелее делал шаги вперёд, утаскивая боящегося потерять имеющееся, как почву под ногами, Хуа Чэна, и заменял одинокий кулон с волосами на два таких же с магнитной сердцевинкой.       Хуа Чэн умел и хотел добиваться, и умел нежнее, чем остервенело вгрызаться за малейшую возможность во всём остальном — это естественно и удивительно. Но там, где ему казалось, он только получил «расположение», его уже просили остаться. Вдохновляя на другие шаги, которые делал раньше и он, совсем не замечая. Потому что не знал, какой он в любви, как и какой он, ковыряющийся ножиком в устройстве металлической подвески, чтобы сделать углубление для магнитной сцепки.       Да и просто какой он, в сущности. Потому что между этими Хуа Чэнами не оказалось большой разницы. Хах, кто бы мог подумать.       Но всё равно Хуа Чэну иногда казалось, что он умирал. Потому что то, что не должно даваться ему легко — да и просто даваться — ни в одной из жизни, ему доставалось, его целовало, иногда даже перебираясь на колени.       Или, как сейчас, в реальности их душной спальни с пищавшим сломанным кондиционером и отдалённым запахом острой лапши, после заземляющей дорожки по груди обхватывало его член впервые за день. Впервые за день.       Предсмертный бред — самое понятное и логичное объяснение.       Ведь гэгэ превосходен. Настолько, что казалось: он нереальный, выдуманный, иллюзорный, таких не бывает. Сбывшаяся, но не мечта, потому что о таком и мечтать-то нельзя. А Хуа Чэн же — маленький умирающий от пожирающей внутренности болезни ребёнок, над которым сжалились в каком-то верхненебесном благотворительном фонде. И вот в один из последних дней к этому ребёнку в палату приходит не Тони Старк, Бэтмэн, Халк, Гарри Поттер, Человек Паук, а он — Се Лянь.       Се Лянь, заметивший его небольшую тревогу и задумчивую, самоедливую отстранённость, не требовавший ответов, да и внимания к себе и своей эрекции, и шептавший слова любви на ухо между сыпавшимися по всему лицу поцелуями.       Реальность в любви — сложное объяснение, требующее всей его силы воли. Это отказ от жизни нелюбимым, отказ от прошлого себя, сомневающегося, грызущего ногти над дверным звонком гэгэ и не знающим, что же ему, боже, делать с ключом от этой же квартиры. И то, что страшно назвать перерождением, потому что было, в сущности, настоящим рождением.       Мысли продолжали уносить Хуа Чэна куда-то в копающую под себя неизвестность, но тело тянулось выше, откликалось на прикосновение к губам. Мягкое, просто одни плотно прижаты к другим, слегка приоткрытым. «Рыбий поцелуй» — воображение подкидывало только такое описание, пока Се Лянь почти без усилий поочерёдно вбирал в рот губы, едва задевая зубами, словно говоря: «Чш, Сань Лан, милый, я здесь. Не хочешь побыть со мной, а не там, где бы ты ни был?»       И Хуа Чэн, конечно, хотел. Он медленно качнул головой, отбрасывая всё и концентрируясь на двух янтарных солнышках.       Когда Се Лянь так близко, он почти не может видеть его лицо целиком из-за своей половинчатой слепоты. Но зрение — такая мелочь перед знанием. — Молчать и не говорить о лапочке? — Такая же мелочь, как и владение голосовыми связками. — Неужели всего за такую маленькую шалость, мой А-Лянь готов так жестоко расправиться со своим скромным Сань Ланом?       Рука на члене даже не сжалась, продолжая свой плавный темп, и взгляд оставался щемяще чутким, ласковым и приглашающим. Хуа Чэн признателен, что его глупым мыслям не дали ничего испортить, как и не шли им на поводу. — А кто это? — Да ещё и подыгрывал, обнажая ровную кромку зубов. Которые, несмотря на что угодно, хотелось вновь почувствовать на себе. — Не знаю никаких скромных Сань Ланов.       «Да, всё так, человек, что рядом с ним и над ним — куда лучше, и именно он достоин всего», — прокрутилось у Хуа Чэна в голове. Да, как будто не в голове, а где-то вне, витая в воздухе, который он вдыхал, плотно прислоняясь к щеке и утыкаясь носом в пушок у виска.       Он невнятно хихикнул, собирая всё своё актёрское мастерство, чтобы изобразить на лице самое невинное, сводящее брови домиком и быстро хлопающее ресницами выражение. Что не совсем сочеталось с уверенной, потяжелевшей и вынуждающей выгнуться ладонью на мокрой от не смытого дня пояснице.       Когда и вторая рука стала помогать стянуть с мужа низ, конечно, не забывая перед этим легонько провести ногтями по влажному пятнышку на хлопчатых затасканных шортах, Хуа Чэн мелодично спросил: — Гэгэ, мне вот стало интересно про «свести с ума» и скромность. — Короткое мычание — ответ и ему, и его пальцам, сгребающим кожу на бёдрах и заднице. Высохший пот, да и что угодно кроме, не смогли бы сделать это касание грязным. — Если бы я пригласил тебя на свидание… — Хуа Чэну тяжело продолжать, но тяга к знаниям подпитывала и телесный интерес, собирающийся под осязанием и зрением. Честно признаться, в лексиконе его тогдашнего окружения и будущих однокурсниц, сразу запавших на «миленького» секси препода-старшекурсника, было только слово «подкатить» или «уронить ручку под преподавательский стол и невзначай нагнуться, задирая короткую юбочку». На это у Хуа Чэна хватило сумасбродства лишь спустя почти год брака. — …как только мы познакомились, ты бы начал со мной встречаться? На подготовительных курсах? — Сань Лан, тебе было шестнадцать, — не отвлекаясь сказал Се Лянь, поднимая ногу и сгибая её в колене, пока муж развлекался, водя по ней и тонкому и ребристому следу от резинки на поясе с лёгкими щипками.       Наверное, это не та тема разговора, когда твоей целью должно быть стягивание штанов и все последующие приятные бонусы. Но они в браке и давно уже могли говорить о чём-то ещё более оторванном от реальности в какой угодно ситуации. О планах на каникулы, погоде, о том, какой ужас, насколько наглая та тётка в рыжем парике из американского шоу про купоны, о скучной киноафише на ближайший уикенд с запланированным свиданием, предпочтительной рубашке на рабочую встречу, которую нужно бы освежить…       Хэ Сюань, переживший умасленную морду Хуа Чэна, как-то вернувшегося в общежитие через двое суток с одной из неожиданных ночёвок слишком уж — и более, чем обычно — блаженным или «пришибленным», назвал бы подобное «старческими сношениями».       «Сакральность» — в ответ шептало подсознание, как на протёртых общажных, так и на качественных и размягчённых супружеских простынях.       Боже, они в браке. И брак, и секс были для Хуа Чэна одним уровнем непостижимых, призрачных фантазий. Желаний, с которыми он не знал, что и делать, чтобы в конце концов оказаться наблюдателем своей любви и третьей непостижимой фантазии, плюхнувшейся на него, чтобы, раскачиваясь нижней частью тела из стороны в сторону — если после этого Се Лянь будет дуться на «тюленчика», это совсем не вина Хуа Чэна — и не теряя контакта, раздеться полностью.       В качестве хоть какого-то оправдания сам А-Лянь немногим был старше. Как и сейчас, как бы глупо и очевидно это ни звучало. — Это не ответ, гэгэ. И вообще, почти семнадцать. — Тактика Се Ляня определённо имела успех. От постоянного придавливающего трения пыхтящему Хуа Чэну приходилось несколько раз набирать воздух в лёгкие, чтобы потом замолкать и снова пробовать продолжить цельное предложение без многозначительных пауз. Что и говорить о попытках сохраниться как личность. — Ты говорил, что будешь любить меня, да-а-аже если я стану червём. Но не когда у меня только-только появилась щетина над верхней губой?       Се Лянь справился, гордо воссев на бёдра, и с видом самодовольного победителя перехватил руки мужа. Подмигнув, он повёл ими по своему торсу, не забывая делать небольшие ознакомительные остановки и ненароком задевать свой пружинящий, покачивающийся член. Так правильно знать и видеть, насколько Хуа Чэну нравилась такая картина.       В конце путешествия лицо гэгэ оказалось стиснуто ладонями, а сам Се Лянь медленно склонился, как можно ниже, соприкасаясь носами.       Сохраняя видимость безопасной дистанции. Всё с той же сладкой, мармеладной улыбкой и взглядом, мельком пересекающимся с закушенными и дёргающимися губами.       Сань Лан такой худощавый, но всё равно мягкий и ватный, как самое комфортное место. — Хочешь сказать, я тебе сразу понравился-понравился?       Какое пустое слово для чувства отчаяния собственной лживой несостоятельности, заполонившее Хуа Чэна, потому что он почему-то не упал в натуральный обморок при первой встрече с живым принцем из детских мультиков и сказок, прочитанных самому себе на ночь.       Как от резкой судороги во всём теле Хуа Чэн рефлекторно вскочил, но его мягко удержали за плечи. Он сдался, даже не пытаясь больше. — Пф-ф, понравился. — И ещё неопределённая серия саркастичных пыхтений, доносящихся до лица напротив. — Я проскочил эту фазу в первые секунд десять, дальше я уже был от тебя без ума.       Этого и добивались, когда немного повернули голову — ладони, не препятствовали, а вторили этому движению и поглаживали венки на шее. Особенно, когда одни губы оказались в миллиметровой, мнимой досягаемости от других, и почти царапали пересушенную, потрескавшуюся кожу. — О не-е-ет… — Се Лянь говорил растягивая, чуть ли не по слогам, чтобы можно было прочесть по губам, не видя и не слыша. Это несправедливо, он меньше Хуа Чэна на голову, но в него поместились все рычаги давления на него. — Видимо, мне достался не очень умный муж, что-о-о же мне де-е-елать… — Гэгэ!       Его праведное возмущение даже не успело по-настоящему взыграться, как было перебито собственным приступом дрожи от плотно прижавшегося тела, крутящего пахом. И передразнивающим, веселящимся возгласом: — Сань Лан!       Хуа Чэн в очередной раз принимал своё поражение перед этим человеком. Он ждал весь день, как и желал с первого, всегда задерживающегося взгляда и порыва сгрести Се Ляня в охапку и никуда не отпускать. Но всё равно растерялся.       И этот человек — его муж, виляющий бёдрами и не дающий сделать и движения, тогда, в тот раз… задыхался, упираясь в шею с искренним: «Сань Лан, А-Чэн, давай… погоди… немного… Давай полежим чуть-чуть, вот просто так, совсем капельку, так, ох, я, это так… так много, я просто»…       Сейчас Хуа Чэн пытался реабилитироваться, однако выходило только хрипящее, неубедительное и оскорблённое бормотание: «И всё равно ты передо мной не устоял». Даже немного цокающее от прилипающего к нёбу языка.       Се Лянь же, как ни в чём не бывало, улёгся, приподнимая задницу с хватающимися за неё, плавно стёкшими с лица по спине пальцами, и периодически скользяще толкался. Он перенёс весь свой вес на мужа, немного выгибаясь в пояснице, чтобы опереться на руку, согнутую, но не давящую на Хуа Чэна, в локте, и положить наклонённую голову на ладонь. Ещё и небрежно, притворно-скучающе постукивал по груди. Так-так-так…       Как будто его верхняя, праздная и разглядывающая последствия своего мстящего злодейства в приклеенных ко лбу и плечам беспорядочных прядях, и нижняя части тела жили своими, не связанными жизнями. Но это определённо не так.       И даже не: «так-так-так».       Это разврат. И по извращенским меркам тоже. — Хорошо-хорошо. Но раз ты так быстро всё понял и у меня не было и шанса устоять… — Хуа Чэн чувствовал, как мышцы внизу спины Се Ляня перекатывались, когда он невыносимо медленно проходился сначала по внутренней части бедра. Как и чувствовал нечто поджигающее от липкой, клейкой головки члена, прокатывающегося вдоль своего возбуждения. — Почему же мой диди так жестоко обошёлся со своим будущим мужем и даже не подошёл на той лекции? М? А на второй?       «И ещё, минимум, в десяти отдельных случаях, когда я чувствовал спиной чей-то пронизывающий взгляд, просто проверяя расписание на стенде? Или находя в своих забытых в библиотеке конспектах засушенные цветочки?»       Вопреки ожиданиям Се Ляня тут же не перевернули, откровенно демонстрируя, что уже сегодня, совсем не жестоко расправляясь, хотели бы сделать с настоящим мужем, который останется таковым во всех вариациях будущего. Вместо этого Хуа Чэн слегка отвернулся, смотря куда угодно, лишь бы не на гэгэ.       Се Лянь чуть ли не упал вместе со своей челюстью от такого редкого зрелища. Но в миг собрался, устраиваясь иначе и опираясь на локти по бокам от туловища мужа. Да, теперь он просто лёг на него, чувствуя под подбородком ещё и притихшее сердце, и зажал сконфуженную, запрокидывающуюся голову между ладоней.       Пока взгляд мужа метался, Се Лянь мог бы поклясться, что уши Хуа Чэна намного теплее обычного. — О-о-о… А тут, пожалуйста, поподробнее, — его голос потерял всякую игривость и соблазнительность, проиграв почти детскому, шаловливому любопытству, продолжающему так же крутиться.       Нет, Хуа Чэн хотел переиграть. Вот это разврат.       Но на Се Ляня всё равно отказывались смотреть, потому пришлось подползти немного ближе, не оставляя выбора и останавливаясь прямо перед лицом. Достаточно безвольные ладони не сопротивлялись, осев на стыке между ягодицами и бёдрами.       Это действие, конечно, затронуло и плотно зажатый под Се Лянем член. — Ох… — Хуа Чэн сдавленно простонал, случайно пересёкшись взглядом, и тут же посмотрел наверх. У них очень занимательный потолок, не правда ли? Он так старался ещё больше не выдавать себя, что глаз почти закатился. — Ты издеваешься надо мной. — А как же. Именно это я и делаю. — Се Лянь придвинулся ещё, крепко держа голову, и прижался лбом ко лбу. Хуа Чэн зажмурился. До искр, блуждающих с низа до темноты под веками. — Ну Сань Ла-а-ан, мне же интересно.       Какое-то время Хуа Чэн продолжал делать вид, что его не существовало. Се Лянь же… доводил до чувственного совершенства те вещи, что делал до этого.       Нет, ну нужно хоть как-то соответствовать тому, что Хуа Чэн наболтал. Он отважно хмыкнул, приподнимая голову и сильнее вжимаясь в мужа, чтобы даже в такой позе, пусть и с горящими щеками, претендовать на ведущую позицию.       Он же хотел играть роль, чтобы потом с ней свыкнуться? Оказывается, это делать куда сложнее, если тебе не надо свыкаться. — Идти на переговоры с захватчиками — не в моём стиле. — Се Лянь невольно прикрыл глаза и изломил брови, проезжаясь по груди и врезаясь в скулу мужа с горячим и мокрым выдохом. А всё из-за того, что один пленник решил безрассудно потратить свои несчастные минуты спокойной жизни на звонкий увесистый шлепок по ягодицам. От Хуа Чэна это было зубоскально и… снисходительно. Пожалуй, последнее в обе стороны. — Даже с такими сексуальными. — Д-да? — В целом, Хуа Чэн сам виноват, что наперекор быстро пришедший в себя Се Лянь подлез меж их плотно сжатыми телами, чтобы схватить его за определённое место. Как говорится, собрать волю в кулак со всей присущей ему жизнестойкостью, силой и твёрдостью, способной делать так мягко. — А я вот знаю, что в стиле моего А-Чэна любить своего гэгэ и потакать всем-всем его прихотям. — Щека к щеке, что, так уж и быть, давало Сань Лану толику пространства для своих тайн. Язык на козелке, мочке и спирали раковины — не такое уж и одиночество. — И что же нам делать?       Определённо именно Хуа Чэн начал этот порочный и коварный круг. Вечерней игрой в похабные разговоры, дневными догонялками приставаний и едва ли даже полуденным немногословным рёвом, с которым он губами прилип к щеке, не отодвигаясь порядочное время, горбясь и вися на плечах, пока не выклянчил бы хотя бы утешительный, но взаправдашний поцелуй.       …Когда-то давно первыми настоящими укусами в шею, за ухом, у линии волос на затылке, вдоль косых мышц, обхватывая сосок… показавшими, как можно брать своё…       И вот этот круг замкнулся, уроборос проглотил хвост вместе с набежавшей слюной. Пока другая его часть — голова, сердцевина, хвост или всё вместе — всё-таки настаивала на ответах, умеючи выдаивая откровение.       Слишком неловкое, липкое, склеивающее пальцы в перепонках откровение.       Хуа Чэн уткнулся в ключицы. Это всё ещё попытка скрыться, но в то же время — шёпот, сокровенный и стыдный секретик, тайник под стёклышком в заброшенном сквере. Который можно раскопать только со спасителем. — Л-ладно… У меня… был только один приличный комплект одежды… И я его потратил на какие-то идиотские ку… Ты его видел в первый день… А тогда я… не придумал, что тебе сказать… — «И не знал, что такие слова бывают». Возможно, в нём проснулось запоздалое негодование за потраченное время, а может, и обычное желание впиться в изгиб плеча зубами, как и желание втягивать в себя тонкую кожу на этом месте. Ещё не то что бы больно, но выдохнуть уже тяжело. Но он оторвался, чтобы хотя бы частично вернуть себе лицо: — И вообще, это всё гэгэ! Нельзя быть таким прекрасным всегда, можно хотя бы иногда, ради приличия меня и жале… М!       Его перебили поцелуем, сразу воспользовавшись открытым ртом, вклинившись и развязно столкнувшись с языком между зубов. Ох, гэгэ этому мастерски научился, так незатейливо сужая весь мир Хуа Чэна до собственного миражного силуэта и двух точек: там, где смешивалась слюна, дыхание и привкусы холодного кофе, и там, где гэгэ, разведя ладонь пошире, обхватил их двоих, ведя чувственнее, ведя окончательнее и бесповоротнее.       Один такт сверху и снизу, одна сила хватки, что в большом пальце, массирующем головку, что в волосах, придерживаемых за затылок и запутывающихся в множестве узелков. И одно влечение слиться кожей и чем-то под ней.       Одна разморенная прилипчивость между телами, один горький пот, склеивающий, ревниво стекающий по участкам, до которых не дотянуться, и вызывающий мурашки, оторопь, когда очередной поворот скрипучего вентилятора обдавал горячим воздухом. Одна забившаяся серость под ногтями, отысканная и соскоблённая по всем частям силуэтов и блуждающих по ним рук.       Хуа Чэн еле оторвался от этого пьянящего напора, чтобы, и не стараясь проглотить сухой ком в трахее, спросить: — Гэгэ, а всё-таки. Когда ты понял, что что-то начинаешь чувство?.. — он недоговорил. Решил, что сморозил какую-то глупость, и оборвал себя на полуслове, снова приникая к губам.       Просто не сдержался, слишком замечтался, мня ягодицы, и не заметил, как гэгэ передал бразды управления, перестав делать из его рта единственное дело на свете.       «Как не чувствовать?! Вопрос же, что именно и как далеко? “Что-то” — слишком большой простор для отмазок. Я чувствовал глоток свежего воздуха от усталости, новое для себя приятное ожидание следующего дня. Я был очарован, я чувствовал, что могу ляпнуть любую дурость, и ты поймёшь, даже если в бессмыслице нечего понимать. Когда-то я чувствовал и бессильную злость на что-то в себе, потому что ты, несмотря на мою несдержанность в одержимых, враждебных ко всем попытках “найти себя”, всё равно таскался за мной. О чём из этого ты спрашиваешь? Что из этого тебе так необходимо?..»       Пару секунд Се Лянь моргал, лишь по инерции двигаясь и продолжая поцелуй. Что ещё надо сделать, чтобы перейти уже от разговоров к делу? Он не вечный, он давно искушённый.       Любящий болтать с мужем, точно так же, как забираться на него или закидывать ноги на свои плечи.       Се Лянь и так готов был ещё с утра уступить этому бесстыднику, которого к тому же пришлось так беспощадно будить, словно Се Ляню самому не был его жалко. Но ведь опять себя не жалел, над чем-то корпел весь вечер, на цыпочках залез к нему спать только с рассветом, а если бы ещё и разоспался, страдал бы от раскалывающейся головы.       Зато уже через пару минут после пробуждения безобидно хлопал ресницами, приподнял одеяло и приглашал обниматься и устроиться под боком. И Се Лянь мог сдаться, наплевав, что, скорее всего, сварится. Или, несколько позже, натурально сгорит от стыда, если всё-таки зажмёт мужа у стеллажа с чёртовым марципаном в глазури. К тому же он немного боялся себя и своих мыслей, рождающихся под беспокойной черепушкой, когда склонявшийся несколько раз за день Хуа Чэн, не замечая того, начинал напевать и так по-домашнему покачивать головой.       Конечно, они же дома. Как ему ещё себя вести?       Се Лянь не вечный. Но всей душой он надеялся, что творившийся сейчас поцелуй окажется таким.       И ведь это так… проглядывает иногда. Упрашивает что-то, что ему и так согласны дать, о чём не надо просить. Не надо просить, его просто маринуют, как именинника, гипнотизирующего часы, чтобы те показали полночь, со всеми припасёнными подарками или нагуливают аппетит перед рестораном с платой только за вход.       А потом удивляется, нерешительно тыкая пальцем в предложенное на блюдечке. Даже если не показывает, даже если расправляет острые каменные плечи, закидывая на них, как мешок с рисом — всё равно на секунду спотыкается: «Могу ли?»       Взросло много внутренней и приобретённой смелости с первого «Т-ты… точно хочешь этого? Я просто… не хочу что-то сделать… не так… Понимаешь, с тобой не может быть “не так”… Не то что бы я мог бы с кем-то…» у распластавшихся ног, дрожащих от малого количества тепла прикосновений и прогоревших свечек, с проглоченным «со мной» после «хочешь». Но это не значит, что иногда такому всезнающему, опасно самоуверенному и всё умеющему Хуа Чэну не требуются прямые ответы.       Се Лянь сбавил обороты и немного остудил голову, снова безмятежно укладываясь и опираясь на локоть, сдувая прицепившуюся ко лбу прядь, пока муж её ласково не заправил за ухо. Дурачок, заботился о таких вещах, пока сам лежал в ворохе своей копны, что, пожалуй, колко тянулась от любого телодвижения.       Можно и проговорить, если того, что Се Лянь без какого-либо стеснения лежал на Сань Лане голым, пытался поплотнее к нему прижиматься и неосознанно тёрся обо все места до почти осязаемых ожогов. От самого мужа, трения и перегретой спальни… Но раз почему-то не хватало для верования… — Хм, дай-ка подумать. — Замерший Хуа Чэн и не скрывал, что всё его внимание упорхнуло к притворно задумчивой, скосившей складочке у глаз. — Наверное, когда я выбрал ту тему курсовой про оптические иллюзии и их сочетания с классическими формами в архитектуре. Курсе на третьем, четвёртом? Не помню точно. Что это не «модный тренд», а, кхе-кхе… — Се Лянь приподнял подбородок, всем своим нагим, покрасневшим от жары, с неровным золотистым загаром видом изображая торжественность. Правда для Хуа Чэна и его вспыхивающих сердечек в чёрном с отражённым позолоченным отливом зрачке он всегда такой — торжествующий. Да и как не восторгаться, когда о прошлом говорят запросто. — … деконструкция понятия формы и симулякр церемонности назначения. Ха, ты помнишь, как перекосилось лицо препода на открытой защите? Я чуть…       У студентов, преподавателей с курса реставрации выгораживать современников не в почёте. Какое-то дурновкусие, хотя Се Лянь так никогда не считал. Не только потому, что по его мнению он уже был знаком с будущим великим архитектором, бегающим за ним хвостиком.       Всё-таки искусство — оно всегда искусство, даже если у одного юного студента с младших курсов — опять же, по мнению Се Ляня, гениального современника — не приняли его первый покрашенный лаком для ногтей проект из спичек и выпрошенных за неделю помощи в вечернюю запару в кафе палочек для кофе, который с определённого ракурса смахивал на сердечко. Но чтобы Се Ляня хотя бы восприняли — или воспринял — всерьёз, пришлось нагромождаться этими ужасными словами.       Не то что бы термины казались уместнее, когда с новым, ускоряющимся, игнорирующим натяжение в плече от длительной, не самой удобной позы ритмом трогаешь твёрдый член и стараешься не напирать на свой, чтобы не кончить во время задушевной беседы.       Его разве что перебивали искорки и двоящийся — ещё не парень и уже муж — Хуа Чэн перед глазами. — …И ты так старался мне помочь! Я, кажется, оговорился в каком-то новомодном немецком словечке, а ты неделями — не говоря мне ни слова, балбес! — всё шерстил, чтобы найти несуществующее. И нашёл! А я ещё молчу про внезапные акции щедрости в ночном магазине студгородка, куда я приходил просто за водичкой, и про подмигивания: «Не волнуйтесь, мальчик до вас всё оплатил и попросили передать ещё вот это». А там целая корзинка! — Очевидно, несмотря на всё ещё красные уши и линию ворота Сань Лан нисколько не пристыдился и тянулся, не прерывая хвалебную тираду, чтобы чмокнуть гэгэ куда-нибудь. — Сань Лан очень зря рассчитывал на содействие в тайнах от госпожи за кассой. — Наверное, ещё более ценным и милым было то, как Сань Лан тогда силился понять, о чём вообще говорил, неумело «компилируя» выражения. То, как кивал впопад только из-за внутренней чуйки и умения считывать интонации. И то, как удерживался от самоуничижения, оставляя только комплименты острому уму Се Ляня, который сам дошёл до миролюбивой тёмной экологии Мортона. В которой и по сей день гэгэ явно лучше разбирается. И в завершении то, как сейчас, не перебивая и не переча, потеплевший Сань Лан смотрел на него, приоткрыв рот. Гэгэ не придумал ничего лучше, чем невесомо провести по губам и трепетно остановиться на них, обхватывая щёку. — Котёнок, мне так хотелось тебя затискать.       «А потом… и к своему немалому удивлению… не только затискать».       По понятным причинам Се Лянь немного, не со зла, лукавил. Такой момент точно был не один, не два, не десять — он помнит их все, но не сможет выделить главного, как и выстроить внятную хронологию. Потому что… что-то имеет чёткое начало, только если оно чуждо твоему сердцу, если ты противишься, обороняешься или пугаешься.       Но не когда тебя лелеют и в тебе расцветает и крепнет кажущаяся врождённой тяга заниматься тем же именно с этим поначалу неловким, но смелым человеком.       Хуа Чэн не стал подшучивать, смеяться или строить план мести запомнившей «одноглазого красавчика» кассирше, чувствуя себя слишком молодым и неопытным перед откровениями. Он сглотнул, давая почти провалиться большому пальцу себе в рот. — А… физически?       Се Лянь слегка надавил на губу, заставляя Хуа Чэна чуть наклонить голову.       Почти что кивнуть, чтобы согласиться, что он совершенно осознанно желанен. — Прямо физически-физически?       «Чтобы я не мог избавиться от этой мысли, отжимаясь сто раз на пожарной лестнице?»       Хуа Чэн надавил на поясницу, не реагируя на своё перевозбуждение, но впитывая влажный, конденсирующийся на нём выдох от перевозбуждения мужа. Вынуждая того зависнуть с открытым ртом и почти осязаемым всхлипом. — Гэгэ. — Чтобы произнести прозвище, не требовалось смыкать зубы, но у Хуа Чэна свой язык. И любви тоже. Поэтому он прикусил палец, приподнимая уголок губ. Только непонятно, игривость в на миг блеснувшем глазу зародилась до этого или… это всё-таки реакция на слишком очевидно привычное действие. — Не увиливай.       Собственные слова никак не мешали начать вилять Се Лянем самому, слегка раскачивая им из стороны в сторону и обязывая воздух искриться от трущихся членов и большого пальца, дразняще проталкивающегося между ними. Рука гэгэ так и застыла, крепче сжимая и прислоняя возбуждения друг к другу.       На самом деле хороший вопрос для человека, который засиживался с ним допоздна, бок о бок за конспектами, ночевал вместе ещё до отношений, да и до первого поцелуя; ходил на физкультуру или арендовал скутер для зачётов по ней же, отчего приходилось либо прижиматься всем телом, либо умирать от трясущихся рук с телефонами поперёк своей талии. И вообще для человека, который… обнимался и разговаривал с Хуа Чэном.       Возможно, Се Лянь несколько предвзят.       Но вот ночевать…       После тихой плачевной фразы: «Сань Лан, пожалуйста, ты можешь… чуть быстрее» и послушного толчка бёдрами гэгэ долгожданно проскулил, едва собирая опадающие на Хуа Чэна звуки в ответ: — П-помнишь… у Хэ Сюаня были какие-то… п-планы на комнату?       Се Лянь никогда бы не смог забыть свой триумф, когда в один из счастливых дней своего студенчества ему наконец удалось переспорить Сань Лана, чтобы тот спал не на полу в уже его блоке общежития, а на прекрасном месте сдвинутых коек.       Раздвигать их, как и прекращать сильные, находящие друг друга эрекции в реальности, никто и не подумал. Что тоже в своём роде триумфально.       Их общежития отличались, пока Се Лянь мог пользоваться благами ещё хоть сколько-то именитой семьи, даже с поправками на свои максималистские замашки в самостоятельность. И пусть формально они были одинаковыми студентами, но Се Лянь, живя в отдельном квартирном блоке со своей кухонькой и душевой с единственным соседом за стенкой, явно возвышался в глазах простых смертных хотя бы не больничной покраской стен или линолеумом.       Хотя, периодически и напрягало, что о своей «мёртвой душе» он с заселения так ничего и не слышал: вдруг вернулся бы документально тоже к себе домой и увидел бы…       Что? Невинную картину двух студентов, переталкивающих друг к другу злаковый батончик в перекус?       Как и не смог бы забыть слишком детализированное лицо, свою закинутую во сне ногу, ненарочно игнорируемые слишком очевидные и зажатые утренние изменения в теле. И случайную мысль, что было бы неплохо… поцеловать. Но прежде, конечно, да, как же по-другому, почистить зубы, тщательно пройтись зубной нитью, крайне тщательно, потом в обязательном порядке прополоскать, потому что… Хотя раковина в туалете забилась, но можно было бы и в душе… захватывая с собой Сань Лана…       Без воли Се Ляня палец соскочил со рта, незамысловато кружа по щеке и обрисовывая выразительную линию челюсти, словно намекая… полноценно вернуться к похожим п-планам впервые закинутого бедра. — Что? Да если бы этот паразит хоть иногда выбирался! Да и кто бы в трезвом уме пришёл к нему…       Се Лянь застыл вместе с похолодевшей щекой. В этот раз он уже ощутимо поднялся на груди и давил локтем на наглое, беспардонное сердце. Его член, лишённый стимуляции, изнывал, а брови сдвинулись в недовольное этим положение. Но гэгэ был в ужасе от своего мужа, продолжавшего притягивать его к возбуждению. — Так ты… — Ха-ха, наверное, я оговорился. — Раздутая щека под рукой — всё равно не отпустил — с невыносимой ухмылкой и ровный, совсем не сожалеющий тон голоса, заставили Се Ляня обжечься и с силой толкнуться. — Ах! Был, э-э, аварийный ремонт, да. — И ещё раз, убирая руку со своего члена и обхватывая только мужа, не переставая надрачивать в рваном жёстком темпе. И ещё раз. — З-знаешь, с-старая п-проводка, всё тако-о-ое… Гнилые пере-п-перекрытия, первокур… ах! …сники со своими микроволно-о-овками… — …ты надурил меня! — Упс-с. Но я очень п-п-признателен, что гэгэ не с-с-спрашивал об этом у Хэ Сюаня.       Ещё бы ему было дело до Хэ Сюаня! И до их идиотского соревнования в подколах! Да, наверное, и Хуа Чэну было на него плевать, раз его «друг», оказывается, хранит так много тайн о «влюблённом опарыше»! Почему вообще это слово?!       Темп и толчки нисколько не сбились, только становились яростнее. — Ты совсем не раскаиваешься!       Что, чёрт возьми, безусловно, в его репертуаре, и гэгэ знает, с кем живёт и кого любит.       Улыбка на Хуа Чэне стала совсем уж кривоватой и поломанной, но он, спустя пару неудачных попыток, набрал воздуха в лёгкие, чтобы совладать с голосом и ужасными похотливыми привычками. — И в чём же я должен раскаиваться, м? — Се Лянь остановился, пережимая основание, наверное, зверски давя ногтями. Достигаемый годами образ Хуа Чэна так же быстро разрушился, и он умоляюще захныкал: — За то, что хотел бы больше времени проводить со своим будущим мужем?       Се Лянь неодобрительно фыркнул, согласный с сутью, но не исполнением, временем и контекстом, и стёк под бок, непонятно кого наказывая потерей лёгкого доступа к своему телу. Крабик на затылке болюче давил на голову. Он стал назло потираться о тыльную часть бедра, неодобрительно зыркая на прижатый к животу и такой, поделом, одинокий, мёрзнущий в такой-то жаре член мужа.       Но даже этого ему казалось мало, поэтому, перестав обнимать вдоль туловища, что приносило и ему удовольствие для приближения пика, Се Лянь тыкнул в застывшие в ухмылке губы Хуа Чэна, чтобы он прямо сейчас, немедленно, тотчас прекратил это безобразие.       Ещё хотя бы секунда этой улыбочки, и он бы потянулся за сброшенным в начале всего действа полотенцем. Чтобы не видеть этого, просто невозможного, злорадного, просто — а! — противного, самонадеянного...       В то же время… Несмотря на то, что он не до конца осознавал, была ли его реакция больше провокацией, Се Лянь не очень-то верил, что Сань Лан правда забыл, почему ему было так необходимо подольше остаться с ним наедине, да и поддаться спать вместе.       Неужели он хотел… признаться? И сейчас тоже? Или он вовсе не спал и обо всём догадывался, притворяясь, что после льющихся извинений за потревоженный сон и «всё такое, э… прости-прости» Се Ляня снова задремал. Пока гэгэ гремел посудой для завтрака, совершенно не владея конечностями в новом мире, где у него есть такие не отодвигаемые желания?       Но зачем ему это? Хм, тогда, может…       Конечно, Хуа Чэна не устраивало такое дистанцирование, поэтому он несложным движением, подсовывая бедро между ног, приподнял мужа так, чтобы в следующий момент обрушить его на себя. Вместе со вскриком от давления веса всего тела в пах и бессильным падением на грудь Хуа Чэна и лицом в плечо. Се Лянь почти ударился о подбородок, но всё, что ему оставалось, — бездумно открывать рот и царапать кожу зубами, когда к шоковой волне удовольствия присоединились и знающие, гладящие движения по члену.       Извинительное, как поцелуи в макушку и какао с зефирками, поддержание эрекции, ага.       Он и сам не знал, насколько за такое короткое время своей необъявленной войны обид соскучился по этим пальцам, так просто манипулирующим им всего-то лёгкими движениями вверх-вниз, перебиранием с постукиваниями и острой линией ногтя, ведущего по расщелинке. И от другой руки — мягко обнимающей и поглаживающей по спине.       Как всегда, Хуа Чэн мог творить с ним что хотел.       Но Се Лянь думал и о чём-то ещё, что прорывалось в его бессвязных бормотаниях, пока Хуа Чэн наконец не расслышал: — А отвечая на твой первый вопрос… — Гэгэ поднял голову, чтобы встретиться взглядом и пресечь на корню возможные поддразнивания по поводу других вопросов, прозвучавших сегодня. Хотя Хуа Чэн и не думал ни о чём таком, пока планомерно занимался удовлетворением любимого человека. — Про подготовительные курсы! Ни о чём другом! Молчи! Я… я бы тоже растерялся. Если, если бы ты пригласил даже сесть за один столик в кафетерии. Не уверен, что — ах! — в хорошем смысле. Я бы… н-наверное, не понял, почему меня можно по-настоящему выбрать или испугался твоей громадной… ах, боже, Сань Лан!.. искренности. — Се Лянь в то время совсем не ровня тому, что есть сейчас. Его лицо больше не украшает жёлтую прессу и списки завидных наследников-женишков, за которыми стоило бы поухлёстывать ради своего безбедного будущего. Возможно, даже больше, чем за остальными, ведясь на мягкий характер и нежные зубки вместо акульих челюстей других богатых людей. Кажется, Се Лянь даже узнавал некоторые лица девушек из университета и подошедших к нему абитуриенток, хотя он и сбился со счёта, сколько раз сбегал с подстроенных отцом свиданий. Девушки помладше, смотрящие ему в рот и, по своей воле или по воле отцов-партнёров, мечтающие, чтобы этот юноша приютил их под крылышком и защитил от всего на свете отцовским кошельком. Девушки постарше, схватившие от матерей, что породистых кобелей забирают щенками. И Се Лянь — бесцветная, сияющая избалованным, но одиноким в каком-то очень ограниченном, личном смысле детством, оболочка. Со своими мыслями и чувствами, неловко улыбающаяся, когда его в очередной раз хотят видеть рядом на показушной студенческой вечеринке, не очень-то интересуясь, что Се Лянь предпочитает горький чай, плед и какой-нибудь старый боевик. Сложно было бы довериться и точно знать, что выбирают тебя, когда сам с собой почти не знаком. Себя найти не дано, так можно было бы найти себе, что все так хотели и ждали от него, место, хах… — Или решил бы, что ты выбираешь не меня, а… О-о-ох, ну ты… чуть-чуть помедленнее, о, да, вот так… ну ты понимаешь.       «Возможно, если бы тогда я знал тебя и, оберегая себя и действительно прислушиваясь, что говорят другие, навязал бы себе спасительную — для тебя, не для меня — мысль, что и ты из-за… это в край разбило бы мне сердце».       Хуа Чэн не перебивал, насупливаясь, пробегаясь глазом по изменившимся маленьким чёрточкам печали, червячка глупой мысли на любимом лице. То тут, то там в более сильном нажиме зубов на губе, новой морщинке у прищуренного глаза, неуверенной ямочке на подбородке, в тени излома между бровями… Они смешивались с более явными лучиками давно разделённой любви и искривлениями удовольствия, отсрочиваемого оргазма во вздутых венках, умопомрачительном жаре тела, прощупываемых косточек, когда от особенно метких движений Се Лянь извивался… Но всё же… Сань Лан сгрёб его в медвежьи объятья, не давая и пискнуть, крепко прижимая к себе за талию и затылок.       Если и был слышен доносящийся плавленый уличный шум, и если вентилятор ещё не перегорел, любые звуки растворились в гулкой тишине вместе с треском зажима пластикового крабика. — А-Лянь всегда ценен. Именно ты, всё в тебе самое ценное на свете.       Ему пытались возразить, что-то пролепетали в плотно прижатую, такую же бескомпромиссную ключицу, привычно убеждая, что всё в порядке, и возились, перебирая ногами и хлопая ладонью по чему попадётся, чтобы выбраться.       Но быстро разозлившемуся, вспыхнувшему на мир Хуа Чэну без разницы. Он развёл в стороны свои ноги, вероятно, вскоре раскрашенные синяками от сопротивления, чтобы обхватить ими мужа. Полностью захватить его тело и трепыхающийся разум, в котором, пусть и на окраине, остались такие рассуждения. — Тебе нельзя думать иначе. — От этого не терпящего возражений грохотания властного, металлически холодного голоса над головой у Се Ляня побежали мурашки, и стало слишком растерянно, прохладно и жарко одновременно. Но он не мог не то что кончить в настолько пережатых тисках, да и нормально дышать. — Я запрещаю своему мужу думать иначе.       Хуа Чэн пыхтел и грубо надувал ноздри, но не отпускал ни на сантиметр.       Если Се Ляню казалось, что его волосы качались от этого, это не было бы неправдой.       Спустя продолжающийся некоторое время шум в ушах, прерываемый мыслью, получится ли у него честно следовать этому запрету, и попытками почётче зафиксировать в памяти момент со всеми каменным жилками Хуа Чэна, не останавливающегося в своих откровенных, бьющих по животу толчках вверх, Се Лянь еле вывернул голову, чтобы его услышали, и примирительно, аккуратно начал: — Сань Лан, я не…       Его стиснули ещё крепче, заставляя проехаться носом по скуле и упереться в бардак из густо пахнущих мужем волос. И без какой-либо игривости прижали губы к виску. — Ты всегда да.       Хуа Чэн чувствовал себя и неумолимым, и рыцарем, что не справился с мелкой передрягой своего сказочного принца. Если даже не её зачинщиком. Поэтому он направил всю свою расстроенную, бушующую энергию вниз. Словно каждым движением Хуа Чэн хотел, чтобы гэгэ финишировал со знанием, с последними словами о его невероятной — но должно быть и бесспорной — ценности, чтобы выплеснул на его пресс всё такое неправильное и чуждое.       Ничему не противясь, Се Лянь неловко и робко выудил руку и, прежде чем что-то делать, поднял её в жесте: «Сдаюсь, не буду, ты прав, не буду перечить». И всё это, чтобы потянуться снять напряжение в забитых мышцах в боку Хуа Чэна и плавно спуститься ниже, к давно не главному, но всё-таки требующему общего внимания в этот вечер.       Он не стал двигать кистью в тандеме, направлять Хуа Чэна, который и так потрясающе, до вздыбленных волосков на спине справлялся, да и не стал перехватывать член мужа в ответной, но разделяющей любезности. Вместо этого Се Лянь накрыл его ладонь своей, умоляюще глядя снизу вверх и поглаживая руку. И Хуа Чэн начал расслабляться, пропуская пальцы гэгэ между своих, уже вместе достигающих приятных, спокойных волн.       Расслабилась и хватка по всему телу, сменившаяся чмоком в лоб и просящим комментарием: «Пожалуйста, давай… чуть… спасибо, и… пониже. Ох, да… спасибо, вот так, ты как всегда…» В ответ Се Лянь совсем не виновато улыбнулся, потираясь кончиком носа, что окончательно растопило хуачэново сердце.       Видимо, Се Ляню нужно было закрепить результат или сделать вечер ещё капельку интимнее: — Хочешь расскажу секрет? Я готовился к нашему первому разу. — Се Лянь раскраснелся, до боли зажмурился и, словно бодаясь, быстро толкнулся мужу в подбородок, чтобы Сань Лан не припомнил, что, когда их члены в первый раз соприкоснулись в сжатой ладони, из Се Ляня вылезло томное: «Thanks for your dick». Понятно! Он! Готовился! Изучал! Материалы! Это! И так! Очень! Стыдно! Не стоит! Напоминать ему об этом сейчас! А лучше! Никогда! В жизни! — Нет-нет! Я-я не… Не об этом! П-просто было страшно что-то сделать не так! Морально готовился! Мне кажется, я впервые с детства помолился. — Наверное, ещё абсурднее вспоминать, как весь красный с зажжёнными благовониями и тихим бормотанием Небесам пытался повторить что-то из прелюдии со вкладки текстового порно, потому что на обычное уже израсходовался весь трафик. Особенно, когда рука твоего избранника с несправедливо всеми локонами на голове наконец соскользнула с поясницы, аккуратно протаривая себе дорожку меж ягодиц. — Я… О, да… Фух… Знаешь, мы уже долго встречались и в воздухе витало, что мы должны, и это…       Рука остановилась, до смешного со всё ещё растопыренными пальцами: средний и безымянный вместе, указательный и мизинец раздвинуты. Кажется, даже член испуганно дёрнулся.       Если бы он мог по велению мысли спрятаться, он бы спрятался. — Т-так… — растоптано предпринял попытку Хуа Чэн, — так… тебе не хотелось?... И ты?..       Ещё немного, и Хуа Чэн поднял бы его за подмышки, как забитого, испуганного взрослым и неправильно ужасным запахом котёнка.       Се Лянь чуть не зашипел, пытаясь сложить два и два, судорожно откачивая кровь с нижней части тела. Они смогут сегодня нормально заняться этим или нет!       Если быть совсем честным и попытаться отринуть хтонический, неописуемый, непередаваемый, тектонический… ужас, охвативший Хуа Чэна, он думал точно так же. Да, ему хотелось сегодня побольше словечек. И побольше словечек не об уборке, списке покупок, жалобах на длиннющую очередь к тренажёру и не о выставленных вперёд руках со шваброй: «Только попробуй. Нет. Не убивай. Стой, где стоишь. Жарко».       Но не о том же, что их первый раз был вынужденным, из чувства долга, нежеланным… — Что?! Нет-нет-нет, что ты! Я неправильно выразился! Забудь! Конечно, хотелось! Я не о том, правда! Ты себя видел вообще! — Свободной рукой Се Лянь вернул мужнины пальцы на законное место. Они всё ещё холодноватые, бескровные и бездыханные, но хотя бы не дёргающиеся или сопротивляющиеся. Се Лянь глубоко вздохнул. — Нам было пора! «Пора», Сань Лан! Потому что мы любили — и любим! — друг друга! А когда люди любят, они занимаются сексом! — Тут не поспоришь. — Я скорее боялся, что обязательно облажаюсь, ну, как умею, и это бы разрушило что-то между нами. А это что-то… такое… Я не могу описать, насколько оно… «всегда да». И если бы оно… потому что я, ну… — Между бровей Хуа Чэна возникла незатейливая, несогласная складочка, и Се Лянь понял, какая глупость из него вылетела. Хотя на самом деле всегда хотелось стараться для того, для кого стараться и не нужно. — В общем, мне стало спокойнее, когда я увидел, что ты тоже волнуешься.       Муж не отвечал, и впуская в себя вязкий, наполнивший комнату запах добросердечности, Се Лянь отреагировал на то, куда упорно смотрел Хуа Чэн с момента, как он заговорил о том разе. Саше с розовыми лепестками, бликующее от закатного солнца, с двумя — на деле одной — тенями на стеклянной грани.       Что-то заставило его тоже почувствовать облегчение, как будто он знал, а если и не знал, вполне догадывался, что это те самые. Спасибо, что спустя столько лет фантомно не пахли луком.       Ну почти те же. Самые помятые и съедаемые временем заменялись Хуа Чэном новыми розами, да и лепестками других цветов и, возможно, парочкой миниатюрных кинобилетиков и талончиков общественного транспорта. Отчего получался непрекращающийся цикл смелости и близости, только набирающий обороты с годами. Даже если «тех самых» там уже нет, они же оба знают, что они есть?       После этой заминки и молчаливого обмена невинными, можно сказать, и целомудренными воспоминаниями, руки Хуа Чэна продолжили своё дело. Се Лянь, звонко чмокнув мужа в щёку, чтобы тот повернулся и разделил все свои чувства с ним, тихонько спросил: — А Сань Лан… не хочет тоже рассказать секрет?       Хуа Чэн обвёл его взглядом. Словно впервые влюбляясь. Тень на лице с оранжево-розоватыми от вечернего солнца кончиком носа и узкими полосочками надбровных дуг. Темнеющая глубина рта, перекрываемая немного высунутым на пересушенные губы языком, весь блестящий от испарины и пьянящий виднеющимися за плечами, такими крепкими, способными выдержать и всего его, неосвещённого, остающегося в тени, изгибами.       Потрясало, сколько бы ни разглядывал. — Конечно. — После осязаемого, раздевающего сердце взгляда и гладкого, заползающего во все трещинки души бархатного голоса Се Лянь не ждал настолько потемневшего, вбирающего в себя глаза с потерявшимся зрачком и показавшихся клыков. Которые тут же захотелось опасливо обвести языком. Он безнадёжен. Но сточить их самому, чтобы тоже... — Ты выглядишь, как чихающий котёнок, когда заканчиваешь в мой рот. — О себе! О себе секрет! — Се Лянь встрепенулся и сел, зажимая член под своей задницей. Но его мало волновало — в смысле, конечно, волновало, волновало до громкого оха, что он проглотил между стонами возмущения, но остальное, боги, остальное! — новое сидение, как то, насколько неприлично не вовремя Хуа Чэн вспомнил, что тоже своего рода хищник. Это вызывало отчаяние. Се Лянь всегда попадался в его когтистые лапы. Ну вот где у него не расставлены капканы на тигров?! — Боже, я что правда так выгляжу? — Да, гэгэ, — прозвучало кое-как. Хуа Чэн за вечер, кажется, показал весь спектр своих эмоций. Или хотя бы весомую их часть. Однако самая по-дурацки родная и проникновенная — смесь ликующего спокойствия и глупого просветления, словно его ударили чем-то тяжёлым, например, всей его любовью или такой же любовью гэгэ, по голове. Хуа Чэн обожает так на него смотреть. Как и сейчас, безобидно улыбаясь от уха до уха, прокатывая во рту каждое слово и каждый атом веса, давящий на его возбуждение. — Как самый сексуальный чихающий котёнок.       Се Лянь отринул от него, бесперебойно стуча раскрытыми ладонями по груди. Он такой боязливо бескостный, когда восклицает: «Я… Я! Я с тобой… Всё! Я с тобой не дружу!»       Очаровательно. Какая разница, сколько эмоций ему сегодня подарил Хуа Чэн, если гэгэ самой обыкновенной, вырывающейся откуда-то изнутри, из-под всех съеденных за жизнь печенек с предсказаниями, сулящих ему тихую и радостную жизнь, реакцией показывал весь мир? Вёл за ручку, оборачиваясь, чтобы похихикать, точно зная, что за ним последуют и к обрыву этого бескрайнего света.       Это ничего всерьёз не меняло, ведь даже отскочивший от Хуа Чэна Се Лянь всё равно опёрся на его ноги за спиной и пластично выгнулся в новой позе, ненарочно очерчивая расселину ягодиц. Это что-то заведённое не только тягучим, жарким только благодаря летней погоде сексом, но как механизм с пружинкой, запущенный задолго до их рождения. И хорошенько смазанный, но точно не машинным маслом.       Заглатывая удовольствие, Се Лянь увлекался, не зная сам, чего конкретно хотел. Он продолжал самозабвенно тереться задницей и, обнимая руки мужа, подталкивал пошире её развести: правильно, так, получай и дари удовольствие, бери столько, сколько сможешь охватить, а остальное Хуа Чэн сам понесёт за тобой. Когда брал их двоих в кольцо, он задушенно наклонялся к Хуа Чэну, опирался на впалый живот, давил так глубоко внутрь, грозя в конце концов туда провалиться. И было бы не так далеко от правды: если вспороть его Сань Лана, оттуда действительно вывалится его гэгэ. В конце концов Се Лянь, застряв членом меж бёдер, забывался или, наоборот, что-то вспоминал и, расставляя руки вдоль туловища, трахал меж ними, собирая мошонку в цепкую кашицу.       Возможно, они с мужем просто хотели всего и сразу. Очаровательно. И предсказуемо.       Но иногда… Хуа Чэна лавиной настигало понимание, насколько далеко, по правде, он забрался. Особенно в моменты, когда он не мог не говорить глупостей. Например, выплюнув изо рта волосы, не разбирая, они его или скачущего на нём Се Ляня, Хуа Чэн не мог глухо не благословлять его член, его задницу, его руки, его лицо, его…       Ещё более особенно в моменты, как ему всегда думалось, повышенной сексуальной ответственности. Когда, оказывается, от него не ждут постоянного освоения недосягаемых вершин и порнографических достижений. Да и просто хотят быть с ним, наслаждаются в этот раз неотточенными блужданиями по голой коже, кое-где с отметинами веснушек и лёгкого солнечного ожога, неритмичными взмахами бёдер и губами, всегда пытающимися поймать Се Ляня. Хотят его, из плоти и крови, со всеми пошлыми фразочками, нелепыми выражениями лица, когда на него присаживаются, и булькающими звуками экстаза, когда смакуют его, как самую... А не просто довольствуются тем, что имеют.       «Имеют» — глупый подросток внутри Хуа Чэна смущённо прыснул в кулак.       Что он мог знать о любви ещё и в этом смысле? О сексе? Мать Природа, как придёт время, всё подскажет?       Думается, Мать Природа не очень благосклонна к «педикам». Так его называли на заре средней школы, когда мальчики впервые вспоминают о существовании девочек. И формула, почему именно Хуа Чэн, не проявляющий ни крохи романтического интереса вне кухни под радиоточкой, такой, довольно проста. Кто не обсуждает в компании «зачётные буфера» молодой практикантки, кто не гнобит несчастную тринадцатилетнюю одноклассницу, за которой подслушали всю эту детскую гордость перед другими девчонками за свой первый лифчик-маечку, «плоскодонкой», кого никто не любит — тот педик.       Кто он тогда сейчас? Самый педиковый педик? Непревзойдённый педик? Он может назваться как угодно, если Се Лянь будет продолжать подпрыгивать, прислоняться и царапаться, пытаясь продержаться подольше.       Возможно, в его школе ещё накарябаны на стенах соответствующие надписи. Или его помнит разъярённый, грозящий отчислением, вечным забвением, адом недопуска к экзаменам или кругу перерождения директор.       Нет же ничего смешнее, чем навалиться на ещё только начинающего оформляться подростка гыкающей толпой, затащить силой в библиотеку, включая на единственном толстом компьютере с доступом в сеть гей-порно без звука. Постоянно толкать, пинать с размаху в бока, держать за голову близко к экрану, ударяя лбом о монитор и клавиатуру, и душить проводом мышки. Так же точно у «гадкого педика» позорно встанет — «проснётся дружок» — на такой же принудительный сюжет с явной разницей в возрасте.       И молчать, зажимая ему рот, из которого пытались выплёскиваться мат, ругательства, неистовый крик, а потом и скулёж непосильной борьбы. В библиотеке же нужно вести себя тихо.       Как и нет ничего смешнее, чем довести такое же гадкое, как и всё в нём, лицо до двусмысленного месива слюней, соплей и ненавистных слёз и смыться, оставляя его со спущенными штанами собирать картинки перед глазами в одну. Предварительно выкручивая динамики на максимум к концу перерыва библиотекарши.       А с Се Лянем потом, сейчас, всегда — по-другому. Пусть эта мысль и до скрипа, затёкших ног под мужем банальна, но вот что он мог знать о сексе? Много, как и банальностей, но… хорошего? Без прогорклого, гложущего ненавистью к себе разочарования, даже когда — муж бы попросил добавить «крайне редко, на самом деле почти никогда» — не получалось.       Да и с Хуа Чэном не говорили о том, как мальчики «дружат» с девочками, да и о том, как мальчики иногда любят мальчиков.       Да когда кто-то любит хоть кого-то. Любовь, видите ли, не односторонний процесс. А не крепко держит за шею и под коленями или всем весом со спины придавливает, кроша мелкие позвонки и натруженные грыжи меж ними в хребте. Пока мальчик в той же комнате для разнорабочих, ещё не знающий, что встретит одного-единственного, богоподобного мальчика, ради которого захочется быть лучше, захочется быть всем… старательно изображает, что спит. И привыкает засыпать только лицом к стене с прижатым плечом ухом и игнорировать кошмары, где его заставляют развернуться.       Иногда ему думалось, что мамины ноги так часто насильно раздвигались, потому что она не придушила его ими в родах.       От того… когда Хуа Чэн впервые увидел себя в зеркале после первой близости, он подумал, что взаправду умер. Точнее после нашествия Се Ляня, воодушевившегося слабым, озадаченным кивком на свой вопрос: «Можно и мне попробовать? Только не бойся! Я аккуратно! Сань Лан, это приятно. То есть когда ты… было приятно… Обещаю очень постараться!» Словно хоть одна частичка в нём могла бояться Се Ляня.       Действительно постарался. Заплетённый в мелкие косички, просто потому что гэгэ так решил, и его, слоняющегося по кухне в одной футболке, это забавляло. Хуа Чэн с только распакованной зубной щёткой во рту разглядывал следы на своём торсе и до сих пор горящих ключицах. В крохотной ванной своего парня, в которой только недавно они еле избавились от плесени, а ещё недавно они… Он не обратил внимания на сдёрнутую шторку и сломанную пластиковую палку, на которой она до вчерашнего вечера держалась. Хуа Чэн даже забыл попялиться в, оказывается, всю ночь неприкрытую пустую глазницу, уж из которой плесень никогда не вывести.       Но каково же удивление. Почти как заснуть на спине.       Пунктирные следы от зубов на шее, в разбитом уголке губ, совсем немного над правой бровью и под левой грудью, как места наведения мишени: чтобы покрепче взять и привязать к себе. Тёмно-фиолетовые синяки на плечах, под руками, по бокам. Гэгэ довольно быстро понял, что переусердствовал, и предложил утешительный — только в его округлившихся, паникующих глазах это могло так называться — приз в виде массажа. В котором он, по неопытности, прикладывал слишком много силы.       А ближе к центру, расползаясь и соединяя остальное в единую поздравительную открытку, разные по размеру, насыщенности алые и розовые пятна. Много пятен. «Как распустившаяся сакура» — если бы он был сопливой японской школьницей.       И Хуа Чэну чудилось, что это не засосы на самом деле. А хаотичные следы от ЭКГ: его сердце всё-таки остановилось, из него всё-таки вынули все кусочки и не откачали.       Доказывали собственную живучесть только напевания с кухни, вскрики, сколько он будет специально купленных для «праздничного утра» замороженных вафель, и раскиданные по квартире и вытекающие презервативы разных размеров.       «Разных размеров» — Хуа Чэн прекрасно помнил, потому что Се Лянь скупил действительно уйму всего, со стыдливо зажмуренными глазами высыпая на парня всю горку: «Уф, надеюсь тут есть что-то для тебя подходящее. Вы… вы-выберешь сам?»       Возможно, Хуа Чэн немного жалел, что не тыкнул ему тогда в живот.       Но он и прекрасно помнил, как они раскатывали их друг другу с комментариями искреннего, туповатого от святости момента непонимания, почему на, кхм-кхм, видео так делают только одному, будет же грязно. Ну что ж… разобрались как-то.       И это будет соседним с другим, лелеемым в воспоминаниях моментом, в котором они оба — вместе, как слаженная команда — пытались перевязать наполненные презервативы, всё никак не поймав момент для нахлёста, чтобы жгутик со свистящим звуком не раскручивался обратно. Одни неловкие пальцы запутывались в других, спотыкались о сдавленные смешки, пока они не знали, куда смотреть, чтобы не вспыхивать от последствий своей ниоткуда взявшейся несдержанности или проливающегося семени из латекса. Хуа Чэн чуть не предложил пожениться.       Чёрт, он может продолжать так до бесконечности.       Вот Матери Природе есть что вякать в своё оправдание? Хотя откуда ей знать, как быть с внеземными существами. А Се Лянь как раз из таких, нет — единственный в своём роде.       И этот единственный, выбрав за самое вкусное лечь своим возбуждением на его, расставил локти и обхватил голову руками, запрокидывая её и закрывая уши — вписался в губы, жадно забирая и отдавая воздух. Куда не направь взгляд — везде Се Лянь.       Такой неизбежный, как первая кожа. Горящий и несдираемый, как бы не могло хотеться в самый зной. Он же наслаждался «вместе», отодвигая куда подальше разумную опасность тёплого удара.       Возможно, Хуа Чэн даже лучше Матери Природы, потому что он знал, как быть с внеземными существами. Подрагивающими, когда им выгибают спину, и кусающими с благодарностью, когда сглаживают углы острых лопаток.       В новом толчке Се Лянь оторвался от губ, его шея изломалась, а зубы не остановили мычащий писк. Всего мгновение, прежде чем безумно продолжить вести руками, схватиться: вести себя, вести Хуа Чэна. Он больше не целовал, но Сань Лан совсем не расстроен: от набирающего скорость тела губы гэгэ только плавали по нему, проводили по губам и тыкались, пытаясь зацепиться и ухватиться.       Либо он, реальный, с показавшимися тремя дырочками на каждом пунцовом ухе и явным на ощупь рубцом выведенного тату-пигмента, штрих-кода вдоль шеи — остатками, послесловиями его старого бунта. Либо никто.       Либо он, настоящий, со взбившимися лохматыми, влажными и наэлектризованными волосами, с катышками пота и линяющей майки в подмышках, с ямочками на бёдрах, со следами его засосов. Пока только розовых, нечётких по контуру, но если посмотреть ближе, с ало-сиреневой крапинкой капилляров на клеточках, нет, кракелюре кожи. Либо никто.       Такие вещи не должны быть особенными, но они особенные.       Хуа Чэну хотелось раскроить себе горло, чтобы стон выходил быстрее. Он попытался позвать, но вышел только хрип.       Как же Хуа Чэн любит этого человека.       Он попытался снова: — Гэгэ… Гэгэ, гэгэ, гэгэ! — Но особенное и то, что он чувствовал себя услышанным даже от того, как двумя руками схватились за его член. — Это не секрет. Но я не… — Сейчас всё его существо противилось говорить «нет». — …не думал. Тогда. В том смысле. О сексе. С тобой. — Сухой высоковатый сип так не сочетался с произносимым, но Се Лянь улыбался ему. Его солнце улыбалось ему и наклонялось к виску, чтобы услышать секрет на ухо. — Боже, конечно, с тобой, с кем ещё?! Но п-понимаешь, я не думал… Наверное, я тоже молился, но чтобы… Понимаешь, ведь я…       И всё-таки Се Лянь ухватился, когда без точки опоры упал носом в плечо. Его колени подрагивали, но он держался. Тут же бессистемно цепляясь за косточку ключицы губами, продолжая дарить удовольствие больше Сань Лану, чем себе. Но если спросить самого Се Ляня, один только вид вымотанного, разбитого… А звук… А ощущение ходящего волнами живота под ним и…       Как же Хуа Чэн любит этого человека. И как же он влюблён одновременно.       Это такое глупое осознание спустя годы отношений и брака. И если на то пошло, после галлонов пролитой, выплеснутой, проглоченной, орошённой… Тем более сейчас, когда так скоро…       Глупое осознание после кроме того ещё и неопределённого срока его перенасыщенного и тихого рисования сердечек на полях и гула в ушах после новой открывшейся детали о Се Ляне. Тихой, кроме укромного уголочка в своих мыслях, общажной подушки, вытерпевшей тонны бессмысленных осчастливленных взглядом криков. И несчастного Хэ Сюаня в качестве соседа, для которого, даже если разбудить посреди ночи, не составило бы труда воспроизвести слова о «расплавленном золоте и янтаре прожилок радужки»… Влюблённости, которая оказалось куда прочнее, чем предрекал тот же сосед, раздражаясь от громкой «сопливой» музыки и кружащего, ещё, блядь, чуть-чуть и слепо сбивающего всё в комнате Хуа Чэна после «с-свидания… ты не понимаешь, свидания!»       А неопределённого, потому что ему так было удобно и легко делить свою жизнь на «до» и «после».       До момента, как на втором курсе он получил расписание на семестр с распределёнными кабинетами занятий, наконец-то в одном корпусе и даже этаже с гэгэ, и после.       До победы в столкновении с библиотекаршей, рассыпающейся в труху об его «благонадёжности» для получения читательского билета, и после, когда можно было не улавливать и иероглифа из прочитанного, подбирая момент, собираясь с силами, чтобы перекинуться парой вежливых, проглочено-обожающих фраз.       До того, как Се Лянь, завидев его спину у стойки, махнул рукой и одними губами подозвал к себе, и после.       До, когда единственной его отдушиной было лежать на животе и, болтая ногами, выписывать в пушистый блокнот сеансы романтических фильмов из киноафиши, и после, когда он по-настоящему отыскал, на кого обернуться, с кем робко переплестись пальцами перед большим экраном со сценой поцелуя.       Он мог бы продолжать бесконечно и стоило бы остановиться, но…       До того, как он только хотел выругаться на пар конденсата из кофеварки с утра. И после молчаливо прилепленного к загривку охлаждающего пластыря.       До, когда он сокрушался на неработающий кондиционер и, наплевав на здравый смысл, проклинал всю его родословную, и после, когда из-за угла в него стрельнули из непонятно как взявшегося в их доме водяного пистолета.       До того, как решил сделать всю дополнительную работу в ночь, чтобы посвятить весь день гэгэ. И после, когда горячий узел в животе стал развязываться, предрекая скорое окончание.       Как же Хуа Чэн любим этим человеком. — Нет, блядь, боже, конечно, я думал о сексе. О сексе. Сексе с тобой. Секс с тобой. Да, только с тобой. Секс с тобой. Всегда, блядь, с тобой. И секс, и… что, блядь, угодно. — Если бы Хуа Чэн в подступающем оргазме был хотя бы чуточку умнее, он смог бы не тараторить околесицу, а лучше сформулировать одну часть ответа: «Ты тот, кто впустил в мою жизнь близость, а не насилование, не использование. Тот, кто допустил в меня мысль, что это реально. Ты единственный, кто пустил, и единственный, ради кого бы я сделал шаг, все шаги. Ты — сон, где занимаются любовью, а не кошмар, в котором распинают само понятие»... — Но я не… думал. Я не думал, гэгэ, честно не думал. Я…       Его руки на талии, и это самое естественное положение. Он одержим ею. Хуа Чэн трясся по ней вверх и вниз. На деле слегка подталкивал, направлял, мол, получай удовольствие от меня, пожалуйста, мне это нужно, не обращай внимания на меня, это не важно…       Но в итоге Хуа Чэн сам наслаждался. Потому что тёрлись не только об него, но прикасались и к нему.       И пусть ему казалось, что он потерял телесность, что его больше нет, что все летящие прикосновения и поцелуи воздушные, потому что ни к чему, потому что всё должно проходить сквозь, что он…       И пусть, плевать, ему приходилось учиться не просто любить, но и быть…       Как же Хуа Чэн любим этим человеком. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Гэгэ тоже задыхался в его руках.       Гэгэ задыхался, когда был с ним и любил его. Это всё, что он знал. — Да, Сань Лан. Да… А-Чэн, давай… давай вместе.       Либо он, потрясающий, тёплый и светлый в руках Хуа Чэна, более особенный, чем особенность чего угодно, что поставят на радио, засевший в него глубже Марианской впадины. Запачканный, окольцованный двумя ручейками выплёскивающейся спермы, стекающей по тыльной стороне пальцев, но не перекрывающей, только замутняющей контуры свадебной клятвенной татуировки… Либо никто.       Се Лянь упал в него, смешивая последствия на животах и простыни, которую определённо придётся менять. Его всё ещё потряхивало, словно он гнался за этим точно дольше одного вечера и бесчисленного числа свиданий. — Полежим немного, хорошо? — Уютно устроившись в сгибе плеча, Се Лянь вслепую нашарил щёку мужа и невесомо погладил. Это такое же важное дело, как и дышать. Но ему что-то пришло в голову, и он хихикнул. Или это нервная перегрузка. Или всё вместе. — Сань Лан, как всегда, на шаг впереди: предложил то, что я хотел, раньше меня. — Если трущийся о Хуа Чэна член приносил головокружительное удовольствие, то трущаяся щека… что-то куда более… Он не придумал. — Ну ниче-е-его, во втором раунде А-Чэн у меня ещё…       Гэгэ больше не задыхался, но его сердце продолжало гулко биться, отпечатываясь в груди мужа.       И Сань Лан…       Или Хуа Чэн…       Чувствовалась разница в том, как конкретно Се Лянь называл его. В привычном и, боже, будничном «Сань Лане» чуть больше исцеления, признания, желания быть с ним. В «А-Чэне» же чуть больше… его? Или больше всего того же, просто с другого ракурса? Или…       Неважно.       В общем, он…       Ох…       …он заплакал.       Успешный архитектор с квартирой в собственности в центре города, талантливый художник, грезящий наработать достаточно «сносных» работ для собственной выставки… В конце концов, взрослый, раскрепощённый человек с опытом разного секса на всех поверхностях этой квартиры и некоторого неописуемого количества вне её, наобещавший лишь малую часть того, что действительно мог бы… Очевидно расплакался не в силах совладать с эмоциями.       Услышав тихий всхлип, Се Лянь взволнованно приподнялся: — Что ты?... Милый мой, что такое? — Один только взгляд на всколыханную, в конец распушившуюся макушку заставил Хуа Чэна торопливо прикусить губу и зажуриться. — Ну Сань Ла-а-ан, ты даже не посмотришь на меня?       Вместо ответа всё те же плотно зажуренные веки с всё пополняющимся озерцом влаги под глазом, стиснутый в тонкую полосочку рот и судорожное мотание головой. И такое жалкое мычание, что от него пришлось тут же отказаться и проглотить все звуки, лишь бы ещё сильнее не…       Не придумав ничего лучше, Се Лянь лёг сам, укладывая не противящегося мужа практически на себя. Как тряпичную куклу, с безвольными руками по швам. Как только он умудрялся казаться таким тяжёлым. — Ну во-о-от, Сань Лан теперь совсем никогда на меня не взглянет. — Хуа Чэн зарылся в его шею поглубже, вытирая слёзы о розовое пятнышко своего же засоса. — Так ещё и перестанет целовать, нежить, любить, массировать мне плечи, давать закидывать на него ноги и говорить, что я умничка и лапочка… Ох, и как же теперь я буду…       Се Лянь ни в коем случае не смеялся над мужем, хотя бы потому что тот и сам наблюдал подобные взрывы с ним, да и в куда более смущающих обстоятельствах. Гэгэ просто… знал. Наверное, всё-таки это именно та вещь, что приходит с опытом, после череды откровений. Даже, возможно, больше чем сама близость. Что делать после неё всегда сложнее, если ты не готов.       Услышав последнее, воспалённый мозг Хуа Чэна, видимо, решил что что-то у него отнимает гэгэ. В любой другой ситуации он бы не предал большого значения невозможному, оскалился или просто усмехнулся, но сейчас Сань Лан обвил его всеми конечностями и стиснул так, что где-то пару раз хрустнуло. Подсунув руки и ноги под Се Ляня, так что технически не очень понятно, кто на ком лежал. — Не перестану, — пробубнил в кожу он, умываясь неконтролируемыми слезами.       Ведь Хуа Чэн так счастлив: он громко дышал, но у него тянуло за ушами и руки подрагивали от ощущений с жаром прошедших прикосновений. Счастье тоже неконтролируемое. С одной стороны, признать это — невероятно легко, самое естественное дело. Легче, чем гонять кровь или дышать, потому что и дыхание может сбиться, когда подправляют твои пряди, чтобы лёжа на них нигде не тянуло, а если и тянуло — точно бы не болело после тонкого касания губ.       С другой же… Он всегда думал, что не из тех людей, что сначала едят невкусное, чтобы полакомиться вкусным. А выходило так? Набил желудок отвратительным детством и юностью, мерзкими и грубыми людьми, чтобы потом, как гэгэ замаячил на горизонте, лопнуть и разрыдаться?       Когда-то Хуа Чэн боялся, что в одном краешке его души всё-таки окажется та часть, которая в какой-то момент сорвётся и набросится, остервенело заявляя права на «своё». Не спрашивая разрешения, не спрашивая о состоянии, не спрашивая, его ли и чей он сам, не спрашивая, можно ли ему всё-таки это вкусное… Поэтому и осознавать, что счастлив, бывает так боязно: откроешь глаза — и рассыпется.       Но вкусное есть на завтрак, обед, ужин, десерт и перекус.       И Се Лянь гладил по спине и волосам, мягко и ненавязчиво приподнимая его голову, чтобы было лучше слышно.       Забавно, слух-то его ничего не ограничивало, а плечи расслаблены. — Что-что? — Ты не будешь… — Как назло слёзы всё ещё текли, затекая в рот, превращая всё в униженно неубедительное. В довесок Хуа Чэна жутко выбивало из колеи, в насколько прилипающее и мокрое нечто по его слабости превратился Се Лянь. Такой прекрасный, невозможный, нежный, милый… — …не зацелованным, занеженным лапочкой и умничкой, любимым… — Та-а-ак…       Хуа Чэн должен был что-то понять по этому ультимативно выжидающему тону охотника, вытягивающемуся лицу, как в разговоре с ребёнком, но он не понял. — …Та-а-ак?       Должно быть, немного больно, когда тебя тянут за голову вверх. Но Хуа Чэну не больно, когда его тушку с ещё чувствительными местами протащили с каким-то чмокающим вязким звуком в районе живота. Да и когда нос стукнулся о нос. — Кем любимым?       Тем не менее его глаз опущен и брови сведены. Но ответ напрашивался сам собой. — …мной? — Правильно, молодец, малыш. — Се Лянь потёрся губами и едва заметно прикусил сначала верхнюю, потом и нижнюю. Когда рот приоткрылся, он приник и языком, обводя зубы и довольно наглядно спотыкаясь о клычки. А этот влажный звук… — А теперь, пожалуйста, целиком. — Ты… Конечно, да… — Хуа Чэна предала чуточку уверенности пухлая, изогнувшаяся вверх линия под носом. Он не знал наверняка, но, наверное, у него была такая же. Он выдохнул напряжение с новой порцией слёз, но на линию это никак не повлияло. — Ты всегда будешь зацелованным, занеженным лапочкой и умничкой, любимым мной.       Се Лянь резко вскочил на кровати, еле справляясь с равновесием, и самым горящим взглядом в полумраке вечера удерживал спонтанный и растерявшийся зрительный контакт. Пока не убедился, что на него действительно смотрели. — Вот и ты будешь.       Поверил ли бы Хуа Чэн раньше, где окажется сейчас? Что окажется наглотавшимся противоядия, мямлящим нечто без единого чёткого контура? Глупый вопрос. Конечно, поверил бы, даже без соблюдения всех примет, как не поверить.       Даже если прямо сейчас ещё раз разревётся.       А впереди целое воскресенье. И куда больше.