Хуа Се

      Се Лянь очень любил праздники. Наверное, за всю жизнь он потратил неописуемое количество времени на выбор подарков. Они предназначались родителям, родственникам, каждому из прислуги, всем-всем одноклассникам и учительницам… Да и не оставались обделёнными захаживающие гости из отцовских партнёров. Которые, впрочем, «почитали небезызвестное семейство визитом» не ради веселья, атмосферы, да и банальных приличий, а скорее им нужно было поторговать ещё и лицом, выказать представительское уважение и продемонстрировать «истинно семейные ценности». На таком же чопорно вылизанном приёме для «установления долговечных связей».       Но это неважно, любое сердце растает, если пятилетка будет по очереди перебегать от одного серьёзного дяди к другому суровому дяде, чтобы подёргать их за полы пиджаков, шёпотом просить нагнуться и, пока папа не видит, всучить в руки маленькую безделушку с символом года из детского гипсового набора для творчества. Подписанную и раскрашенную — аккуратно по стыкам! — индивидуально под каждого гостя, между прочим.       На таких вечерах непременно был один самый важный, высоченный, как будто держащий потолок на своих плечах, строгий, но умный дядя, постоянно спорящий с папой, видимо, предлагая новые и рискованные сделки. Вероятно, много сделок или одну такую-претакую авантюру, что её и не обозреть ещё несформированной детской психикой.       Чаще всего после подобных неоднозначных встреч с другими партнёрами и последствиями договорённостей с ними, растягивающимися на нервные недели и месяцы, мама заставала папу за третьей уже пачкой сигарет и выпотрошенным глобусом-баром из красного дерева. Хотя Лянь-Ляня забавляло, как эта «штуковина» крутится и гремит, и материнскую душу грело, что пусть и так, но муж находил время на маленького, заливающегося смехом на папиных коленях сына, ей она не понравилась сразу же, как оказалась в кабинете. Да пусть сто раз: «Такие должны быть у всех, это всего лишь средство ведения переговоров» или «Неужели ты всерьёз будешь обижаться на мебель?!»       Прекрасно зная, что сцена ещё не раз повторится, каждый раз она трясла очередным флакончиком сердечных капель для папы, забрызгивая свежие распечатки фондовых рынков, торгов или других «умных бумажек», которые от Лянь-Ляня прятались, чтобы он не начал «увеселять» их каракулями и уносить подальше от папы и его наступающего длинного списка расстройств. И причитала, что всех денег не заработаешь, что надо себя хотя бы иногда жалеть, что им хватит на всю оставшуюся жизнь, что уже сделано сверх меры, что можно остановиться, ничего страшного не случится…       Се Лянь тогда не мог в полной мере оценить масштаб отцовского финансового, предпринимательского, да и любого другого страшного гения. К тому же сложно сказать, что у него была «акулья жажда крови», как могли называть подобное непосвящённые — и всё же маленькому сыну не то чтобы редко говорилось поменьше бегать по дому и ходить на цыпочках, потому что папа «устал». Наверное, только мама понимала, что вкладывала в это слово. Не то чтобы любое уточнение могло облегчить тяжесть насупившихся губ и логичных для только учащегося писать малявки мыслей, что раз не нужно попадаться на глаза, значит, и устали от него.       Но вот предложения именно от высоченного дяди папа называл «возмутительными», а ещё чаще «никогда в жизни». Да и вообще он обращался с дядей невоспитанно, не так, как учил разговаривать с уважаемыми людьми, но дядя всё равно приходил, а папа не передавал швейцару не принимать.       «Необходимое зло, с которым нужно смириться», — изнеможённо вздыхал папа наедине с мамой, как только большие двери захлопывались. Вообще Лянь-Лянь часто не понимал, как папа думает. Почему со злом нужно мириться? Необходимое зло? Совсем же очевидно, что только добро, жалость к зверям в зоопарке по воскресеньям и огромная папина ладонь, не дающаяся потеряться в толпе выходного парка, — единственные необходимости, с помощью которых нужно бороться со злом! Какие-то взрослые глупости.       И в такие моменты Се Лянь не знал, что ему и делать. Как будто его разрывало от того, что хочется ему, и что совсем не радует папу. Так и не решишь, как поступить, но он был ребёнком, и дети выбирают простое.       Даже не понимая, о чём идёт речь, Лянь-Лянь всегда считал, что дядя говорил убедительно и «важно». Поэтому совсем неясно, почему папа всё воспринимал в острые и категоричные штыки и злился, прогоняя подслушивающего сына «подальше с глаз». Как какого-то вражеского лазутчика.       Это ерунда, правда, главное — высоченный дядя приносил Лянь-Ляню подарки! Нет, то есть он ими с Лянь-Лянем обменивался, крайне серьёзно подзывая к себе пальцем. Даже без повода!       Сначала кубики, много кубиков, 3D-ручки, когда они только-только появлялись в массовой разработке; громадный — во весь «внушительный» рост дошкольника — кукольный домик с такими детально проработанными четырьмя фигурками, который почему-то чаще прятался мамой и служанкой по чуланам, но Лянь-Лянь всё равно его находил и к следующему приходу дяди рассказывал, какие сюжеты придумал и, что особенно поощрял папин партнёр, какие пристройки, дополнительные этажи соорудил. Потом, когда Се Лянь стал постарше, дорогие конструкторы, подъёмные краны на радиоуправлении, экскаваторы и красочные энциклопедии с чудесами света и другими красивыми домиками. Как тут не полюбить всякие зданьица? Больше новых зданьиц, больше отремонтированных домиков — у больших людей будут праздники!       За это дяде тайком полагалась целая, едва помещающаяся в ладонях башня — «Ого, Лянь-Лянь восстановил Александрийский маяк, о котором мы говорили. Сразу видно, талант, далеко пойдёшь, у тебя всё получится, без пяти минут наш самый важный партнёр», — с налеплёнными по бокам кружочками на мотив ёлочных игрушек.       Всё это попустительское «неразумное безобразие» продолжалось, пока одна темноволосая тётя — видимо, жена или главная тётя какого-то дяди — не закатила сцену из-за того, что мужчине, с которым она пришла, «преподнесли» его слепленную копию. Улыбающуюся и обнимающую за талию вторую фигурку красивой тёти в короткой юбке и светлыми, почти что жёлтыми волосами. Се Лянь никогда особенно не умел врать, поэтому ему даже не пришло в голову сказать, что тёмные цвета пластилина закончились.       Отец тогда долго «неподобающе выражался» и кричал, что, если бы он хотел, чтобы его сын «развлекал» гостей, тогда отдал бы его «пиликать на скрипочке» всем на смех. Ещё почему-то, что он не всегда будет рядом, что пора бы уже отращивать зубы… Вот последнее было особенно обидно: неужели он не помнил, как сам подсадил Се Ляня на плечи, чтобы вместе получше замахнуться и забросить на крышу только невысокой садовой пристройки наконец-то выпавший последний молочный зуб?       И что-то ещё про имена, позор и честь семьи — сложно вспомнить дословно спустя столько лет. Особенно, когда папины нравоучения резко прекратились, потому что он, не глядя и тяжело цокая по паркету, поскользнулся на бусинке от тётиного разорванного жемчужного ожерелья.       Но что, собственно, плохого в том, чтобы кого-то развлекать и хотеть сделать приятно?       Подарки подготавливались и для сокурсников и друзей. В уже излишне самостоятельное, а потом и безденежно безнадёжное время в ход шёл одолжённый у знакомого с прикладного искусства клеевой пистолет, очищенная от напечатанного изображения ножницами пищевая фольга, устаревшие мастер-классы DIY-блогеров — да и что попадётся. Правда все подарки для уже бывших друзей так и оставались сушиться на одиноких подоконниках. Дожидаться своего часа? А, может, просто, чтобы они были.       И это было так… странно? Или даже несуразно натыкаться на них взглядом или спотыкаться, спеша на работу с зарплатой меньше минимальной. В смысле на декоративные шкатулки из бечёвки или самодельные наборы хороших — правда, хороших, он обходил на своих двоих полгорода, чтобы найти у рыночных торговцев что-то дельное — специй, еле-еле засыпанные «ровными» слоями вручную с подписанными и состаренными кофе и зажигалкой этикетками. Не на друзей, которых Се Лянь бы и сам не подпустил к себе.       А ведь когда-то он был человеком (был ещё более примерной, образцовой паинькой), выпрашивающим себе побольше часов нудного репетитора по математике, лишь бы его хотя бы на часик отпустили поздравить дорогих друзей в полночь.       Да и в конце концов, если вы больше не друзья, это не значит, что вы враги. Се Лянь и тогда, во времена нерукопожатности и отведённых глаз при случайных встречах, всё ещё хотел видеть их смеющимися. Просто не в своей компании и не с его шуток.       Видеть же в них что-то другое, виноватые взгляды или намеренно горделивые в его присутствии выражения — куда хуже, чем подтаявших пластилиновых зверят, свалявшихся в один ком, в мусорке или завёрнутых в салфетки на столах после папиных вечеров.       А так всегда хотелось сделать всех вокруг счастливыми, улыбающимися, не огорчающимися и мелочам, выспавшимися и сытыми; со всем упорством хотелось всё оборачивать для других в праздник, стараться лучше, усерднее, никогда не расстраивать, не подводить, потому что каждый человек — это просто человек, достойный быть в центре всего; хотелось, чтобы всегда-всегда…       Возможно, ещё большее время он потратил на выбор самых красивых открыток, как простых, так и электронных. Не зря же мама удивлялась, что после того, как её телефон оказывался у Лянь-Ляня в руках хотя бы на полчаса, у неё заканчивались деньги в мобильном тарифе, а вся память забивалась GIF-ками с переливающимися блёстками, фейерверками из звёздочек и красивыми надписями о любимой мамочке. Безусловно, с отдельной папкой для неё и её изнеженности, умиления и проступивших слезинок от панд, сгибающих бамбук в сердечко, и котят в лукошках, играющих с клубками ниток.       Да и сейчас Се Лянь всем сердцем любит любую предпраздничную суету: от предсказуемых очередей к банкоматам перед Чуньцзе до пустых полок с шоколадом в феврале.       В какой-то весьма значительной степени и потому что у него давно уже появился человек, который после всей чёрной полосы, казавшейся ещё чернее, нестерпимой въевшейся вечностью, смог вернуть ему радость, в самом простом и наивном смысле. Ему даже удалось дотянуться и отбить у сдержанности, последствий невесёлого времени и взросления незатейливое наслаждение обложиться уймой рулонов обёрточной бумаги и, закусывая губу, скрупулёзно ровным почерком подписывать бирки, упаковывать и распаковывать, чтобы казалось аккуратнее, перевязывать бантики…       Или предвкушение реакции на обклеенный маленькими зеркальными пластинками цветочный горшок, оттого похожий на кривоватый, но переливающийся диско-шар, что всё вместе символизировало дом и каждый день, что обязательно будет праздником в компании особенного человека.       Так что Се Лянь готов, как пенсионеры в парках и придомовых скверах, воодушевлённо отмечать с мужем хоть всемирный день скандинавской ходьбы. Размахивая палками, чтобы кое-кто не отставал, не отлынивал и вместо бодрости духа и утреннего, «настраивающего на свершения» воздуха, не соблазнял сделать остановку в кофейне до обеда и наплыва других субботних посетителей.       Но всегда есть исключения. Собственно, это и подтверждает, что правило в принципе существует.       Если в любой другой день, в самый нелепый вторник или ещё более сам по себе неказистый ноябрь, ему было понятно, почему люди хотят веселиться, бездельничать в хорошей компании, получать подарки, выказывать внимание, обниматься… Но тогда почему 15 июля — такой же повод?       Не то чтобы он ставил в иерархии своё рождение ниже скандинавской ходьбы, изобретения книгопечати или битвы подушками. Да и не выдумывал он никаких иерархий, просто…       Это действительно так необходимо? Никак не обойтись?       К слову, помня о том, как Сань Лан ещё пару недель не отходил от благодарностей за чудесно-потрясающе-невероятно-волшебно-незабываемо-крышесно… Се Лянь даже немного боялся наступления своего праздника.       И, если быть совсем честным и больше полагаться на опыт, стоило опасаться всей недели до и после «злополучного» дня.       Поэтому он почувствовал совсем не заброшенность или покинутость, а ни с чем несравнимое облегчение, когда одно за одним получал сообщения от друзей, что у них аврал на работе, они валяются с температурой, нужно побыть страхующим на свидании, внезапно появились необозначенные «неотложные дела», без предупреждения нагрянули родственники, проблемы с документами… и «чёрт, прости, Се Лянь, в этот раз без меня».       Не то чтобы это было в новинку.       Он и так часто слышал подобное и искренне беспокоился, принимая отговорки на веру, но понимая, что происходило в действительности, когда к нему на дни рождения не захаживали приглашённые. Конечно, отказы — хорошо, если были отказы — приходили не от всех-всех, но точно от тех, кто вообще-то приглашал на свои праздники самого Се Ляня. Или папин кошелёк, выпотрошенный на «как ты не понимаешь, нужен хороший» и дорогой подарок, если точнее.       Ему даже кое-как удалось уговорить Сань Лана единолично не одаривать — просто в этот день особенно сильно — всем вниманием, любовью и благами этого мира. Хотя муж и не выглядел убеждённым и таким уж довольным, когда гэгэ повторял и традиционно уверял, что он не притязательный и ему вполне хватит поцелуя в лоб на ночь. Да и вообще предел его мечтаний — тихий день без тревог и вылазок из дома, что тоже приняли со скрипом.       Возможно, он даже слышал, как Хуа Чэн недовольно и как-то опечаленно бурчал под нос, приговаривая: «”Праздник — это любой день с тобой”. Ага-ага, я понял, угу, конечно-конечно». Но реагировать было не в его интересах.       За всё это утомительное, но грустно понимаемое Се Лянь получил отложенное на 00:01 сообщение с «неотличимой от других болванов отмазкой», что Хуа Чэн не сможет пробыть с мужем весь-весь этот день. Потому что будет страдать на работе в мучительных, несовместимых с жизнью лишениях без ежесекундного общества именинника, который проснётся один-одинёшенек…       Начальство незаменимого и невозможно, по-настоящему доброго сотрудника Се, неожиданно более настойчиво в вопросах выгнать в отгул. Хотя, безусловно, у него были подозрения: даже в будничных вопросах мира благотворительности ничего не делается просто так и за всем отыскивается гордо стоящий попечитель. С двойной, наполовину цветочной фамилией, умеющий что-то доносить весьма доходчиво до дёргающегося глаза коллеги из отдела кадров и завистливых вздохов: «Какой мужчина» всего этажа бухгалтерии.       Се Лянь… не то чтобы не любил свой день рождения, скорее… не знал, что с ним делать.       Как будто в него забыли вложить какую-то крайне важную деталь. Деталь, с которой дети спрашивают у родителей, сколько осталось ждать до их дня рождения уже на следующий день после празднования, или вечером, когда гости и друзья разошлись. Или не спят всю ночь, ожидая утра, когда их разбудят с шариками, первыми из множества подарками…       И такое у него, безусловно, было: совершенно несправедливо говорить, что Се Лянь был нелюбимым ребёнком или что-то в этом роде, но…       Без этого чувства всё такое… Эм…       Маленький Се Лянь, наверное, слишком рано понял, что он, как бы иронично с незаконченным высшим ни звучало, должен быть сам строителем своей судьбы. По крайней мере, этому его научили собственные вежливые благодарности на очередные игрушечные кассы или оплаченное на год вперёд место в престижной бизнес-школе. И отрепетированные блеклые улыбки, когда ему от души желали слушаться папу с мамой, не баловаться, так же прилежно учиться и всегда-всегда продолжать их радовать…       Он же вроде и так собирался, да? Не ему же, ответственному школьнику, что, возможно, никогда и не пропускал занятий даже по болезни, это говорить? Ему же не причудилось и именно он был «никогда не простужающимся» ребёнком, который выбирал, валясь с ног, упорно и заботливо высмаркиваться в уборной под работающий слив, чтобы никто не заметил?       У строителей должен быть мастер-план, но Се Лянь не очень-то уверен, чем в профессиональном плане будет заниматься и через месяц. Это не плохо, опять-таки его ничего настолько не волновало, чтобы пытаться менять, но всё же… «Волновать» — а как он поймёт, что с ним такое происходит, неужели он настолько толстокожий на самом деле? Или же… Конечно, безусловно, помогать людям, но глобально…       Да и Се Лянь никогда не скрывал дату рождения в соцсетях и даже полную от незамужних коллег, пытающихся удостовериться, что в его натальной карте не скрыта какая-то неземная удача, уронившая ему прямо в руки такого красавчика… Не увиливал от новых знакомых с дежурными вопросами. На крайний случай, не менял документы. Но интересно, если бы все остальные принимали за его день рождения другую дату, ему было бы легче притворяться?       Но нет, всё-таки очевидно, что тоже не очень вежливо по своей прихоти заставлять не поздравившего его человека чувствовать себя неуютно и невоспитанно. Даже если эта вежливость ничего не стоит, и только сам Се Лянь на самом деле будет чувствовать себя неуютно, наврав девушке-хостес при оформлении клубной карточки спортзала.       Ещё детей в дни рождения спрашивают, мол, ты — такой добрый, хороший, прилежный мальчик — уже так вымахал, кем же хочешь стать, когда вырастешь? Почти полжизни до втайне отозванных документов в правильный университет и перебежку в институт искусств у Се Ляня на всё были чёткие инструкции. Прописанный список с отмеченными звёздочками обязательными пунктами, так и выжидающими, как он заполнит пустой квадратик галочкой. Поэтому, конечно, и в детстве у него был обтекаемый, обкатанный для полного правдоподобия с мамой ответ. Вроде «большим и сильным, как папа».       А сейчас? Да и у того списка была точка назначения? Должна ли быть она у него сейчас?       Хотя, впрочем, «добрый и хороший»… ему всегда казалось, что эти слова — такая же отмазка, когда не удаётся выделить, разглядеть получше и похвалить за что-то... существенное. Все добрые и хорошие, разве нет?       Получается только высоченный дядя с коробкой игрушечных кирпичиков для огромного моста под мышкой его хоть как-то понимал? Понимал же или?.. Но правда ли, ну в какой-то степени же всё-таки понимал?…       Да толку-то об этом и вспоминать, ведь то, как обернулось… Нет, он не хочет об этом думать, сколько бы ни было приятно вспоминать о детстве в вакууме. Какая-то часть общепринятых дел в день рождения всё-таки засела и в нём в виде разрешения всерьёз не задаваться в это утро — или уже обед — слишком серьёзными вопросами.       И нет, он не жалел себя. Как бы сказали Фэн Синь и Му Цин, за это в их паре отвечает «этот твой» Хуа Чэн.       Просто… чувствуя, что он уже просыпался, Се Ляню хотелось только сильнее зажмуриться и как-то побыстрее проскочить этот день. Бестревожно, просто завтра ему не будет казаться, что на него направлены софиты, все на него смотрят и оценивают, насколько он веселится или насколько ему можно веселиться.       Место под боком уже остыло, всё-таки Сань Лан держал слово. Наверное, у Се Ляня даже не было по этому поводу мнения, хотя и, очевидно, он ждал другого.       Но что-то было не так. Как-то слишком шумно для пустой квартиры. Поднимаясь и слегка прихрамывая, Се Лянь вышел в коридор и тут же остановился.       С кухни доносилась возня, какое-то кряканье металлических предметов друг об друга, шкворчание масла… — Да что ж такое!.. — доносилось и то… что не очень-то пыталось быть шёпотом. Довольно раздражённое на, видимо, не первое прерывание идиллии и магии утра навязчивой, специально выбранной для звонка попсовой слащавой мелодией. — Чэн-эр! Я и так еле выбралась, а ты ещё мне и условия ставишь! Если ты опять хочешь сказать, что мне делать… В такой-то день делать! Я бросаю труб!.. — Послушайте, госпожа Се…       Се Лянь услышал второй родной голос слишком отчётливо: судя по всему, мама снова ухом перевела звонок на громкую связь, как и в очередной раз забыла, что они учили её блокировать экран. Правда мелкие и заученные детали не делали ситуацию понятнее. — Не-е-ет, не годится, — мама цокнула и слишком навязчиво протянула: — Я жду. Попробуй снова.       Ну, не считая конкретно этой ситуации. — Эм… Се ай… — Да что с тобой поделаешь, несносный мальчишка! — Мама топнула, как и делала всякий раз, когда «для своего же блага» и к её материнскому удивлению Хуа Чэн не слушался «взрослых» во всём, как дрессированный пудель. Се Лянь не припомнил бы ни одного раза, когда она вела себя так, пока папа был с ними. Это не значило ничего в сущности. Уж тем более того, что статус вдовы принёс ей много счастья. Просто бессмысленное наблюдение, как изменилась или раскрылась умеющая быть выдержанной и чопорной госпожа Се. — И чего ты мне постоянно названиваешь! Вот разбудишь Лянь-Ляня, сам будешь виноват! Я тебя защищать не стану!       Вот как, дело серьёзное. Но будто бы он хоть раз по-настоящему «нападал» на Сань Лана. По крайней мере при ней.       Из своего укрытия незамеченный Се Лянь никак не мог слегка не улыбнуться этому нарочно жалобному и звучному вздоху из динамика. И чуть не рассмеялся в полный голос, когда мама попыталась его спародировать, добавляя от себя побольше испуга «кровожадностью» сына. Наверняка ещё с вызовом уперла руки на талии. — Как раз поэтому я и звоню… Се Суодэ… — Даже этот — на самом деле огромный шаг и прорыв — дался Хуа Чэну нелегко. Се Лянь не удержался и высунулся из-за угла, чтобы подглядеть, как в этот раз мама отреагирует. Это любопытство ребенка, в первый раз столкнувшегося с реальностью, в которой маму зовут не «мама». — …Поверьте, я сам хочу, чтобы гэгэ больше отдыхал. Но пора вставать, у нас ещё планы и забронированное время…       Настоящее во много раз превзошло ожидания: их с мамой взгляды сразу пересеклись. Она, видимо, довольно продолжительное время смотрела прямо на него и, облокачиваясь на столешницу за спиной, осуждающе гипнотизировала длинную тень в дверном проёме. Да и плита давно стояла выключенной, давая маслу остыть. Или же как часть алиби.       Тарелка цзяньбинов, политых кисло-сладко-перечным соусом, заговорщическая милая улыбка и наклонённая голова — предложение подкупа за молчание. Наверное?.. В детстве, когда она прикидывалась приболевшей, чтобы не идти на отдельный партнёрский и «более доверительный и располагающий тет-а-тет» ужин с высоченным дядей с целью договориться, как повлиять на папу, это именно это и значило.       Не придумав ничего лучше, Се Лянь просто притворился, что ничего не произошло, невозмутимо приближаясь для приветствия. В целом, у него всё равно не было объяснения её поведению. Да и своему…       Он хотел было открыть рот, но мама поднесла палец к губам и вся осунулась, будто умоляя сохранить её секрет подольше, то и дело опасливо кивая в сторону телефона, будто в нём засел опасный демон.       Ситуация яснее не становилась, и они ещё какое-то время перебрасывались вопросительными взглядами в полной тишине. Да, Хуа Чэн тоже молчал, вероятно, ища хоть какие-то рычаги влияния на эту женщину. Привычный — её полнейшее обожание Хуа Чэна, не только в роли «осчастливителя», сумевшего скрасить и изничтожить её тоску, что у сыночка «всё никак не появлялась девочка» — почему-то в данном случае не срабатывал.       Мама до невозможного глубоко вздохнула, поднося ладонь ко лбу. Истинно предобморочное состояние. — Ладно-ладно, твоя взяла. — Шумно шаркая тёплыми тапочками, она зашагала на месте и стукнула дверцей кухонного шкафчика. — Пойду будить, не уймёшься ведь. — Только аккуратно… Пожалуйста, не сильно стучитесь…       Се Лянь не выдерживал, однако его попытки сдержать смех никак не сочетались с взволнованным, переигрывающим тоном: пусть мама решит, что у них есть кодовые слова. — Всё хорошо? — Даже для позднего пробуждения голос был хриплым, поэтому Се Ляню пришлось аккуратно, чтобы не вызывать подозрения и тревог, что он простудился, прокашляться. — Мам, почему ты вообще зде… — Нет, это было бы грубо и так не должны отвечать хорошие мальчики, когда родители специально срываются из другого города их поздравить, а особенно ловят их на подглядывании. Даже с учётом того, что этот самый родитель прикрыл микрофон на телефоне ладонью, чтобы обиженно прошипеть: «Почему ты не на моей стороне! Тебе жалко что ли!» — А?.. Почему ты не позвонила, не написала? Я бы тебя встретил, если бы знал, что приедешь. Одной ведь добираться так… — Гэгэ меня обижает.       Ах, ну конечно. Можно ли это считать сговором с участием третьих лиц?       Мама так неодобрительно зыркнула в экран с какой-то совершенно случайной, сделанной ею — выпрошенной сделать — на фоне неопознанного цветущего дерева мыльной совместной фотографией Се Ляня с мужем на аватарке контакта. Словно она надеялась, что он испепелится. В смысле сенсорный телефон, до технологий которого она едва поспевала, а не Хуа Чэн, который, кажется, никогда в жизни больше так плохо не получался на камере.       А может, тайный шифр и был, и это всё, чтобы спутать следы, что его нет, но на самом деле есть, что доказывало бы, что его нет, и потом... Се Лянь как будто почувствовал себя снова беззаботным ребёнком, придумывающим неумелые «многоуровневые махинации», чтобы тайком от всех — и тем более кухарки, которой пришлось бы убираться после «всего лишь яичницы и сока» от десятилетки, — приготовить маме завтрак на уже её праздник. — Ой, Сань Лан! Доброе утро! — Добр…       Теперь уж не было сомнений, Хуа Чэн слышал, но мама предприняла последнюю попытку удержать трагикомедию. — Лянь-Лянь, ты что, ещё не встал? Какое безобразие, бегом-бегом. Такой день, а ты отлёживаешься! Столько всего! — она говорила торопливо, вихрем порхая по кухне, и действительно было похоже, что за пару секунд ей удалось поднять взрослого мужчину, протащить его из спальни, усадить за стол, засовывая в ладони палочки перед потрясающе пахнущим завтраком, и самой устроиться напротив в предвкушении момента, когда можно спросить, вкусно ли. Или не ждать, лучше сразу: необязательно пробовать, чтобы сказать матери, что вкусно, в конце концов. У неё почти что оставалось время на влюблённый вздох: «Какой же ты у меня большой стал». — Чего «всего»?.. — Только моргающий Се Лянь еле нашёл себя в пространстве. — Ему ещё и не стыдно! — На этот раз возмущение не было показным. Се Лянь выпрямился и послушно захватил палочками кусочек, быстро поднося его ко рту, и промямлил что-то в благодарность за завтрак. — У твоей единственной матери день рождения единственного сына, а ты спишь!       Неприкаянно лежащий телефон у раковины подал признаки жизни лёгким, виноватым и пытающимся быть всё понимающим кашлем.       Се Лянь мог ожидать кокетливого и ироничного перетягивания внимания: «Вообще-то это моя реплика и мой гэгэ», и такого же предсказуемого и легконравного: «Кто же спорит, что это твой гэгэ! Но я была раньше, а значит, у меня есть право»… — Се Суодэ. Я просто напоминаю о графике. — Рядом с тарелкой поместилась чашка с дымящимся двойным эспрессо. Удивительно, что по тонкому фарфору, подаренному ею на свадьбу, бесполезного, дожидающегося «особых случаев» и пылящегося сервиза, не пошли трещины. — Пожалуйста, у вас всего два часа. Правда, прошу вас, уложитесь в это…       Отрывать женщину от лицезрения своего сокровища — в понимании матери, давно не видевшей ребёнка, — непростительное преступление.       Но лишать Хуа Чэна его сокровища…       Пусть и нелегко свыкнуться, что ты стареешь, уже не являешься для кого-то центром мира, первым человеком в нём, да и что твоя драгоценность стала для кого-то найденным кладом, обычно, как думал Се Лянь, Се Суодэ всё понимала. Как и понимала: если всерьёз поставить их со вторым почти что сыном, который как будто издевается, раз столько лет не может её порадовать и назвать как положено, на разные чаши весов, они уж точно не склонятся в её сторону. И не потому, что А-Чэн слишком тяжёлый или в нём столько весит упорство или что бы там ни было.       Но чтобы правило оставалось правилом, в нём должны быть исключения. — Какой же неугомонный! — Се Лянь чуть не подавился, но и тут мама преуспела, через стол ударяя по предплечью — будто это могло помочь — и понизила голос до обычной, бестревожной, от возраста позабывшей о концепции времени, интонации: — Ещё слово и лишу тебя своего родительского благословения!       Так звучало ещё хуже. Удивительно, но судя по механическим пиликающим трелям, на этот раз Сань Лан нажал ухом пару кнопок. — …Простите, ладно, я… эм, наверное, что-то придумаю… — Можно быть уверенным, что, если бы мама умела принимать видеозвонки, они бы увидели, как Хуа Чэн мнёт подол полинявшего от краски и пятновыводителя рабочего худи и прочёсывает дыру на затылке. — Гэгэ… С днём рождения и доброе утро… Люблю те…       Она сбросила вызов быстрее, чем продолжила или даже подытожила: — Ага-ага, Лянь-Лянь знает и тоже тебя любит. — Мама выдохнула, словно Хуа Чэн действительно был такой уж помехой её душевному состоянию или гнался за ней. Теперь-то она может спокойно насладиться компанией сына и давно остывшим чаем. Мама ещё раз вздохнула, запуская рябь в прозрачной, совершенно обычной чашечке с отколовшейся ручкой. Разве они её не выкинули или не забросили на самые верхние полки? — Как ты только с ним живёшь?! Такой доставучий, сил нет. И просто не знает, когда пора остановиться, не то что твой папа… А твой всё жужжит над ухом, и шага без него не сделаешь! То тебе не готовить, то не говорить, то в сотый раз объясняет, как пользоваться кофеваркой, чтобы получилось «как гэгэ нравится»! Будто его кто-то спрашивал! И вообще, Лянь-Лянь, с каких пор у тебя чуткий сон? Может быть, запишешься к врачу? Чэн-эр мне весь мозг выел, чтобы я «тихо-тихо» ходила и вообще к тебе не заходила! Взял моду командовать! — Се Лянь не понимал, о чём речь, но, наверное, Сань Лану виднее. — Вот папа всегда такой тактичный, благонравный, какая выправка, стойка, воспитание… Чэн-эр, конечно, тоже воспитанный мальчик, но ты понимаешь, о чём я! И вообще, Лянь-Лянь, ты его кормишь? Путь к сердцу лежит… да-да, даже в вашем случае, не надо мне тут озадаченно моргать! Опять так исхудал, как ни обнимешь — одни кости, вот-вот и начнёт просвечивать... Ещё и бледнючий, как смерть…       Привычно Се Лянь пропускал такие пассажи мимо ушей. Путь к сердцу Хуа Чэна для него как только ни лежит, и это сама по себе проторенная дорожка, не требующая от него невозможных вещей, например, влияния на его генетику или уговоров не обмазываться SPF.       После длинной ночи и позднего пробуждения его действительно больше интересовали фирменная тонкая и похрустывающая корочка цзяньбинов и довольно большой кусочек тунца в желтке. Вкус с детства не поменялся, как и небольшой список блюд, которые у мамы получались хорошо.       Поэтому, набив полный рот, как невоспитанный мальчик, он не предал значения резко сменившимся и более сфокусированным ноткам в голосе: — Оу… Оу-у-у… Действительно неугомонный и… — Как и не предал значения — а стоило бы — едва спрятанной и извращённой за стеклом чашки нехорошей улыбочке. Почему только абсолютно все его близкие, кроме разве что Фэн Синя, так умеют, а он нет? — О-о-о, хе-хе, не знает, когда пора остановиться. А ведь как обещал мне! Чуть ли не клялся, что даст первым поздравить, если я соглашусь на его бредни… Лянь-Лянь, это даже некрасиво — так изматывать своего мужа. Как тут не исхудать! Даже если ты именинник! Ба-а, Небеса, это ж во сколько он лёг, перед тем как меня встретить... Бедный, бедный ребёнок, он вообще спал сегодня?..       Видимо, маме захотелось ненадолго оставить в покое снова ничего не понимающего, но, как и учили, мерно пережёвывающего Се Ляня. Она в пару неспешных шагов подошла к окну, завозившись с «непонятной» для неё системой проветривания: не то чтобы в квартире было слишком жарко, да и хорошо, что они быстро разобрались с кондиционером.       Лёгкий прохладный сквозняк, сдавленные смешки и косые перестрелки глазами через плечо, направленные на него… — А? О чём ты… — И на его закономерно обнажённый с утра, да и тем более в середине лета, да и тем более после… верх. — Это! Это не то, о чём ты подумала! — А о чём я подумала, дорогой? — Мама не оборачивалась, поднося руку к лицу. Её плечи то и дело подрагивали. Так и непонятно что хуже! — Ни о чём ты не подумала, — пробубнил он, резво забравшись на стул с ногами и пытаясь прикрыться хотя бы кажущейся такой крошечной кухонной салфеткой.       Доставучий муж научил его не отвечать на провокационные вопросы. Не всегда срабатывало, и у Сань Лана выходило не так жалко, но есть над чем работать.       Но доставучий муж! Он! Он! Это точно не выглядело, будто бы Се Лянь упал с лестницы, да хоть сто раз, скатываясь кубарём и пересчитывая загривком ступени. Ладно ещё розовые следы то тут, то там, небольшие ссадинки и покраснения, возможно, треснувшая губа, но как можно объяснить отчётливо продолговатые и, слава Небесам, пока ещё бледные синяки на талии и — Небеса, пожалуйста, в этот раз его услышьте и подтвердите, что мама не видела за шортами — бёдрах. Кажется, ещё вдоль позвоночника, ближе к талии, должны быть кругловатые синяки от пяток, судя по боли в спине, ведь… А всё потому что…       По мнению Сань Лана, после финального праздничного поцелуя дорогого мужа в его день рождения на языке должен оставаться невесомый привкус, едва уловимый шлейф залюбленности. Конечно, проявленной и пытливо достигаемой всеми возможными Хуа Чэном способами, то есть…       Шлейф, ага! Невесомый! — Лянь-Лянь, как по-твоему ты появился? — И вот оно — деликатное возвращение за стол, хлопанье ресниц — не хватало только церемонно отставленного мизинца, — умилительный тон, только усугубляющие постыдное жжение укуса между ног и на… очень ощутимое другим местом желание, чтобы и в реальности младенцы выпрыгивали из-под камней. Если прямо сейчас она припомнит его ночные кошмары с рушащимся потолком, из-за которых он, никогда не стучась, прибегал в родительскую спальню — наиболее весомую причину, почему у него не было «братика или сестрички» — или нескладное ворчание завёрнутого в одеяло, спихнутого на пол и совсем уж непривычного, растерянного папы… на его могилке будут очень красивые совпадающие даты. — Да и я не настолько старая, чтобы забыть, что люди не только для этого занимаются… — Мама!       Ему ничего не оставалось, кроме как судорожно придвинуть к себе тарелку с остатками завтрака, залезая пальцами за бортики и почти измазываясь острым соусом. Очевидно, от таких телодвижений палочки плюхнулись на пол с характерным, отбивающим по крышке его гроба звуком. — … любовью. — Се Лянь не уверен, что любое из определений из её уст звучало бы менее смущающе, но всё же попытался его заглушить большими и звучными глотками кофе. Кислого, но так любезно сваренного в джезве — единственным приемлемым для мамы способом — кофе. Ему правда занимательнее ощущать, как кунжутные зёрнышки, до этого застрявшие в зубах, царапают горло. В сухом остатке это, наряду с бегающими глазами, хотя бы его не предавало, как вся остальная телесность. — Надеюсь, вы предохра… — Пожалуйста!       Как ей удаётся говорить такие вещи, спокойно перемещаясь по кухне и убирая за собой? Се Лянь и не пытался помочь, всё равно ему не позволят. Но будто нет ничего естественнее и привычнее подобных разговорчиков под мерный шум воды, прерываемыми не приличиями, а брызгами о сковородку, которую неплохо было бы замочить. Небеса, он надеялся, что Сань Лан до её приезда прибрался на полочке над кофеваркой и спрятал «кофейные сиропы» или хотя бы содрал этикетки. — Хотя… Лянь-Лянь, мальчикам в этих делах вообще нужно использовать штучки? — Се Лянь так крепко зажмурился, что стоило опасаться, будто глаза вытекут. Но хотя бы не будут видеть нижайше вопрошающего выражения лица. — А то вы мне запретили лазить по сайтам, я ничего толком и не знаю…       «Эти дела» и «штучки».       Правильно, что запретили. И ещё лучше, что участь стать первым «тираном, вставляющим палки в колёса просвещения» — начинавшаяся с не предвещающего беды улюлюканья «Дети мои, ну рассказывайте», — ещё давно выпала Сань Лану. Выпала давно, но так неожиданно в один из первых визитов в гости — строго после брака и с новым официальным хоть где-то статусом. Мужа просто прижали крайней материнской озабоченностью и остро вставшим вопросом о физической удовлетворённости Лянь-Ляня, лишённого — по милости самого же Хуа Чэна — женской руки. Хорошо, что про остальные «сопутствующие прелести» не было сказано вслух.       Она всегда такая была или после определённого возраста открывается продвинутая версия? Можно как-то откатиться?       Нет, Се Лянь планировал весь день лениться, лежать с книжкой, возможно, что-то приготовить и подключить приставку на вечер. А не покрытый пунцовыми пятнами проводить первые ликбезы сексуального просвещения наоборот.       Но, к счастью или сожалению, он знал свою маму. И тут был тот же принцип, что и с подростками, только познающими «головокружительное очарование» взрослой жизни: лучше она узнает от него, чем от кого-то другого. — Да, но… это необязательно, если вы… давняя и аккуратная пара? Также… — Хорошо, он не настолько смел, чтобы произнести слово «презерватив». Но его вполне хватило попытаться изобразить картинную отрешённость за «чашечкой кофе и последними сплетнями». Не совсем достоверно, всё-таки в его стиле что-то среднее между кухонной, обхватывающей колени лекцией о новых, отысканных в сети рецептах, и попытками оправдаться от юноши, второй раз чистящего зубы перед встречей с «просто другом». — …штучки могут быть разными, и в некоторых случах чище или… эм, ну-у… приятнее будет их использовать… — Как всё интересно! Ну ладно-ладно, больше не буду. — То есть это было необязательно, и над ним целенаправленно издевались?! В тарелке оказался ещё один кусочек праздничного омлета. Если ему будет много двух, всегда можно побаловать себя полутора — возможно, не самая витиеватая философия, но мама преданно ей следовала. — Давай, солнышко, набирайся сил, сегодня большой день!       Миновало.       Выдохнувшему Се Ляню захотелось поскорее сменить тему: он еле пережил одну, а надвигающаяся не легче. Большие дни для не просто больших мальчиков, но и больших людей. Что в его случае совершенно…       Но это не лучшее время, и ему совсем не хочется ещё одной, но в этот раз более основательной экзекуции. Да и лишний раз погружаться в экзистенциальные вопросы о достижениях, отмеренных годах, рубежах жизни… — Ты надолго? — Се Ляня несколько обескураживало, что у него нет приборов, и он хотел было встать, вымыть упавшие, заменить их другими — да хоть что-то. На это мама лишь махнула, поощряя побыстрее съесть последний рулетик цзяньбина руками. Это… ещё больше смущало. Но имениннику всё простительно, да? Ох, будет тяжёлый день. — Если что, ты нас совсем не теснишь. Я настаиваю, тебе не нужно оставаться в гостинице или у кого-то ещё.       Се Лянь мог бы разыграть карту, что они с Сань Ланом очень обидятся, если так случится, но очень сложно оставаться требовательным и строго дипломатичным, когда к тебе подходят со спины, кладут голову на макушку — предварительно чмокнув — и обнимают так, что, кажется, ты скоро выскользнешь из тела. Дополнительных очков не в его пользу прибавляли и ледяные мокрые руки, доводящие до мурашек все — а это именно «все» — его постыдные участки кожи.       Но мама снова начала на всём экономить, не включая горячую воду? Или… у неё так и не получается переучиться? — Ах, про это. У нас правда мало времени. — Была бы её воля, объятья бы не прекращались. Но ей хотелось подольше сохранить этот уютный момент, усаживаясь рядом и то поправляя сыну волосы, то просто гладя по плечу, любуясь. Се Ляню казалось, что за столько проведённых дней рождений, он привык быть красивой картинкой, но в действительности это не то, в чём можно освоиться, даже если муж на ежедневной основе приучал к подобному. Как бы невзрачно ни звучало оправдание, это другое. Когда по её ощущениям, Се Лянь был готов к свершениям, хотя бы исключительно из соображений голода, она слегка встрепенулась от транса и показала жестом «бегом-бегом». — Курсы меньше чем через час, а нам ещё добираться… — Мам, ох. — Се Лянь не догадывался, о чём речь, но если честно, ему и не хотелось. Нет, дело не в том, что все идеи мамы плохие или ему будет скучно в её обществе — ни капельки. Просто, да, серьёзно ему нужно этим заниматься? Какое-то условно весёлое времяпрепровождение на день рождения — зачем ему там быть? Что им должно двигать, чтобы именно сегодня, по-видимому, попробовать что-то новое? Это какое-то чудо? Мамина обворожительная улыбка ни чуточку не померкла, но в ней появилась маленькая, едва заметная иголочка… безнадёжной, усталой предсказуемости. И совсем немного виноватого бессилия. К сожалению, это выражение периодически возвращалось на её лицо, когда она долго на него смотрела, будто у неё получалось разглядеть что-то. Эта омрачённая согнутость должна была остаться в его трёхлетнем возрасте, в перевёрнутой на голове тарелке и ниточках лапши, повисших на ушах и превратно понятом выражении: «Порадуй маму и до последней капельки расправься с супом». Но не случилось, и это ещё одно вещественное доказательство, что его существование не приносит особой радости. — Это правда необходимо? Нельзя просто?.. — Лянь-Лянь. — перебила она, перехватывая запястье, — Чэн-эр прав, и ты на самом деле не хочешь киснуть дома весь день и только упрямишься. Дай мне, пожалуйста, возможность попраздновать твой праздник. — Се Лянь потупил взгляд, не зная, как и реагировать на такую искренность. И на то, что он действительно не знает, чего бы он хотел. Да и не умеет он этого. Кажется, у него только один раз получилось выбрать что-то хорошее. И, получается, это что-то хорошее попросило маму его поразвлекать, потому что ему самому запретили, а просто так оставлять нельзя. Это хорошо? Плохо? Что он должен делать и чувствовать? Мама не унималась и немного сгорбилась, чтобы будто подлезть под отвердевшую кожу и заглянуть в глаза. — Ну же? Совсем немножко? Ты же ещё доверяешь своей маме? И нам с Чэн-эром? — И сам не понимая, почему он так остро реагировал на простые вещи, Се Лянь прикусил губу, опасливо и без какого-то интереса расправляясь. Карта с припоминанием Хуа Чэна немного, но сыграла. По-видимому, Се Суодэ и не ожидала ничего другого. И, наклоняя голову набок, улыбнулась как можно шире, побуждая сына повторить за ней. — Делай только то, что хочешь, я не настаиваю. Не только потому что ты именинник. Но, между прочим, сегодня это твоё законное право. Угу? — В ответ — только безынициативное «угу». — Лянь-Лянь… Но, может?.. Давай, будет весело.       Ему ничего не оставалось, кроме как поддаться. Пока Се Лянь умывался и чистил зубы, мама всё ещё радостно порхала вокруг него и шутя укоряла, что со своим Чэн-эром он окончательно впал в детство. Всему виной не только рассованные по дому фигурки или «неординарный» дизайн абажура, никак не подходящие двум взрослым и «какие мы важные» мужчинам, но и маленькие песочные часы со смайликом, прилепленные присоской к кафелю у зеркала в ванной. Ничего из этого Се Лянь не знал, как комментировать, кроме разве что: «Нет, мам, нам это надо, это всё нужное!»       Хотя страннее было получать такие же несерьёзные упрёки «причудам богатых», когда она наткнулась на «какой-то валяющийся шерстяной мешок» под столом, оказавшийся обогревателем и массажёром для ног. Как будто она была той китайской бабушкой, что всю жизнь работала и только к пенсии смогла очнуться и открывать для себя путешествия и комфорт, да и весь мир, в котором было место маленьким подаркам без повода для мужа с вечно холодными пальцами и ступнями.       Удивительно, но когда пришла пора одеваться, Се Суодэ постучала по невидимым часам на запястье и, делано прикрывая глаза ладонями, ушла в ванную собираться сама, не забыв несколько раз повторить, чтобы он — какая досада, Се Лянь же так надеялся — не наряжался. Хотя его комплект одежды на сегодня — простые и широкие голубые джинсы, свободная белая футболка и непримечательная рубашка, позволяющая прикрыть все ночные последствия, — уже выглаженный и подобранный, аккуратно лежал на кровати со стороны Хуа Чэна. С, наверное, забытым когда купленным и всунутым в задний карман протеиновым батончиком.       Он только молился, что это Сань Лан зачем-то подготовил её с ночи, а не мама, передвигаясь на цыпочках, лицезрела не только пойманного преступника за завтраком, но и место преступления, в которое превратилась супружеская спальня.       Запрыгивая в штанину джинсов, Се Лянь всё-таки нашёл время для короткого сообщения:

Сань Лан, если что,

про благословение

она несерьёзно

Ты всё ещё

её любимый «зять»

      Глупо, как и попытки решить, можно ли в их случае использовать это слово. Но в суете сборов ему хотелось только принять неизбежное. Для этого нужна трезвая холодная голова, готовая изображать правдоподобную радость по поводу своей персоны, что от него так ожидается. А не съедаемая мыслями о беспочвенности черепушка, отвлекающаяся на резонные вопросы, зачем и за что ему всё это. И утешение Сань Лана, даже если это ему не нужно — лучшая из не предоставленных возможностей.       Ответ почти что сразу завибрировал уведомлением. Но уже только в такси, едва найдя секундочку между мамиными неинформативными, но грандиозными описаниями, какой это будет великий первый шаг потрясающего дня, Се Лянь успел прочитать: Какой ужас, нам надо серьёзно поговорить Хуа Се Лянь, у мамы есть другие зятья???       Вот же… Се Ляню захотелось его подставить, разворачивая к маме экран с более чем красноречивым сообщением.       Но всё же он только спрятал в кулаке ухмылку. Что, очевидно, заметили, и его благородство вознаградилось жалобным стоном, что Се Лянь не делится «смешинками», и опять кое-кто отнимает у матери сына. А вообще, гэгэ, не отвлекайся Сегодня большой день, получи от него всё <3       «А у меня вообще был шанс этого избежать?» — подумал Се Лянь, чуть не выронивший телефон, когда его выталкивали из машины и заталкивали в какой-то бизнес-центр с кучей вывесок офисных организаций.       Большой день, большой день… Что это вообще значит?       Пока они с мамой, слишком нервной от неведомого ему предвкушения, слушали ненавязчивую мелодию в лифте, Се Лянь не мог избавиться — да и не сильно старался — от подобных размышлений. Хорошо. Пусть, возможно, то, что, мама подготовила, ему понравится — допустим. Но будет ли удовольствие иметь хоть какой-то смысл, будет ли оно его, будет ли это тем, что он хотел, даже если получится втянуться? И будет ли у него шанс не втянуться, хотя: «Кто меня вообще спрашивал?»       Но как двери лифта распахнулись и сладкий, неописуемо божественный, сливочно ягодный запах кухни долетел до него, Се Лянь застыл и, не осознавая своих движений, побрёл к его источнику. Если бы мама сказала, что у него вытянулся нос, подогнулись колени и он воспарил, Се Лянь бы поверил.       Его заземлили и привели в чувства только звонкий хлопок в ладоши и слова выглядящей очень доброй, похожей на курицу-наседку тётушки, что кондитерский мастер-класс начинается.       Мама не увлекалась таким, и Се Лянь мог подумать, что его приведут на что-то обязательно полезное, более прикладное и применимое. И ему казалось, что придётся вновь, как в подростковые годы, удерживать в себе зевки на скучной лекции по финансам, вкладам и макраме, но тут это!       От него совсем не ожидаешь, но Се Лянь, позабыв все сомнения и страхи, заблестел. Пришёл в первобытный восторг и даже никак не воспротивился, когда мама торопливо и слишком туго затянула на нём быстро накинутый на шею фартук. И притянула к, видимо, их месту в первом ряду с невозможно роскошным кухонным островком и всеми этими излишествами, вроде термометра, похожего на длинную иголку, или дюжины насадок на мешки для крема. Ему просто не терпелось начать, даже не зная, что конкретно они будут готовить — о боги, всё-таки печь! — поэтому Се Лянь сразу вооружился небольшим блокнотиком и ручкой, так продуманно оставленными на рабочей зоне, совершенно игнорируя озадаченные взгляды молодых женщин и скучающих ровесниц мамы, не очень-то довольных обществом мужчины.       А это что? За успешное участие подарят колпак? Прямо настоящий, на голову? Подкуп состоялся.       На самом деле… Се Лянь тоже, как и Сань Лан, безумно любил сладкое, да и всегда любил, а не приучил себя, живя со сладкоежкой, просто… Ладно, всё-таки не настолько, как Хуа Чэн, но всё же.       Это глупо, честно, но Се Лянь думал, что у него навсегда атрофировались рецепторы, которые могут «чисто» воспринимать этот ни с чем не сравнимый вкус и ощущения незамысловатого счастья и от какао-плитки из автомата без горьких примесей.       И всё объяснялось до банального просто, но слишком «психологично», за что ему отдельно было стыдно, чтобы как-то бороться или упоминать даже перед мужем. В не самые светлые времена, в те, когда всё подошло под откос, Се Лянь всё-таки пытался себя подбодрить, а не безвольно закапывался в пучине самоуничижения и желания найти подходящий повод, чтобы с собой незаметно расправиться, исчезнуть и не существовать. Поэтому ему хотелось себя порадовать чем-то вкусным, как и делают все нормальные люди.       Но все попытки сталкивались и рассыпались о не самые высокие — от неопытности, но для себя у Се Ляня не было оправданий — навыки в готовке и его вездесущую уверенность, что ничего — конкретно у него вообще ничего — не выйдет. Да и он слишком отчётливо помнит себя, разрушенного сухим электронным уведомлением об отчислении и выселении на корпоративную студенческую почту, обнимающегося с упавшим горячим противнем и тем, что осталось от дешёвого перемороженного пирога с ягодами из коробки… чтобы и в хорошие времена пытаться снова.       Се Лянь избегал всего, что будет напоминать и об этом, очередном провале. Пусть это и не значит, что ему совсем не хотелось измениться.       А, между прочим, сложно приучить себя, живущего общепринятой — по мнению девушек из бухгалтерии, знакомых, кто видел их с мужем вместе, в конце концов, мамы — «сладкой жизнью в сказочном пряничном домике», к газировке с сахарозаменителем и, банально, слову «стевия» в лексиконе.       Правда спустя года и обожание одного конкретного человека Се Ляню совсем не мешало каждый раз ждать, что Сань Лан поделится очередным своим сахарным нечто, утопленным в сбитых сливках и карамельной крошке: и совсем неважно, это должно было быть пирожное или кофе.       Или ждать, когда муж закажет приторную — как и, опять же, они сами, по консолидированному кем-то мнению — строчку из меню для парочек, на что Се Лянь пусть и положил глаз, но ни за что бы не признался.       Или в баре с друзьями дожидаться, когда Хуа Чэн незаметно подменит их коктейли, выпьет кислятину, что заказал Се Лянь, залпом и галантно предложит продолжить отдыхать с его предсказуемо более вкусным из-за плавающей вишенки и сливочного ликёра напитком. Или ещё, когда…       Возможно, он не очень последователен в своих суждениях и действиях, но в конце концов, у него день рождения.       За ликованием, что он не обжёгся, у него впервые в жизни — без и минимальной помощи тётушки и мамы! — получилось так аккуратно отделить желтки от белков… За напеванием какой-то мелодии под нос во время взбивания белков до пиков, прерываемых шиканьем соседок, за пробой каждого из конфитюра со строгим оценивающим и приценивающимся видом… За восторгом, что ему хватило усидчивости не заглядывать ежесекундно в духовку, доверяя будущему безе свою готовку; в своём истинном праздновании загустевшего и не распавшегося на кислые сливки и ферменты крема, его ровненькой выкладке по слоям… Се Лянь и не заметил, как прошло два часа, и его готовое блюдо аккуратно переместили в простую серую картонную коробочку с ажурной салфеточкой.       Се Лянь не пробовал готовый вариант, лишь всё по отдельности, но под языком уже скопились слюна и такая ощутимая простота сладости… Было невозможно не думать о муже.       Когда что-то получалось, Се Лянь почти физически не мог усидеть на месте и не показать ему. Поэтому, не отдавая себе отчёта, он искал Хуа Чэна глазами, вертя головой из стороны в сторону. Ожидаемо нигде не найдя, он совсем не расстроился, а быстро выудил из кармана телефон, взвинченно вытирая испачкавшиеся руки о передник, а, возможно, больше о джинсы.

Сань Лан!!!!

Я приготовил настоящий десерт!!!

Нигде не подгорело!!!

Вообще нигде!!!

Оно сладкое!!!

Только сладкое и никакое больше!!!

      Уже через мгновение Хуа Чэн печатал. Но всё же до новоявленного кондитера не сразу дошло, что Сань Лан и не в курсе, чем они с мамой занимались, и уж тем более не мог видеть его кулинарного триумфа. Се Лянь открыл коробочку, чтобы сфотографировать, но…

Ох…

Правда получилось какое-то месиво…

      Важная часть в работе с будущими шедеврами — не только кропотливый и вдохновлённый процесс их создания, но и ответственный подход после, во избежание... В общем, не стоило трясти хрупкое пирожное в контейнере без влагоотталкивающего покрытия. Да и вообще.       Но Се Лянь ещё всему научится! У него целый блокнот и тысяча ответов на его надоедливые вопросы обо всём на свете от тётушки-наседки.

Но всё равно, думаю, вышло вкусно!

Я положил на одну половину

побольше вишни для тебя <3

Но оно всё скаталось…

Если что, она не надкусанная,

а была надрезанная!

Мне же нужно было проверить,

что все спелые…

Почему эти меренговые рулеты

такие сложные!

      Не в укор Се Ляню, но он действительно ждал, как Хуа Чэн напишет самую предсказуемую от него вещь.       Предсказуемость — не всегда плохо, по крайней мере, в отношении одного человека, которого по-детски отрывают от работы, чтобы показать «поделку». Постукивая по столешнице пальцами, чтобы ускорить течение времени, и сообщение от Хуа Чэна побыстрее пришло. Если мой гэгэ говорит, что вышло вкусно, значит, вкусно       Та-а-ак… Ну-у же. Ты умничка! Остальное — мелочи o˘◡˘o       Это не первая похожая перепалка, поэтому его пальцы уже заготовили ответ, вопреки умасленной улыбке и довольному кручению головы из стороны в сторону:

Сань Лан, ты просто

его не видел…

Я поражен, гэгэ так жестоко напоминает мне, что я не рядом

…это даже

не похоже на рулет…

Я бы съел его как кашу

Сомневаюсь, что у тебя получится…

      Плашка о том, что Хуа Чэн печатал, пропала, да и Се Лянь и так достаточно задерживал всех не только долгими сборами, но и попутно мастер-классу, донимая вопросами, «выуживанием премудростей» и «командными прощаниями» с соседками. При всём при этом напоследок он не мог удержаться и не уточнить, где можно купить или заказать такой «магический» силиконовый коврик, прорезиненные прихватки…       Пока они с мамой возвращались на первый этаж, её телефон неустанно пиликал, и им то и дело приходилось останавливаться, чтобы она проверила, что случилось, и ответила. Се Лянь чуть с пятки на носок не перекатывался, держа в руках пакетик со своим шедевром и поварским колпаком, в который вряд ли бы поместились все его волосы. Не было смысла спешить, но ему так не терпелось повторить, усвоить и закрепить все свои знания дома, что он уже держал наготове ключи от квартиры, будто расстояния и получаса на такси не существовало.       На самом деле у Се Суодэ всегда были включены все уведомления, громкость выкручена на максимум, да и сам телефон переведён в режим звучного набора клавиш, так что эту атаку никак бы не получилось игнорировать. А ведь так с детства, что, наверное, совершенно заслуженно злило и подстрекало папу на новые нравоучения за закрытыми дверями: приём в самом разгаре, какой-нибудь дядя, с которым нужно завязать отношения потеснее, произносит тост — но маме срочно нужно ответить на поздравления четвероюродного кого бы там ни было, пообещать его пристроить в столице, помочь найти репетитора для ещё более дальнего колена даже не её родной семьи…       И всё же… теперь её телефон всё чаще молчал, из-за чего окрылённому Се Ляню стало несколько совестно, и что-то в груди рухнуло, утаскивая его с собой…       Но всё сегодня будет его отвлекать, и собственный телефон, подавший признаки жизни входящим сообщением, не исключение. В этот же раз голосовое сообщение, из-за которого ему пришлось замедлиться и поднести динамик к уху: …«Для тебя что угодно, гэгэ. Абсолютно всё на свете, не то что съесть твой замечательный десерт, пусть тебе и кажется, что он немного не получился — это больше, чем любая награда. Не веришь? Не веришь, что твой Сань Лан готов сделать всё, что ты захочешь, и сам желает этого? И напоминаю, гэгэ, большой день для лучшего человека во вселенной. И вот это уже не вопрос, любимый»…       Покрасневший от той запретной и заставляющей сглатывать в разгар дня бархатной, предыхающей интонации, Се Лянь чуть не врезался в крутящуюся дверь на выходе из здания с уже почти слетающим с языка: «Конечно, я тебе верю, как же мне тебе не верить, просто…»       Пока мама не оттянула его за локоть, усаживая на диванчики у ресепшена: — Опять ты в своём телефоне! Так и расшибиться недолго! По дорогам ты так же ходишь?! Куда ты так летишь, надо быть внимательнее! — Как в очередной раз за день пойманный на запретных темах при «взрослых», Се Лянь спрятал голову в плечи. На что мама лишь хохотнула, но так же быстро её весёлость сошла на нет, обнажая неуверенность. — Пока есть немного времени, я хотела спросить, ты… Лянь-Лянь, ты… не обижаешься на папу? Знаешь, он всё равно гордится тобой, просто… Ну ты знаешь, какой он. — Она хлопнула сына по колену, которое тут же и сжала. — Нет, ну вот что ему стоит просто сказать, но не-е-ет, вечно мы такие упёртые и гордые. Вечно так переживает за тебя, хвастается, какой ты самостоятельный, не ровня всем другим обалдуям, повисшим на шее, а у тебя свой путь, призвание. Представляешь, так и говорит! А как что-то тебе сказать, так встанет в позу и «бу-бу-бу», «бу-бу-бу», «бу-бу-бу»… Ну вот, что за человек такой! — Мама смотрела в никуда расфокусированным взглядом, да и Се Лянь, наверное, не лучше. У них не было такого разговора… никогда в общем-то? Сначала её чувства были свежи, а потом Се Ляню и перестали так остро требоваться ответы. И всё же… он не знал, что сказать, но Се Суодэ остановилась, кивнув в сторону связки ключей с папиным маленьким ключиком от банковской ячейки. — Лянь-Лянь, может… всё-таки откроешь как-нибудь? — Пока я… я собирался, но… — Ладно-ладно, не давлю, — перебила она, боясь услышать какой-либо из ответов, — это ваша история папы с сыном, куда мне понять... Но ты можешь… принять хотя бы это? Ему будет приятно. — Из поясной сумки, которые ни у кого уже не считались модными, но мама цеплялась за них сильнее, чем того требовал здравый смысл, Се Суодэ вытащила небольшую, но продолговатую белую коробочку с аккуратным золотым бантом и таким же золотым теснением по граням. Она перебирала её в руках, будто на самом деле не хотела с ней расставаться. — Он… ох, он… папа хотел подарить тебе что-то такое, но всё… дела-дела, одни проклятые дела на уме! Потом и не знал, как и подступиться… И… Лянь-Лянь, прошу. Пожалуйста, не расстраивай его.       Как самое драгоценное или хрустальное сокровище Се Ляню в руки всунули… что ж, подарок от папы. Мама отвернулась, теребя в руках заедающую собачку сумки, но ему было не до разгадок: она снова страшилась реакции, хотела не видеть, если Се Лянь выкинет его прямо тут, прятала слёзы утраты или что-то другое.       Заворожённо и медленно потянув за ленточку и отложив в сторону крышку коробочки, Се Ляню показалось, что воздуха стало мало. Перед ним на, неожиданно для папы, чёрном бархате лежало три глубоких печати с аккуратными петельками в виде лотоса. Его руки дрогнули от непонятного предвкушения «развязки», и крышка плюхнулась на пол. Он поспешил её поднять и положить надёжнее, туго сводя ноги.       Возможно, ему мерещилось, но две печати были затёрты и отдавали медными обшарпанностями от пальцев.       Се Лянь перевернул одну, выглядящую самой традиционной, с выгравированными птицами и цветами из классической живописи, и прочитал на оттиске: «Защитник красоты, реставратор Се». Знал бы он раньше, что в папиных мыслях его представляли так… точно бы не мог воспринять как комплимент. И всё же сейчас Се Лянь не хмыкнул, потянувшись за второй и сжав коробочку крепче.       На второй, выполненной в более свободном и современном стиле, с незамысловатым орнаментом волн и закорючек: «С добром в сердце». Это папа говорил часто, иногда и прибавляя «неподражаемом сердце» — тогда?.. Как ему, относящемуся к себе не то чтобы серьёзно, скорее «реалистично и соответствующе», решить, что относятся серьёзно к нему? Это была не горькая ирония разочарования?       Решить, что относятся серьёзно, кто угодно, кроме Сань Лана — по понятным причинам.       На самой же блестящей и выглядящей новенькой не только из-за свежей полировки и лаконичных, пустых или даже больше заготовочных для выбранного уже Се Лянем дизайна гранях, он прочитал: «Хуа Се Лянь». Очевидно, что эта предназначается для деловых переписок, из-за чего Се Лянь некрасиво крякнул.       Язык потяжелел и прилип к нёбу, и, прежде чем Се Лянь сумел с ним совладать и отлепить с цокающим, растерянным звуком, мама встала и замахала в сторону улицы и непрестанно сигналящей машиной у входа. — Немного, не так уж вы и спешите, да сколько можно! Лянь-Лянь, и ещё! Ах, чуть не забыла! Ещё мой подарок!       С вежливой улыбкой, как могут улыбаться только служащие персонала, которые видели и куда более слезливые семейные сцены, девушка за ресепшеном передала подбежавшей маме, по-видимому, книжку в аляпистой и детской обёрточной бумаге со звёздочками. — Да что ты, совсем не стоило… Тем более что… — «… я понимаю, что ты потратила все деньги на подарок за папу». Но иногда маме, до сих пор говорящей о папе в настоящем времени, не стоило рушить иллюзии. Как и вламываться в её призрачный загородный коттедж, который был когда-то их домом, называемым «полной чашей». — Я просто рад, что ты приехала… — Чепуха, вот же выдумщик. Открывай!       Се Лянь не то чтобы планировал сегодня получать подарки, но всё-таки это было неизбежной необходимостью. Хотя непонятно из чего он должен был ожидать, что за упаковкой окажется толстая книжка раскрасок «Познаю мир» из родительского дома. Не до конца им в детстве размалёванная, но обильно залитая отчего-то липкой акварельной водой.       Всё нервное напряжение, скопившееся в теле, вмиг улетучилось, и Се Лянь искренне и заливисто рассмеялся, совсем не этикетно оголяя зубы. — Вот, таким ты мне больше всего нравишься. Улыбайся почаще. — Протяжный клаксон, будто кто-то со всей силы ударял по рулю, так и не прекращался. Мама нахмурилась, но не отвела взгляда, загребая в объятья. — Да слышу я, слышу. Ну всё, мальчик мой, тебе пора. — Куда? Уже? — Он чуть отодвинулся, но руки на спине, сцепившиеся в замок, не позволили этого, а мама мотала головой. Се Лянь не расслышал, но ему показалось, что она пробубнила ему в грудь: «Нет, погоди, прошу тебя, ещё чуть-чуть». Тем не менее он погладил её по волосам и спокойно, ощущая себя большим и сильным, как папа, уложил ближе. — А ты? — Поезд, милый, поезд. Я бы осталась подольше, но потом… Не буду отвлекать, у вас такой день… Чэн-эр, прав, ещё столько… — Мама влажно шмыгнула. Наверное, плохо так думать, но и к этому Се Лянь привык, за что и чувствовал вину. Но она чуть спадала от того, насколько легко у него получалось скрыть её, небольшую женщину на голову ниже, от всех тревог за своими на самом деле не такими неповоротливыми и огромными руками. — Знаешь, тебе так с ним повезло. Держись крепко, Лянь-Лянь. Я серьёзно, вцепись в него руками и ногами. И зубами тоже вгрызись. Такой он у тебя… Помнишь же, ты мне показал фотографию, я уж и подумала, ну какой же завидный мальчик. А вместе вы — ну просто открытка. Не понимаю я эту Фэн ай, одни предрассудки в голове — навестите её, обязательно передумает, полезно на старости лет извилинами пошевелить. — Очевидно, не все их знакомые могли так легко принять брак с мужчиной, пусть это и вообще не их дело и не в их дом «постучалась беда». Се Лянь с таким не то чтобы свыкся, а просто выносил даже не обидные суждения за скобки: бывает, естественно, как морозы после оттепели или косточки в рыбе — его и Сань Лана они не касаются. Но с мамой всё совсем иначе: оно и понятно, ведь кто-то мог считать, что с её сыновьями что-то не так, а значит, это нужно исправить, пока вежливость и ненавистнические принципы окончательно не столкнутся. Погодите, а когда прекратились уведомления, точно ли после делёжки наследства или?.. — Ой, а помнишь, я же, язык без костей, не удержалась, когда ты нас знакомил, и ляпнула, мол, вот бы не увели такого ненаглядного. Вот же он язык проглотил! А потом — ну смешной он у тебя, конечно — так серьёзно за сердце схватился — просто рыцарь в доспехах! — и говорит, что приложит все усилия, сделает всё возможное и невозможное, лишь бы ты был счастлив и без него, и ещё больше, но как ты разрешишь, если захочешь, с ним. Нет, ну вот и в кого он такая бестолочь! — «Точно сам по себе», — подумал Се Лянь, не прерывая маминого потока. — А как со второй моей подсказки догадался, что это я про него, что, мол, такого, как он, красавца, с руками и ногами оторвут, так весь красный… Смущался бедный, так ещё и пыхтит, ощетинился, как воробушек, запинается, что никто его не уведёт, и какой ты у меня замечательный-размечательный... Будто я и без него не знаю! — Эту историю, которой Се Лянь и так был свидетелем от начала и до конца, он слышал, минимум, сто раз, возможно, в абсолютно тех же выражениях. — Ну всё-всё, давай, хватит тебе на старческие сопли смотреть. Развела тут мелодраму, всё-всё…       Мама начала отстраняться, но на этот раз Се Лянь, крепко удерживая в ладони коробку и раскраску, этого не позволил. — Спасибо, что приехала. Я очень рад тебе, ты знаешь. — Она снова вырывалась, нечленораздельно бухтя в плечо, что Се Лянь говорит глупости и за такие мелочи не благодарят. Он чмокнул её в щеку и отпустил, раз так ей было спокойнее. — И… может быть, ты осядешь тут? Мы подыщем тебе квартиру по близости. Правда, для Сань Лана ты тоже семья. — Мама отмахнулась, слегка неровно посмеиваясь. — Зря ты, у Сань Лана отлично получается выбивать лучшие арендные платы. Если хочешь… — «Можешь и дальше переезжать с места на место, как только начнёшь воспринимать новый “угол” как дом, которого у тебя не может быть, раз нет папы», — могло быть озвучено, но не Се Лянем. В целом, как и то, что он бы вряд ли позволил ей и в этой квартире самой наскребать на аренду. — …но… если, конечно, хочешь. Мы всегда тебе рады. — Я… — Ты подумаешь, ладно? — успел раньше Се Лянь.       Ему только кивнули, побыстрее заталкивая в такси: — Передавай мужу привет!       С водителя в анекдотичной фуражке, больше подходящей пилотам, спала вежливая и угождающая улыбка, его лицо вытянулось и как будто готовилось отплюнуться, когда Се Лянь наклонился и поздоровался с ним. Возможно, он сформировал о своём пассажире не самое хорошее мнение, раз женщина открывала ему дверь, всучивая ещё и какой-то пакет, перед тем, как они наконец тронулись.       В пакете — более аккуратный, не поломавшийся, но менее сладкий меренговый рулет, который на курсах приготовила мама. Се Лянь лишь облокотился на окно, машинально следя за проносящимися фонарными столбами, и улыбнулся, не став перезванивать и отчитывать, как и вспоминать, что он совершенно пропустил мимо ушей, что у неё скоро поезд и надо бы проводить. Почему-то он уверен, что это есть кому делать. Главное, не забыть передать привет.       Два раза в день садиться в такси для него казалось недопустимым расточительством, особенно в явно не экономный сегмент. Но, может быть, и стоило просто плыть по течению? И иногда позволять себе больше, чем он заслужи…       Встрепенувшись, Се Лянь проверил, что все его подарки рядом: ничего не потерялось и не выпало. Он аккуратно сложил их в один бумажный пакет, но передумал, перекладывая коробочку с печатями в глубокий нагрудный карман.       Поездка будет довольно скучной, тем более он впопыхах утренних сборов забыл наушники, обрекая себя на не перебиваемые ничем мысли. Так что ему оставалось только бездумно перетаскивать иконки приложений на главном экране и чистить галерею от канцелярской будничной волокиты, раз и проверять отчёт прикреплённого к нему стажёра Сань Лан чуть ли не с боем ему запретил.       На самом деле у него не было оснований не верить маме, что папа чего-то хотел и просто, как в фильмах, не успел подозвать на «смертном одре» своей VIP-палаты онкологического центра. Просто… он действительно видел его таким? Не просто неразумным, избалованным «вседозволенностью» ребёнком?       Да и вообще хоть что-то умеющим в своей жизни делать, ведь по обычным словам, что выбранный путь ненадёжный, что нужно будет приложить столько усилий, чтобы чего-то достигнуть с низов — такого не скажешь, или?..       Выбранный им в семнадцать лет путь действительно был непрактичным с папиной точки зрения: связываться с искусством, с творцами, с культурным наследием — довольно бессмысленное в плане быстрых и надёжных денег предприятие. Ещё и обрекающее крутиться в сфере с — папа никогда не говорил открыто, но не нужно большого ума, чтобы догадаться — частью его партнёров из строительной сферы, чтобы не оказаться в какой-то момент с залитыми бетоном лёгкими в фундаменте очередной новостройки, против водружения которой ты и выступал.       Наверное, в какой-то степени, если бы с карьерой всё сложилось — а оно и складывалось до определённого времени, — всё было бы иначе. А не так, как сейчас, когда Се Лянь, перепробовавший уйму профессий, иногда представлялся сам себе каким-то странным мультифункциональным приспособлением, как вафельница с насадками для гриля или поднимающимся отсеком для вертела. Много чего умеющим, многому научившимся, но таким же бессмысленным. Не один расскажет друзьям, перешлёт ссылку на товар в общие чаты, рассказывая, до чего дошла техника, но мало кто купит, потому что никому не нужно и легко можно обойтись без непонятно зачем существующего недоразумения. И все его культуроведческие знания, прошлые мечты и желания чему-то научиться — всего лишь новые насадки для пылящейся на складе вафельницы. Не больше ни меньше.       «Защитник красоты» и «Хуа Се Лянь» слились в один поток в его голове, но вылезло уведомление, перекрывая крайне важные, готовящиеся к удалению выделенные фотографии отчётов: Гэгэ, точно всё хорошо? Ничего не болит?       Как-то поздно он спохватился. Се Лянь машинально набрал сообщение, почти не задумываясь:

Нет-нет, что ты, пустяки

      Он хотел было спросить, когда с ним связалась мама, и почему они от него всё скрывали… Ох, чёрт, он же совершенно забыл пристегнуться! Быстро исправив ошибку, Се Лянь услышал раздражённый злой смешок с переднего сидения. Пожалуйста, в следующий раз… не забудь одеться.... Меня только что отругали…       Все эти действия вынудили его отлепиться от экрана, и он краем глаза заметил, что за окном совершенно незнакомый ему район, судя по обилию серого цвета и неопознанным рекламным билбордам, далеко от центра. — Простите, а куда мы едем?.. — Се Лянь попытался прочесть хоть что-то, заглядывая водителю в глаза через стекло заднего вида, но наткнулся лишь на нахмуренные брови. Водитель отвернул от себя зеркало, и Се Лянь увидел только свои горящие щёки: он всё-таки догадался, о чём говорил муж, и сразу стушевался. — Почти приехали, молодой человек, — сказал он, неохотно выдавливая слова, — тут дорога получше, поэтому едем в объезд.       Слишком длинный получается объезд. Таксист, видимо, не очень был настроен на беседы. Вызывал машину не он, вряд ли мама, оставалось только:

Сань Лан, куда ты меня везёшь?

Между прочим, гэгэ уже второй раз напоминает, что не рядом А я и так с этим отлично справляюсь! Очень сложно забыть ТАКОЕ И уж точно никуда не везу! Хотя мог бы!

Хочешь сказать, что

я сел в такси, которое точно

не вызывал, но которое точно

приехало за мной,

еду непонятно куда,

о чем ты — якобы — не в курсе,

и ты не волнуешься?

Или ты всё-таки за чем-то стоишь?

Не ври мне, пожалуйста

н е о т в л е к а й с я Меня нет, молчу Грустно работаю Представляю, что за окном дождь, и горько плачу в глубине души Серьёзно, просто умываюсь слезами Весь сопливый и красный А может и не в душе       Незамысловатое «дурачок» всё-таки слетело у мягко посмеивающегося Се Ляня. Машина резко затормозила, заезжая на бордюр передним колесом, так что он чуть не ударился носом о переднее сидение, но не позволил подаркам упасть. — Выметайтесь, приехали. — Эм… — Не то чтобы он ждал, но, кажется, в такси такого уровня принято открывать дверь пассажирам. Но он лишь лучезарно улыбнулся, ничему не удивляясь. — Спасибо за поездку! Вы принимаете чаевые картой?... Я же правильно понял, что вам уже заплатили?.. — Обернувшись, чтобы ещё раз проверить, что он ничего не забыл, Се Лянь заметил крошки на сиденье и отчётливый след от крема, по-видимому, отпечатавшийся от его джинсов. Он тут же стал вытирать сидение рукавом, пытаясь хоть как-то исправить ситуацию. — Ой, простите, пожалуйста, я сейчас же всё уберу. Тут совсем немного!       Водитель развернулся, многозначительно обводя холодным взглядом только расползающееся пятно и даже с неприязнью игнорируя пассажира. — Не утруждайся, всё равно после твоей дырявой задницы мыть всю машину. — Се Лянь застыл, и всё его дружелюбие окончательно ухнуло вниз, сколько бы он ни напоминал себе, что слышал вещи и похуже. Хуа Чэн его разнежил. — Ну? Поторапливайся. Не заставляй нормальных клиентов ждать из-за тебя.       Так он и сделал, тупо утыкаясь в телефон в непонятном для себя районе с блеклым торговым центром и вдыхая выхлопные газы. И так натворил дел, так ещё и не ответил Сань Лану на его поддразнивания. Хотя настроения уже не было никакого.

Прости, что не ответил,

просто немного

повздорили с таксистом

Совсем не понимаю,

почему он так взъелся

А, о…

Ох, понятно, он, видимо,

понял, что у меня есть муж

И… не думаю, что его

это сильно обрадовало

      Как-то неуютно и неловко отвечать на различные милые сообщения жалобами, как и вообще вынуждать Сань Лана волноваться: он не сахарный и уж точно не капризный ребёнок, за которым надо ходить по пятам. Поэтому Се Лянь написал первое, что пришло в голову:

Ничего, зато я каждый день

радуюсь нашему браку <3

Я тоже каждый день радуюсь, что гэгэ со мной Что этот мудак сделал? Он приставал или?..

Да, ничего особенного,

не бери в голову!

Гэгэ. я просто интересуюсь

Всё в порядке, честно! Такое

случается периодически,

не страшно, я уже привык

      Ох, зря он написал последнее, и Се Лянь хотел было уже сказать, что совсем не это имел в виду или что это вообще относилось к другому… Но на плечо легла рука, что почти насильно его развернула.       Перед ним стоял Му Цин со своим привычно непроницаемо недовольным лицом, но в этот раз явно без грамма «незаметного» свежего макияжа без макияжа. Спустя какое-то время, пока Се Лянь пребывал в прострации и непонимании, что происходит, он пощёлкал пальцами у носа, хоть так приводя друга в чувство. — Эй, приём-приём. Привет, что за выражение? Когда садился в такси, которое отвезло тебя на конец города, в безлюдное место, ты ожидал увидеть тут своего маньяка? — Он похлопал Се Ляня по спине, и это самое близко похожее на объятья действие, что было в его арсенале. — Обойдёшься. Сейчас тут только я.       «Объятья» как начались, так и закончились, и Му Цин, не убеждаясь, что за ним идут, то засовывая руки в карманы, то сцепляя их за спиной, словно не решив, как он будет выглядеть более убедительно в позе «он не со мной», зашагал ко входу безлюдного — наверное, из-за буднего дня — здания.       Но главное, вид Му Цина был… необычным. По его, даже на школьную физкультуру или благотворительные акции по сбору мусора, на которые его затаскивал Се Лянь, одевавшегося с иголочки, меркам. Простая облегающая чёрная майка без рукавов, мягкие «неприличные» кеды с тонкой подошвой, спортивная сумка на плече, никаких, даже минималистичных украшений, и… карго-штаны. Се Лянь в принципе не знал, что у него есть такая одежда и не мог представить ситуации, когда Му Цин, не фыркая на безвкусицу, мог бы её купить. Ах, и его лелеемое сокровище в виде густой копны волос в хвосте затянуто в тугой пучок на макушке.       Всё-таки не слыша шагов позади, Му Цин резко развернулся, расставляя руки: — Бу, страшно? — Его руки на боках, оттопыренная, притопывающая нога — что-то из детских игр, когда игрок долго бездействует, и персонаж с плавающим «Z-z-z» над головой скучает и привлекает внимание. — Ты что, язык проглотил? — Му Цин!       И, конечно, его удивление, да и округлившийся рот, прикрытый ладонью — абсолютно притворные. — Да ну! Удивлён, что ты ещё помнишь, как меня зовут. — Что ты! Я… просто не ожидал! — Се Лянь быстро засеменил за ним, уже по-человечески обнимая отворачивающегося и выбирающегося из рук Му Цина. — Так рад тебя видеть! Но как же… как же то свидание? И что это… почему ты? — Бл… поверить не могу, что он не шутил, и ты повёлся. Ладно, пошли. — Вероятно, его злила вся эта ситуация, весь этот мир и то, что кто угодно мог оказаться рядом и увидеть его в таком позорном образе. По поводу последнего у Се Ляня точно были вопросы, поэтому Му Цин отрезал, продвигаясь вглубь бедненького торгового центра, брезгливо лавируя между островками с чехлами с мультяшками и прочей «дрянью»: — Весь инструктаж потом.       Если мама и Му Цин вместе — часть какой-то концепции, и в случае с мамой, он не угадал, у Се Ляня не было ни малейшей идеи, куда его мог привезти друг. Разве что где-то здесь в подвале окажется «тир» — на самом деле отмывающая деньги организация, в которой реально можно было бы кого-то застрелить, как свидетеля своего модного провала. Се Лянь хихикнул неправдоподобной версии, покорно следуя за Му Цином, на что он лишь едва повернул голову и цокнул. — Му Цин, а зачем мы здесь? — А ты угадай или лучше сам мне расскажи, — пренебрежительно фыркнул он, почти сталкиваясь с толпой школьников, бегущих к эскалатору на фудкорт. — Потому что у меня нет, блядь, ни единого объяснения, почему я на это согласился.       Се Лянь прибавил шагу, чтобы не отставать и поравняться. Му Цин обвёл его взглядом и закатил глаза. — Ты… хех, ты собираешься целиком и насильно обновить мне весь гардероб? — Кстати, отличная идея, было бы неплохо. Се Лянь, ты выглядишь, как молодящийся сорокалетний мужик, забирающий ребёнка на выходные у бывшей жены, чтобы органы опеки не заподозрили твою неблагонадёжность. Даже твой «благоверный» и то одевается поприличнее. — Какой-то слишком точный и яркий образ для обычного — да? — «кэжуала». По крайней мере, Сань Лан говорил, что это «кэжуал» и «новая городская классика», что добавляло уверенности и не вынуждало отряхнуться или прикрыться от слов друга. Когда они подошли к концу торговых рядов, где обычно в подобных местах располагаются автоматы, баскетбольные кольца по жетонам и те странные игры, где надо бить курицу молотком по голове, Му Цин остановился и достал из внутреннего кармана сумки влажную салфетку и, даже не спрашивая, стал оттирать кремовое пятно с рукава рубашки. — Тц, ты не мог бы хотя бы сделать одолжение и одеваться в чистое? — Ой, просто мы с мамой… — Он потянулся сконфуженно почесать затылок, чуть не ударяя друга локтем. — Прибереги оправдания для — Се Лянь, середина дня, ты с явными засосами и весь в белых пятнах, о чём ты вообще думаешь? — своего муженька. Ещё и в волосах что-то склизкое, как ты только умудряешься… — Вероятно, это часть инцидента с миксером, который не стоило включать вне чаши. Но причинно-следственные связи — последнее, о чём Се Лянь думал, отскакивая — с оттянутой Му Цином прядью, из-за чего он тихо ойкнул — в сторону. Се Лянь никак не был готов к продолжению тех положенных мамой утренних издевательств! Почему всех это так волнует! Да и нормально он выглядел! — Шучу, ничего такого я не подумал, сдалось мне ещё. — Он указал на дверь, будто не желая открывать её первым, выглядя как прислуга. — Всё, мы пришли.       На входе как будто именно их ждала из ниоткуда возникшая девушка-хостес в покосившемся шлеме с поднятым забралом, из которого торчало пушистое и лохматое нечто, когда-то бывшее жиденькой косичкой. Се Лянь мельком посмотрел на Му Цина и, как и ожидалось, на его подрагивающее веко. — Здравствуйте! Вы бронировали? — К сожалению, да. — Друг фривольно облокотился на стойку, словно соблаговолил хоть в чём-то услужить. Или всем видом показывал, что его тут должны развлекать. Се Лянь извинительно и тихо примостился рядом, здороваясь и поправляя смахнутые визитки на столешнице. — Здравствуйте. На имя Се Лянь или Му Цин. — Секундочку. — Пока девушка печатала в своём компьютере, у Се Ляня появилось немного времени, чтобы оглядеться. Но это не дало ему хоть каких-то подсказок, потому что всё вокруг было заполонено реалистичными модельками самолётов, высоким стендом с какой-то формой и золотым бейджем какому-то местечковому герою за стеклом и плакатами с изображениями безоблачного неба, земли с высоты птичьего полёта и парашютистов. Его хотели сбросить с самолёта без парашюта? — Есть запись на «Хуа Се Ляня», это вы? — Да чтоб его… — Му Цин тыкнул в, как кстати, рядом стоящего друга. Но больше это походило на то, что он просто хотел, чтобы Се Лянь перестал так пялиться и вертеть головой, как дикий ребёнок. Ещё бы за рукав одёрнул. — Это вот он, я тут за компанию и не имею к «Хуа» никакого отношения. Просто бронировал вот его «ухажёр». — Добро пожаловать! — Непроницаемое выражение Му Цина явно передавало: «В этом я очень сомневаюсь». Се Лянь не удержался и ткнул его локтем под стойкой, чтобы девушка не видела. — Вы как раз вовремя! Прошу, раздевалки по ту сторону… — Нет нужды. — Один толчок спесь не выбил бы, и Му Цин, натягивая давно сросшуюся маску недоверия к любой не его идее или указанию, что ему делать, поправил выбившиеся пряди, прилизывая их назад. Это он хозяин положения, а не кто-то другой. — Думаю, наш именник сойдёт с ума, когда наконец догадается, какой его ждёт сюрприз. — Ой! Как странно, нам ничего не передавали… — Се Лянь толкнул ухмыляющегося своему мелкому предательству друга ещё раз. Но ответный вздёрнутый подборок явно показывал, что мстили именно ему. — Ах, господин Хуа Се, поздравляю! Тогда не будем терять ни минуты, проведу вам инструктаж! Но сначала всё-таки раздевалка: держите, это ваши комбинезоны. Остальное уже у тренажёров.       То, что сказал Му Цин, что ему не будет терпеться, как только поймёт, где оказался — чистейшая правда.       Потому что. Это. Чёртова. Аэротруба.       Нет, кроме Се Ляня никто не понимает до конца, насколько грандиозное событие происходило. Это сдвиг тектонических плит, солнечное затмение и то, что не смели пророчить племена Майя.       Му Цин. Му Цин привёл его полетать. Се Лянь еле сдерживался, чтобы не ляпнуть, что они пришли «развеяться», потому что праздничная дружеская готовность к подвигам вряд ли включала терпение глупых каламбуров. Но он обязательно запомнит эту шутку для Сань Лана.       Ещё раз, Му Цин привёл сюда в качестве подарка. Му Цин, который с большой вероятностью боится высоты, пренебрежительно относится к высоким этажам и вообще экспериментам над собой. А ещё, кажется, к стремянкам.       Как и вообще терпеть не может «пробовать новое», что доходило до смешного затыкания ушей руками, когда за одной посиделкой с гостями Се Лянь пытался объяснить всем правила настолки. Потому что он не любит показывать себя не идеального, не любит задавать вопросов, если что-то не понял, как и вообще что-то не понимать, презирает необходимость зависеть от кого-то и не быть мастером любого дела, за которое взялся секунду назад.       В каком-то смысле они противоположности, действующие одинаково. Если Се Лянь не против полезть на амбразуру ради нового опыта и ярких ощущений и просто не делает этого по массе своих причин, но чаще даже не задаваясь вопросом, Му Цин — из тех, кто дожидается в штабе и, пока никто не видит, отрабатывает свободное падение, лёжа животом на скейте.       Почему-то что-то в его голове продолжило саркастичным голосом Сань Лана: «И трахается только в миссионерской».       Но почему тогда Се Лянь даже не подумал сюда сходить, довольно активно досматривая до конца подсунутую таргетированной рекламой идею? Не думал же он, что, например, и в первую очередь, Сань Лан отказался бы? Или стоило бы признаться, что он из тех людей, которые просто бесконечно позволяют своей выкладке избранных ссылок и страниц виснущего браузера, потому что рука не поднималась закрыть «ненужное», пухнуть в ожидании лучшего момента? Наравне с видеоуроком по плетению кресел, что хорошо бы смотрелись на террасе, или, что неожиданно, онлайн-магазином художественных материалов на непопулярной, засунутой в подвал сайта странице со скорняжными инструментами. Или с сайтом туристического агентства с зимними путёвками на подлёдную рыбалку, только ради шутки: «Удача — это дело наживное».       Так что аэротруба — правда последнее, что Се Лянь мог ожидать. Даже после преднамеренного убийства за, возможно, разбитое в подростковом возрасте сердце или акции по его вызволению с какого-то горного хребта — вообще в другой стороне от нужного места, — когда Се Лянь вызвался помогать спасательному поисковому отряду, а в итоге потерялся сам.       Всё это невозможное и, надо признаться, невероятно приятное и льстящее, потому что делалось исключительно для него, вынуждало Се Ляня только счастливо закусывать щёки, пряча лицо, и помалкивать, запрыгивая в штаны комбинезона — перед этим пропустив выразительной вздох ужаса перед его голыми ногами — и вешая за крепление шлем на шею. Чтобы ни в коем случае не спугнуть.       И его настроение ничуть не сбило неожиданное сообщение с незнакомого номера, которое он диагонально прочитал, останавливаясь в проходе в ожидании всё никак не собравшегося — в плане одежды или с храбростью — Му Цина. Здравствуйте, я подвозил вас сегодня и хотел бы извиниться за своё неподобающее, вопиюще непристойное поведение. Это было абсолютно недопустимо и непрофессионально с моей стороны. Я ни в коем случае не должен был говорить те вещи, что говорил, и искренне раскаиваюсь в содеянном. На самом деле вы производите впечатление доброго и взвешенного человека, поэтому я бы осмелился попросить вас о кое-чем. Пожалуйста, отзовите претензию, просто я могу лишиться работы. Хотя, конечно, теперь я не уверен, что мне действительно есть место в сфере работы с людьми после случившегося. Но всё же, ещё раз прошу принять мои искренние извинения за то, что оскорбил вас. Уверяю, этого больше никогда и ни с кем не повторится.       После недолгого — всё же затянувшегося, потому что девушка должна была убедиться, что Се Лянь действительно слушал, а не просто так истошно кивал — инструктажа, как нужно держаться на потоке воздуха, что означают специальные жесты, побуждающие сгруппироваться, расслабить мышцы, выпрямить или согнуть ноги, им нужно было вставить в уши беруши. Но перед этим Му Цин склонился к нему, чтобы прошептать на ухо: — Скажу тебе по секрету: это не центр для каких-то детей, тут отрабатывают техники настоящие парашютисты. — Есть подозрения, что так он хотел напугать, чтобы не бояться в одиночку или друг передумал, но в итоге только подхлестнул предвкушение перетаптывающегося на месте Се Ляня с развязанными шнурками, на что, а как иначе, тоже пришлось указать Му Цину. На секунду тот походил на оленя, ослеплённого огнём фар или просто блеском в глазах Се Ляня. Пытаясь скрыть своё довольство, что вообще-то тоже приложил руку к досугу, он без интереса прокомментировал: — Без понятия, как Хуа Чэн его нашёл. Кстати, этого я тоже не говорил.       Се Лянь и не запомнил бы, потому что забудешь что угодно от собственного имени до чего угодно — этого тоже он не придумал, — когда первая струя воздуха ударила в пятки. По инструкции нужно было просто довериться непривычно лёгкому телу, отпустить себя и «вспарить», ложась прямо на воздух.       Так он и сделал, быстро схватившись за руки с Му Цином, изломившим брови и точно не ожидавшим подобного проявления радости и сопричастности, вероятно, надеясь просто стоять где-то в уголочке в мечтах побыстрее снять этот дурацкий костюм, в котором он выглядел как уборщик на космической станции. И они полетели, подбадриваемые — что, наверное, на самом деле нужно было только Му Цину — большими пальцами вверх от стоящей в уголке и страхующей инструкторши.       Что невероятно расстроило Се Ляня, обычное время сеанса в таких центрах — всего десять минут, за которые он точно! никак бы не успел! распробовать все ощущения, на которые в момент подсел. Поэтому он стремился забрать от этого опыта всё, мысленно давая себе тысячу обещаний, что обязательно вернётся сюда ещё, возможно, немного поднатореет, если будет ходить чаще, что Сань Лан до невероятного умориторительно будет смотреться со своими длиннющими ногами в этом стакане, как он будет его страховать и по первой учить просто держаться, а потом и трюки…       Ах, о, трюки! Он точно видел такое на видео! Вспомнив о них, в один момент Се Лянь отпустил руки, чтобы сложить ладони в умоляющем жесте. Но за него тут же снова схватились, потянув на себя и нахмурив брови, что едва ли было отчётливо видно за пластиком шлема и забрала.       Се Лянь примирительно, не долго думая над тем, что это вообще значило, обнял запястье друга сам, вынуждая ослабить хватку Му Цина, пока другой рукой пытался объяснить свой «план», от которого Му Цин хмурился ещё сильнее.       Возможно, потому что Се Лянь, забывшись, ещё и кричал, что, конечно, никто не слышал.       Но спустя ещё несколько крепких хваток пальцами и, надо признаться, довольно милой попытки обняться в имитации свободного падения, он сдался и, как Се Лянь и просил, перелетел в другую часть стакана, послушно отвлекая инструкторшу, чтобы друг мог вдоволь и без надзора попробовать сделать бочку.       Потом ласточку… Двойной кувырок в воздухе, отскок с переворотом, ещё что-то, у чего не было названия, пускай и выглядело довольно грациозно и нелепо одновременно…       Спустя, к сожалению Му Цина, не один, не два и не три захода друг обнаружил себя — опять-таки, к сожалению — потным насквозь, с гнездом на голове и повисшим на плече и канючащим Се Лянем.       Это безумное тяжёлое бремя, по ощущениям, его приходилось ещё и волочить. — А-Цин, А-Цин! — С каких пор Се Лянь стал его так называть? — Ну пожа-а-алуйста, пойдём ещё раз! — Почему ты не можешь сходить сам? Прекрати, тебе не пять лет. Неужто тебе так нравится моя компания? — Небеса, он сказал наугад и очевидно иронично, поэтому совершенно неподдельные быстрые кивки Се Ляня — если так продолжалось бы, у него отвалилась бы голова, словно она была на пружинке — выбивали из колеи. Му Цин не уверен, что именно он сейчас имел честь видеть на лице друга, но что-то подсказывало: это «моська». — Если ты сейчас думаешь, что вот твой «ненаглядный Сань Ла-а-ан» обязательно повёл бы тебя ещё раз, я тебя ударю.       Видимо, восприняв угрозу как условие, Се Лянь перебежал, останавливаясь перед ним, и подставил щёку, всё так же блаженно и выпрашивающе лыбясь.       Му Цин цокнул и закатил глаза, закидывая не сползающую с плеча сумку повыше: — Ты неисправим. — Только не говори, что тебе не понравилось! — В понимании Му Цина, он просто болтался в воздухе, как лист на ветру, вряд ли это так уж подходило под категорию «нравится». Он, как и начиналась эта встреча, бесцельно пошёл вперёд, не оглядываясь. И, конечно же, Се Лянь тут же его нагнал. — Я видел! Точно, своими глазами видел! Под конец, у тебя стало получаться! Не отвертишься от меня! — Как только ему удавалось перекрикивать заложенность в ушах. — Пойдём, ну пойдё-ё-ём.       Легче было действительно не замечать, и даже Се Лянь это понимал, что совершенно ему не мешало обиженно дуть губы. У Му Цина же было такое выражение, будто единственное, чего он хочет, это чтобы его оставили в покое. В общем, недалеко от правды.       Хотя всё-таки Се Лянь не первый день его знает и легко мог расшифровать, что это скорее: «Оставь меня, иначе я поступлю глупо или скажу какую-то слащавую дурость», потому что Се Лянь уверен на всю тысячу процентов, Му Цину тоже понравилось, просто удобнее и привычнее строить из себя «буку».       И особенно то, что Се Лянь так раскрепостился именно в его компании. Что сейчас, после их небольшого приключения, полностью развязывало ему руки, то и дело ломая дружескую мину слышным на весь шумный этаж торгового центра нытьём: «Ну, А-Ци-и-ин, что тебе сто-о-оит!»       Но если бы он действительно умел залезать Му Цину в голову и слышать мысли, кто его знает, как бы он отреагировал. Вероятно, просто бы смутился, перевёл всё в шутку или прикинулся дурачком.       Му Цин думал: хорошо, что он когда-то давно ничего глупого себе не позволил. Как в предсказуемых школьных мелодрамах с фигуристыми не по годам чирлидершами, тупыми качками и влюблённым очкариком, не прижал его к стенке, перебивая недоумение даже не поцелуем, а просто неумелым стуком зубов, и не признался. Хотя в его случае скорее сознался или покаялся.       Стоило увериться, что он бы просто… не вывез. Безотносительно, правдивы ли были тогда его чувства или он просто цеплялся за первое попавшееся хорошее отношение, желая подойти поближе и раскусить в Се Ляне что-то нелицеприятное на свой счёт.       Он просто бы не справился с таким Се Лянем, осчастливленным какой-то ерундой, зацикливавшимся на том, что ему действительно по душе, щебечущим под ухом и строящим грандиозные планы, от которых будет неловко чесать переносицу уже через полчаса.       Но всё же именно таким, а не постоянно строящим из себя что-то сдержанное и, как он считает, «правильное», постоянно бьющее себя по рукам за любой выход за границы, Му Цин и хотел видеть его чаще, на постоянной основе. Потому что это его близкий Се Лянь, а не «Се Лянь», когда-то всерьёз грозивший отбить ему печень, если тот ещё раз приблизится.       И Му Цин бы не смог делать его счастливым «всегда», чего друг, безусловно, заслуживал, и что мог только этот раздражающий, наглый…       Пусть и несколько раздражало. Особенно то, кто именно помог Се Ляню стать таким и полностью раскрыться и вылезти и своих углов самобичевания.       Спустя небольшое время молчания, Се Лянь, кажется, оставил мысль «прямо сейчас поселиться в этом центре», но всё ещё вешался, переплетая руки в локтях от переизбытка эмоций и адреналина. Когда же он начал и ластиться и потираться щекой, припоминая, как «вау, круто» им было буквально несколько минут назад и какой друг «умничка-разумничка», Му Цин мягко его отстранил: — Всё-всё, эм… Может быть, как-нибудь потом. — И да, Се Лянь благодарно просиял, выуживая телефон, открывая приложение календаря с позой «Мы решим это здесь и сейчас, и ты не отвертишься». — Эй-эй, полегче, посмотрим. По ситуации.       Се Лянь недоверчиво сощурился, будто он чёртов сыщик.       Нет, правда, именно Му Цин не видел его таким со своих пятнадцати. Но в то же время его собственная грубость в личном общении и селяневская наивность и эксцентричность — одно и то же проявление доверия. И нужно быть идиотом, чтобы это пресекать. — Ты обещаешь? — Посмотрим. Можно уже оставить эту тему и дать мне, пожалуйста, минуточку внимания, у меня не всё на сегодня, а тебе уже пора. — Опять это «пора», как только Се Лянь разогнался! Му Цин выудил из спортивной сумки коробку, аккуратно упакованную в чёрную бумагу с такой же чёрной, поблёскивающей синим, гипюрной лентой и всунул её Се Ляню, не смотря в глаза. — В общем… это тебе. Я помню, что твой хахаль весь исплакался, что ты не любишь подарки. Но, будь добр, потерпи уж как-нибудь. Тем более уверен, тебе понравится, раз это касается и твоего Хуа Чэна. — Ох, спасибо, правда не стоило… Мне было бы достаточно простой открытки…       В какой-то степени это прорыв, раз что-то ему было нужно, но друг замахал рукой, чтобы Се Лянь уже прекратил свои вежливые бредни. Поэтому он просто потянул за ленточку, неосознанно сжимая ручку пакета с другими подарками покрепче, и концентрировал осязание на груди, чтобы проверить, не выпали ли где-то печати. Как только верхний слой обёртки поддался, завиднелась другая коробка с чем-то из посуды.       Стало не совсем удобно, тем более вещь подозрительно тяжёлая, и, не придумав ничего лучше, Се Лянь присел на корточки, чтобы распаковывать дальше. Опять же под неодобрительный, но всё же принимающий вздох сверху.       Что ж, это правда посуда: в коробке лежала продолговатая белая чугунная кастрюлька с толстыми стенками и массивными ручками. Из странного: совсем не та модель, что изображена на упаковке… эм… как же это называется… Ну, что-то явно из того, что мог подарить Му Цин: с виду учтивое и участливое, а внутри — насмешливое. — Ты даришь мне, эм… утятницу? — Так же «почтенно» и с дежурной улыбкой «мне всё понравилось», выученной ещё в детстве, Се Лянь закрыл коробку ровно по краям перфорации, отодвигая её к остальным подаркам. — Я правда тронут. Это так мило с твоей стороны — всё-таки признать, что я могу приближаться к кухне… — Тц, переверни крышку. Ты совершенно неискренний.       И вот тут друг наконец увидел то, что ожидал — абсолютно отсутствующее лицо с тенью замедленных мыслительных процессов. А всему виной маленькая статуэтка двух уток мандаринок на набалдашнике ручки.       Он всё-таки не удержался и закрасил маркером одной утке глаз с двумя тонкими полосочками повязки. — Му Цин, это же значит именно то, что я подумал или… — Его перебил протяжный, воистину разбойничий свист. Они с Му Цином обернулись, видя идущего вдалеке, машущего и вытирающего пальцы другой руки о джинсовку… — Фэн Синь!       Судя по скрещенным на груди рукам, Му Цин и не собирался никак комментировать свой подарок. Но не только поэтому он не удержался: — Ну, конечно, его-то ты рад видеть. — Не обижайся, просто тебе я удивился! — Се Лянь вскочил, сгребая в кучу свои сокровища и за запястье утаскивая Му Цина навстречу Фэн Синю. Он бы и переплёлся пальцами, не сильно ограничивая этот жест с близкими, но в конце концов… Он не первый день его знает и особенно то, что Му Цин отчаянно пытается скрывать ещё со своего подросткового возраста. — И, конечно, тебе я тоже рад! — Тоже. — Он весьма доходчиво изобразил в воздухе кавычки, пока его подошва выразительно скрипела от того, как сильно Се Лянь тянул. — Да-да, я понял, это же так неожиданно, что я захотел поздравить тебя с днём рождения. Не утруждайся, это у вас тут «особая и давняя душевная связь». Я тут так, развлекаю тебя для фона. — Какая же ты злыдня! — Когда вспыхнувший, как спичка, Се Лянь топнул ногой, Му Цину в очередной раз за день хотелось проверить его зрачки. — Я просто подумал: если ты тут, значит, и Фэн Синь тоже будет!       И в этом определённо больше смысла и для самого друга.       Оставляя застывшего Му Цина так и стоять столбом, Се Лянь прибавил дёру, чтобы чуть не сбить с ног не ожидавшего таких тёплых объятий в приветствие Фэн Синя. — Воу-воу, полегче. — Через плечо он махнул в сторону Му Цина, здороваясь и с ним. Но Се Ляня не очень-то волновало, что он, не удерживаясь, привлекал так много внимания своей искренней радостью, что они тут вместе, «как в старые-добрые», беззаботные времена. — Иначе мне придётся отругать Му Цина, что он давал тебе сладкое. — Не удивляйся, мы просто немного полетали в этой штуке, вот он и перевозбудился, — самодовольно усмехнулся он. — Теперь твоя очередь мучиться и укладывать его на дневной сон.       И кто ещё похож на разведённого папашу, родитель номер один и родитель номер два! Они снова начали его подкалывать, как в старшей школе!       А он-то думал, что уже на всю жизнь отмучился, наслушавшись причитаний, как он легко одет для осени, что надо носить запасные ручки, не забывать про перчатки и что не стоит доверять никому в интернете… — Да? — прозвучало как-то «необычно» для этих двоих. Между ними что-то происходило, будто они общались на незнакомом Се Ляню, слишком мирном языке с каким-то новым, неявным оттенком. И ещё Фэн Синь, вдоволь раскатисто насмеявшись и отпустив Се Ляня, изобразил на себе вот ту самую, недоступную ему раньше двусмысленную улыбочку, презрительно — да? Откуда он только понабрался — обводя взглядом Му Цина. — В целом, не удивительно. Кто бы не перевозбудился в компании тебя в такой-то маечке.       Та-а-ак.       Се Лянь исключительно на голом любопытстве удержал голову и руки на месте, хотя безумно хотелось тыкать их в носы: «Это то, что я думаю?!», особенно в побледневшего Му Цина. Как и каким-то чудом не озвучил первую мысль, что совместным — что на самом деле бывало часто, если так подумать — подарком для него будет их долгожданный поцелуй. А всё потому что…       Пока рано, надо собрать побольше информации для вечернего обмена новостями с Сань Ланом. Чёрт, муж был прав во всём, а они столько спорили!       Что ещё страннее Му Цин — теперь уже покрасневший! — ничего не сделал, кроме легкого подзатыльника, от которого Фэн Синь — что тоже удивительно! — не уворачивался. — Счастливый ты человек, Се Лянь. Тебе-то точно ничего такого не запрещается. — Прежде чем Се Лянь хоть что-то предположил в ответ, Му Цин зашипел, и Фэн Синю пришлось побыстрее сменить тему: — Ну что, дружище, готов? — Мы снова пойдём летать, но уже втроём?! — Не в упрёк Се Ляню, они просто не представляли, какие трюки можно накрутить с этими двумя! У него даже ноги сводило предвкушающей судорогой. Например, сделать лесенку! И сколько новой информации выудить, без свидетелей преграждая Фэн Синю путь металлической дверцей шкафчика! — Ох, нет-нет. — Фэн Синь отмахнулся и сощурился, закатывая рукав джинсовки и обнажая перевязанное эластичным бинтом на мотив спортивной повязки запястье. — Как ты мог забыть своё пламенное желание реванша в аэрохоккее со мной? — Что?! Пф, какой ещё «реванш»? — Наступая на друга, Се Лянь закатал свои рукава. Правда в его случае там был только след от укуса. Но, возможно, это помогало и вдохновляло ещё больше, чем что-либо, купленное в спортивном магазине. Ну, как платок любимой женщины, хранящий дорогой запах, для уходящего на войну солдата, что-то в этом роде, только с аэрохоккеем, софитами поля аттракциона и двумя игривыми пунктирами засосов, сросшихся в форме сердца. — Я никогда тебе не проигрывал!       Его настроения менялись по щелчку пальцев. Но это совсем не удивительно. — Ну-ну, тешь себя сколько угодно, только не плачь. А то без твоего ненаглядного тут некому подтирать твои сопли. Только мужской вызов, ты, я и твои горькие слёзы, когда я надеру твой зад. — Они говорили довольно горячечно и агрессивно, что, вероятно, прохожие могли бы подумать: стоит вызывать охрану. И расправленные плечи и вздёрнутый подбородок, стремящиеся показать своё превосходство в росте, а следовательно для кого-то другого и в силе, только подливали масло в огонь. Се Лянь не уверен, что друг повторил бы всё это дословно, если бы Сань Лан был рядом. — Или ты без практики и с возрастом — кстати, с днём рождения, старик! — растерял не только навыки, но и память? — Фэн Синь. — В ответ Се Лянь склонил голову набок, словно о нём наврали что-то настолько очевидное, что можно лишь усмехнуться недальновидной наивности. — Предупреждаю, ты нарываешься.       Смотря на это с пальцем у виска, красноречиво натягивающим кожу и делающим совсем узким глаз, Му Цин не выдержал: — Ого, да у вас прогресс. Вам уже не по пять лет, а по тринадцать. Давайте уже, поторапливайтесь, а то до вечера будете хорохориться. — Му Цин ушёл вперёд в неизвестную сторону, но почему-то оба, не задаваясь вопросами, последовали за ним, распускающим волосы и перевязывающим их в высокий хвост. По пути Фэн Синь выудил из внутреннего кармана завёрнутый в бумагу сандвич, после первого отказа воющего животом Се Ляня, разламывая его на две части и предлагая ему, на что друг уже мог согласиться. — Кстати, я ставлю на Се Ляня.       Сам Се Лянь чуть не подавился и еле сдержал язык за зубами, чтобы не предположить, что свидание, которое служило отмазкой, всё-таки у них состоится, только страхующим будет он.       А раз Сань Лан был прав, Се Лянь давно готов к этой роли. — Да чтоб тебя!.. — недоговорил Фэн Синь из-за вылетевшей изо рта полосочки капусты.       Возможно, это прозвучит тупо, но Се Лянь точно знает, как попасть на международные соревнования по аэрохоккею. Такие, настоящие, спортивные и профессиональные, на которых можно вписаться в книгу рекордов или подтвердить реально существующий титул мастера. В шутку, а может, и нет, после занятий по ушу они с Фэн Синем довольно часто обсуждали своё будущее в подобном ключе, чтобы их жизнь превратилась в бесконечную субботу и 16:00, в которые их с водителем отправляли «порезвиться».       Пока это не слышал лаоши Мэй, обязательно протаскивающий их за уши по матам тренировочного зала за детские фантазии под, что тоже обязательно, комментарии Му Цина в раздевалке, что он предупреждал и говорил.       Взяв в руку биту для игры — в правильное, отточенное положение, не просто обхватывая всей ладонью «шляпку», а располагая её между двух пальцев, — Се Лянь подумал, насколько действительно давно этого не делал, сколь лёгким бы ни казалось положение кисти. На это же навевали чуть подгорающие щёки от мощности люминесцентных ламп и опасный оскал друга с мощными надбровными дугами, отбрасывающими тень на всё лицо из-за яркого верхнего света.       И получается уже в третий раз за день задался вопросом: собственно, а почему? Это не что-то новое, не что-то, где он по неопытности может облажаться или точно знает, что у него не получится, как бы ни хотелось обратного — нет. Это изведанная, но запылённая территория обязательного успеха — что он сейчас и продемонстрирует — или просто хорошо проведённого времени с отрепетированными, но подзабытыми движениями быстрой реакции или обманных манёвров.       Но Фэн Синь, звучно ударяя битой по полю и прибивая шайбу к поверхности, перебил замечтавшийся полёт мысли, точно как в детстве. И с точно такой же преамбулой вместо уважительного рукопожатия, как и принято в спорте или под присмотром лаоши. — Ну что, готов? Я собираюсь пару десятков раз жёстко тебе засадить.       И Се Лянь, забирающий волосы поудобнее, пропустил бы неожиданный для Фэн Синя подлый удар скоростным рикошетом из-за удивления и разнеженности узнавания, но его руки оказались быстрее, отбивая шайбу так, что она почти вылетела с поля.       С этим ему надо быть аккуратнее: всё-таки он уже выбивал другу, пусть молочный и шатающийся, зуб. Хотя тогда Фэн Синь следующим броском сделал то же самое, и они, тайком от родителей и их праведных возгласов, праздновали своё взросление литровыми молочными коктейлями с мороженым. Се Лянь ещё помнил, что друг выбирал банановое с шоколадной крошкой, и помнил, какими гордыми «реальными» хоккеистами они были.       Если бы летающим между ними искрам было хоть до кого-то дело, Се Лянь с Фэн Синем бы обязательно заметили с каким, словно осязаемым, звуком Му Цин цокнул и плотно прикрыл веки, представляя, что он не здесь или хотя бы не с ними. — Очень самоуверенно для человека с уже подрагивающими коленками. — Видел бы Сань Лан, как после мастерского кульбита Се Лянь лениво облокотился на край стола, держа между двух пальцев вытянутой руки шайбу, как будто рассматривал свои ногти, что интересовало его больше «дрожащего и скоро пресмыкающегося в страхе» соперника. Ещё и с видом скучающего от детских для него забав, вяло и вслепую перекатывал биту из стороны в сторону. Это действительно было на показ, он наслаждался, предвкушал, смаковал превосходное время, которое проведёт с друзьями. И, безусловно, свою победу. — Боюсь представить, как ты будешь стоять, после того, что я собираюсь с тобой сделать.       Му Цин всё-таки не выдержал: — Блядь, вы вообще себя слышите?!       Но, конечно, они себя не слышали. Как и не слышали попыток Му Цина, которого, если Се Лянь правильно понял логику этого дня, вообще не должно было быть здесь, привлечь к себе внимание едкими комментариями происходящего. Пока он не втянулся — рьяно отрицая, когда они язвительно переспрашивали у него счёт — и так же саркастично не примерил на себя полноценную роль комментатора.       Зато эту роль по достоинству оценили столпившие вокруг них школьники, сначала удивляющиеся и побаивающиеся «чокнутых взрослых», но потом делающие ставки — в копилку стремления Се Ляня победить, всё чаще не на него, но дело было скорее всего в розовой из большого набора домашней резинке для волос — и наблюдающие за «битвой титанов». Из-за того, что рядом был кинотеатр, в нос резко ударял запах пережаренного попкорна.       Возможно, Му Цин был так успешен из-за того, что его работа заключалась в подначивании и перекрёстном оскорблении играющих. Отличная тактика для пубертатников, Се Лянь рад всем своим выплеснутым паром, что друг нашёл нишу.       Они втроём увлекались в самом прямом значении этого слова. Настолько, что из-за невозможности из вредности сделать подножку в самый ответственный для Фэн Синя момент, Му Цин перекрыл рукой ворота со стороны Се Ляня, упиваясь трёхэтажным матом Фэн Синя, еле забившего до этого первую шайбу.       На что Се Лянь, конечно же, с благородным поклоном забил автогол.       Под точно такой же мат и гогот школьников на каникулах.       Да, Му Цину пришлось в какой-то момент прервать их, беря за шкирки, чтобы они, если им так неймётся перебрасываться идиотскими фразочками, хотя бы не использовали слово «очко». Хотя бы при детях. Это определённо было выше его сил.       Что совершенно не ограничивало его самого периодически выкрикивать: «Ты-то куда! Замужний, взрослый, приличный человек, а всё туда же!» или «Какой грязный ход, дома под одеялом будешь такое показывать, а не здесь», как и весьма издевательски оценивать их способности «загонять» и «засаживать». Под всю ту же двусмысленную улыбочку Фэн Синя, которую Се Лянь тоже обязательно передаст мужу за сплетнями.       Возможно, Се Лянь просто не хотел это терять. Как люди не пересматривают любимые когда-то фильмы, чтобы не заметить, что в них отвратительная монтажная склейка, нелогичные и переигранные сюжетные ходы, вульгарные костюмы, что раньше казалось смешным преимуществом… Ну, как ненужный факт, что на женской и мужской одежде пуговицы пришиты с разных сторон или что на некоторых старинных часах намеренно используется «IIII», а не «IV» — как узнаешь, не сможешь не замечать. И было легче просто периодически проигрывать в памяти старую пластинку, думая, что как раньше никогда не будет, или эта пластинка потрескается, едва ты к ней прикоснёшься не теми от прожитых лет руками.       После нескольких игр, вытянувшихся в одну бесконечную, громкую партию, при таких-то соперниках с едва ли суммарно перевалившим за десяток забитых шайб счётом, всё это, одновременно ожидаемое и внезапное от него, заставило Се Ляня бурно отреагировать на Фэн Синя, склонившегося к своему забитому под стол рюкзаку. — Ты что-то мне подаришь?! — Удивительно, как стол не покосился, от того, как Се Лянь, благодаря росту и возможности легко увернуться от качнувшейся лампы, практически на него залез, болтая ногами, чтобы подглядеть. Параллельно жуя подтаявший протеиновый батончик. — А ты думал! — передразнил друг, немного мнясь перед вручением и одним шиком разгоняя ребятню.       И уже в руках Се Ляня — огромная, не обёрнутая, но украшенная старомодным, громоздким красным бантом на липучке коробка настольного детского аэрохоккея с «мощным» названием ULTRA, PRO, MAX-10000… — Ну и туго же у тебя с фантазией, — прокомментировал выглядывающий из-за его плеча Му Цин, косо оценивающий коробку. Словно с ним нужно было согласовывать. Или ему не терпелось пошутить, что именно так пахнет великовозрастная девственность. — Кто бы говорил. Не ты ли меня заебал с этими рынками и поварёшками! А ещё и придираешься к реально крутым подаркам, — заткнул толчком в бок Му Цина Фэн Синь, после этого сделавший шаг к Се Ляню и потрепавший его по плечу. — Доволен, дружище? — Се Лянь же вместо ответа обнял коробку, почти равную по размерам его торсу, из-за чего её не получалось нормально объять, и немного покружился на месте. Конечно, доволен! Как тут не быть довольным! — Славно-славно. Давно купил его тебе, да всё как-то, знаешь… Пылился у меня в кладовке уже лет… да чёрт его знает сколько. Я ведь ещё тогда… ну, знаешь, я не был уверен, что тебе было до этого, ну… понимаешь…       Если приглядеться, коробка действительно было слегка затёртой. Это можно было списать на то, что именно такие модели уже не выпускают, что Фэн Синь хотел подарить только лучшую или, наоборот, раритетную, которая блистала в их детстве за недоступной — потому что ерундой заниматься нельзя в любом возрасте — витриной магазина игрушек…       Но, видно, значило это совершенно другое. Се Лянь еле сглотнул затапливающий горло ком, из-за того что «Фэн Сини» напротив двоились: виноватый, но ярко тянущий улыбку со слегка напряжённой линией челюсти и другой, склонивший — с привкусом неправильности — голову, задремавший под его дверью в общежитии, перед тем, как Се Лянь выдумал (именно «выдумал») прогорклую причину больше не быть друзьями. — Нет-нет, не стоит, я понимаю, всё хорошо, правда… — Погоди, я должен был извиниться, — перебил Фэн Синь, сильнее сжимая плечо. — Я вёл себя глупо, не хотел верить в то, что с тобой происходило. Ну, знаешь, притворишься, что всё в порядке, и оно будет в порядке. — Се Лянь в этом большой специалист с обширным практическим опытом. Мастер спорта. — Но я был… Как последнее мудачьё, если быть честным. У меня не сменился номер, не разбился телефон или… какую чушь я тебе тогда наплёл? Я просто не хотел отвечать, после того, как ты, потому что ты тогда… Это было тяжело, правда… И мы…       Се Лянь видел своими глазами, как по Му Цину прошёлся электрический импульс, почти заставивший заткнуть другу рот. От чего тот так же естественно отклонился в сторону, закатив глаза и назло наступив ему на ногу. — Идиот, ну и время ты выбрал. — Да, умолкни ты! Я хотя бы пытаюсь обсудить то, что было, ладно? — Фэн Синь повторил это же и своему телефону, особенно злостно вибрировавшему в кармане уже минут двадцать. В унисон так же истерично вибрирующему телефону Му Цина, в который он демонстративно упёрся, чтобы не слушать весь этот сопливый бред. А в итоге он был вынужден каждую секунду сбрасывать вызовы. — В общем, я был пиздец и охуеть как не прав. Но теперь я просто надеюсь, что всё будет — реально всё, Се Лянь — как раньше. Ну, кроме оплеух от лаоши — пожалуй, обойдусь. Уговор, дружище? — Он отпустил плечо, почесав затылок и кривовато сломав губы. — Или теперь мне просить у тебя реванша?       В этом не было никакого смысла, раз в их Сань Ланом уже много лет общей квартире всё ещё запрятана коробка с когда-то не подаренными наборами специей. На верхней полке, чтобы не отсырели.       Так что… повторяя свой же жест пару лет назад, после их воссоединения, Се Лянь просто… по-доброму улыбаясь, протянул ладонь для рукопожатия. И получил точно такую же крепкую и тяжёлую ладонь в своей, обещающую не только реванша, но и, если необходимо, «надрать им всем задницы».       Он чувствовал себя самым довольным и лёгким человеком на свете, когда обнимал их двоих и ощущал бедром тихую трель уведомления. Пожалуй, Фэн Синь, без оплеух лаоши обойтись можно, но им двоим придётся привыкнуть, что их должно быть четверо.       Уже стоя на эскалаторе, чтобы отправить Се Ляня дальше, чему он ни чуточку не удивлялся, Му Цин скрестил ноги, облокачиваясь на поручень и постукивая по нему, и аккуратно начал: — Кстати, Се Лянь, меня тут спрашивали на работе, принял бы ты подарок от…       Не успел Се Лянь сложить, что Му Цин работал в строительной сфере, куда поплёлся за ним во время тайной перебежки с документами, как… — Заткнись! — живо и едва ли не спуская друга по металлической лестнице и пугая окружающих, воскликнул Фэн Синь. — Ты что, совсем идиот! Как ты можешь после такого!.. — Я только хотел спросить, а ты уже завёлся! Что в этом такого! — Удержал равновесие, цепляясь за убегающий от него поручень, Му Цин. — Да потому что ты хуйню спрашиваешь, блядь!       Они уже почти спустились и вышли на улицу, так что Се Лянь примирительно развёл руки, совершенно точно мешая вечерней толпе маневрировать в узком проходе неработающих стеклянных дверей. — Тихо-тихо, не хотите говорить — не надо. Не знаю, о чём речь, но считай, что не принял бы. Я не люблю подарки и не принял бы их от тех, кто не хочет видеть меня рядом. — Му Цин незаметно кивнул посуровевшему Фэн Синю. Но в этот раз это не было похоже на тот «подтекст», скорее дружеское принятие к сведению. — Я хотел бы только… Му Цин, можно тебя на секундочку?       Друг не выразил никакого желания оставаться внутри, как и любой другой заинтересованности в диалоге. Ладно, Се Ляню хватит и этой сцены уже на парковке торгового центра с громкими сигнализациями и пиликаньем касс фастфуда для автомобилистов. И никуда не отошедшим Фэн Синем, только показательно повернувшим голову куда-то вбок.       Возможно, Се Ляню хотелось пожать руку и «злыдне», чересчур нервному и подпинывающему камушек на дороге, вместо того, чтобы смотреть в глаза, но вряд ли этого бы хотел сам Му Цин. И всё же, было бы некрасиво оставлять это просто так. — Спасибо за уток. Правда. — Пф, я их взял, потому что не нашёл похожих на вас… — И снова эти кавычки в воздухе. — …«милующихся» кроликов.       Что очень в его стиле, но Се Лянь не верил. Насколько бы его ни «травмировали» некоторые подробности их жизни, утки-мандаринки значат куда большее. — Конечно-конечно. Ты же понимаешь, что на самом деле мне плевать, кто там и что думает о Сань Лане. — Фэн Синь в полшаге от них фыркнул в кулак, закашлялся, сам себя ударяя в грудь. Он всегда чуть лучше относился к Хуа Чэну, просто вряд ли у них была хоть одна общая тема. «Кроме обсуждений того, как удобнее носить поводок в зубах», — не смог бы не вставить Му Цин. Но иногда ключевое слово — «чуть», или просто это Се Лянь сам теперь искал больше причин, на чём могли бы сойтись друзья. Даже такие абсурдные. — Но не плевать на то, что ты его хоть чуточку разглядел. И меня, наверное. И, коне-е-ечно… — Фух, он еле вынес своей ликующей частью души серьёзный тон и после важного пролога мог выпустить эмоции наружу, вешаясь на ошалевшего Му Цина, будто его хотели придушить. — …я безу-у-умно рад, что вы хоть немного, но подружились! — Да ничего мы… — раздражённо промямлил Му Цин, дёргая плечами, чтобы Се Лянь отстал и не тянул к его лицу руки, разводя щёки в стороны. Улыбаться при упоминании Хуа Чэна, ещё чего. — Подружились! — ультимативно выл в ухо Се Лянь. — У меня день рождения, значит, вы друзья!       Му Цина это не устроило ещё больше и он продолжил барахтаться. Но даже в своих ломаных движениях следил, чтобы их перепалка не задела стоящие рядышком подарки друга.       Ему стоило бы напомнить, что утки-мандаринки там тоже были. — Се Лянь, там случайно не за тобой? — перебил Фэн Синь. Будто милая дружеская встреча, как и святая обязанность третьего разнимать двоих, к нему не относились и ему было интереснее патрулировать парковку.       Но так и есть! За ним!       Слегка поодаль стояла их с Сань Ланом машина и… Ну, кто его всерьёз будет осуждать за то, как быстро он обнял друзей ещё раз, побежал с пакетом в руках и аэрохоккеем под мышкой, крикнув им вслед: «Обязательно расскажите, когда нам нужно будет дарить вам уток!»       Как и невозможно осудить, как вслепую плюхаясь на переднее сиденье и хлопая дверью — что, конечно, можно было делать только ему, — в одно мгновение наклонился к водителю… который точно не был Хуа Чэном.       Но слава Небесам, хотя бы машина была всё-таки за ним, и Се Лянь с красными от смущения ушами и щеками наплёл что-то про интересное кожаное теснение на руле: что он как раз увлёкся этим искусством и искал референсы и просто хотелось рассмотреть поближе. Се Лянь уткнулся в телефон, скомкав во рту приветствие и спрятавшись за распущенными волосами.       Вся поездка пройдёт в молчании. Пожалуйста.       Настроения быстро менялись, да? Рукой, всё ещё слегка ноющей от долгой игры и основательного рукопожатия от достойного соперника, Се Лянь в значительной степени, чтобы отвлечься от своего позора, написал:

Я полностью УДЕЛАЛ Фэн Синя

почти ВСУХУЮ

Не всухую, просто потому что

пару раз я представлял,

как было бы здорово

поиграть с тобой <3

      Ему в голову пришла странная мысль, что ему хотелось бы написать приложение, которое бы автоматически ставило сердечки в каждом сообщении Сань Лану. Он видел как раз простенькие IT-курсы в своих рекомендациях…       Небеса! А Сань Лан-то умеет играть или Се Ляню выпадет честь его учить!

Наш дом сегодня будет

встречать победителя

Жду фанфары!!!!!

      Да, это абсолютно серьёзно, по крайней мере, на уровне поделки или аппликации из кленовых листьев. Оба утверждения верны, хотя Хуа Чэну он бы не прочь пару раз «поддаться».       Хуа Чэн ответил не сразу, но, как только драгоценное уведомление пришло, телефон оказался тут же разблокированным. Даже вибрация не до конца отыгралась. Как и каждый день, гэгэ Но я всё ещё в шоке, насколько А-Лянь меня ненавидит и постоянно мучает единственную любовь своей жизни напоминаниями о разлуке       От предвкушения приторной похвалы, у Се Ляня разовьётся нервный тик, судя по не успокаивающейся коленке. Но как я могу в тебе сомневаться Ты даже когда кровожадный, самый потрясающий на свете (っ˘ω˘ς )       Ещё немного погодя, ему пришло две ссылки, и, зная своего мужа, Се Лянь заслонил экран от водителя рукой, прежде чем их открыть.       Но его встретило не то, что предполагал его испорченный многолетним и постоянно укрепляемым браком разум, а… два комплекта простыней: вырвиглазный жёлтый с ромашками и кислотно-зелёный с божьими коровками. А-Лянь, выбери один из двух

Эм, Сань Лан?..

А что с нашим не так?

Ты как-то очень кардинально

решил поменять интерьер

Без понятия, просто мама сказала купить тебе в качестве ещё одного подарка от неё новый Я просто всё никак не попадаю в её критерий «весёленький» Гэгэ, я устал…       Водителю пришлось немного трясти его за плечо, когда они остановились, потому что Се Лянь всю оставшуюся недолгую поездку слишком ярко под перемежёнными веками представлял, как мама суетилась с утра в их спальне — Небеса, а «штучки» там были, пока не закончились? — и как мучила Сань Лана выбором постельного белья.       Но всё-таки были дела поважнее.       Так как за весь день Се Лянь не получил ни одного голосового сообщения или изощрённо снятой видеооткрытки от Ши Цинсюаня. Встав перед очередной затонированной, приглушённой дверью, он набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы справиться с новой встречей.       И он не тревожился, что, возможно, сейчас с головы до ног утонет в конфетти, громкой музыке и… да что только друг мог ни придумать, просто… Не ко всему можно быть готовым без последствий в виде взорванной от переизбытка эмоций головы, хорошо? И барабанных перепонок.       Но дверь открылась — это оказалась камерная чайная, где не было других посетителей или персонала, — и к нему, не вставая с кресла, обернулся только Хэ Сюань. Предсказуемо весь в чёрном и так же предсказуемо на его коленях покоилась бирюзовая, явно из женского отдела, сумочка с золотыми парящими аистами, тесёмочками и пушистым помпоном с ушками.       Непредсказуемо, что… Хэ Сюань захотел его поздравить? Его заставили? Пытали? Пригрозили чем-то? Се Ляню стоит проверить, что у него все пальцы? Или что это значит? — Присаживайся, пока тихо: я отвадил его ненадолго. — И его лицо всё такое же безэмоциональное, когда из Се Ляня явно сочился вопрос. — Просто предположил, что ты устал после всего. Так что мы не будем занимать много твоего времени. — По уставшему, вероятно, даже больше, чем у Се Ляня, лицу Хэ Сюаня легко догадаться, как тяжело ему далось это «недолго» и сколько ударов на себя за весь день он принял. Бдя и карауля с полуночи по Гринвичу, чтобы Ши Цинсюань не пытался украсть честь поздравить первым. Даже поразительно, что у него были силы разговаривать, но всё-таки не хотелось пренебрегать таким вкладом в своё долголетие и редким радушием… эм, он не уверен, что может назвать Хэ Сюаня другом взаимно. — Тем более твой муженёк меня убьёт, если я тебя задержу дольше, чем на полчаса. Он и так уже весь изнылся.       В качестве доказательств Хэ Сюань развернул телефон к Се Ляню и вслепую проскролил свою переписку с Сань Ланом без единого облачка со своей стороны. Одно листание заняло у него секунд десять.       Се Ляню совершенно не стыдно.       Но сама чайная… Это было действительно заботливо и… мудро. Не в смысле про Сань Лана и то, что Хэ Сюань мог умолчать личную просьбу больше так не издеваться над ним, то есть Хэ Сюанем.       А просто… иногда Се Ляню казалось, что тот человек, о котором ему рассказывал Ши Цинсюань, и смурной сосед Сань Лана, кого он знал со времён своей давней, постыдной и кажущейся невзаимной влюблённости и неловких, закармливающих на последние деньги попыток узнать хоть что-то новое через Хэ Сюаня, — два разных человека. Хотя по такому описанию как будто и один и тот же, но была разница.       Так что, плюхнувшись с вырвавшимся облегчённым стоном в кресло, Се Лянь, как у себя дома, потянулся за крохотной чашечкой, от которой исходил пряный и чуть медовый пар. Какая внимательность к деталям.       Когда Се Лянь совершенно неожиданно для себя устроился в кресле по диагонали, он предполагал, что, как чаще всего и случалось, они будут молчать большую часть времени и, в целом, более чем был доволен таким раскладом. Немного тишины, крохотная возможность собраться с массой вихляющих мыслей за длинный день ему бы не помешала. Но нет. — Как тебе? Я добавил к габе Шань немного габы Наньтоу, чтобы разбавить древестность кофейным привкусом.       Се Ляню пришлось отпить более вдумчиво. — Ого, звучит неплохо. Хотя, знаешь… — Это не совсем традиционно, но Се Лянь считал, что купаж лучше раскрывается, если дать ему поиграть во рту. И прокатиться перед передними зубами, как с ополаскивателем. Их часы со смайликом в ванной от такого бы осунулись. — Может быть, попробовать добавить Хэ Хуан Шань? Чтобы не так ударяло в нос, как с пуэром, и подчёркивало кислотность ягод?       Хэ Сюань скривился. Но это не первое их задротское обсуждение и не первая попытка скрасить неловкость (только выдуманную Се Лянем, как говорил Хуа Чэн, потому что, по его мнению, все должны падать от восторга в его обществе) чайными разговорами. Так что Се Лянь понимал: тот скорее пытался вообразить новое сочетание и его свойства. — Расслабиться тебе и правда не помешает. Не знаю, как ты это вынес: если бы у меня была возможность скрывать от А-Сюаня свой день рождения, я бы так и делал. — И это всё, что Се Лянь получил на свой гениальный рецепт, пусть и не то чтобы он ожидал длинной ремарки о раскрывающемся бодрящем, но парадоксально успокаивающем горном воздухе. Хэ Сюань довольно гостеприимно для публичной чайной лавки развёл руками. — А в подарок выбирай всё, на что положишь глаз. Не стесняйся, бери всё что вздумается.       Это… было внезапно, так что тончайшая габа ошпарила гортань. Особенно для промежуточной точки, в которой не хватало лаунж-музыки и не пустых, заваленных крошками, блюдец с тем, что должно было быть закусками. — Что ты, как я могу, это слишком… — Взмахнул и встрепенулся Се Лянь, аккуратно ставя чашку на столик, ещё и поправляя совершенно правильно и по фэншую стоящий чайный камень.       Хэ Сюань некоторое время молчал, откинувшись на спинку, поэтому Се Лянь решил, что миновало, рассматривая поближе всё тот же чайный камушек с забавными, но немного пугающими гранями, похожими на костяной рыбий хребет.       И грохочущий жестокосердный голос завторил гипнотизирующему звуку перескока ногтя по его граням: — Се Лянь. Ты столько раз помогал мне и А-Сюаню, выслушивал его после наших ссор… что на самом деле не просто «выслушивание». Ты давал мне время остыть, собраться с мыслями, я уверен, как-то влиял на Хуа Чэна, узнавал для меня, что А-Сюань хочет для примирения, да и просто, блядь, что он хотел сказать, не выставлял меня крайним перед ним… Да уйму вещей. И иногда кажется, что наши отношения держатся и на твоём терпении. А иногда совсем не кажется. — Се Лянь не стал перебивать, чтобы напомнить, что и Хуа Чэн тут причастен, и они оба — он как раз активно над этим работает — ратуют за их отношения. Это чуточку эгоистично, но когда ещё услышишь что-то приятное от этого человека. — И я был бы полнейшим ебланом, если бы не подарил тебе чего-то стоящего. — Да как я… Любой бы на моём месте…       Хэ Сюань поднял бровь, и эта скупая бескомпромиссная эмоция казалась наиболее выразительной из всех за день. — Не начинай, не любой. Я вот не стал бы, так что хватит прибедняться. — Се Лянь было открыл рот, но Хэ Сюань поднял голос, не давая продолжить. Чёрт, он может быть таким до мурашек убедительным. — С Хуа Чэном не считается: с ним у меня не особенно есть выбор. Правда, считай, что это нужно мне, а не тебе. — Но это выглядит так дорого, я бы ни за что сам себе ничего такого не позволил… — пробурчал он после разлива новой порции по двум чашкам, уткнувшись в чахэ и неловко перебирая досочки чабаня под пальцами.       А вот то, как Хэ Сюань смеётся — смеётся, а не просто наклоняет голову и дёргает уголком губ — увидишь нечасто.       К гордости Се Ляня в последний раз он это видел, когда друг — стоило утвердить за ним этот статус ещё тогда — оценил по достоинству ту его повторяемую несколько раз шутку, что рыбалка — дело наживное. Или даже: «Хотел сходить на свидание с рыбой, а её забыл предупредить». Вопрос, сколько Хэ Сюань тогда выпил, можно и не задавать. — Ты серьёзно или издеваешься? Мне это говорит чёртов обладатель золотой карточки? — Се Лянь насупился, что можно было списать на другой, терпкий сорт чая в чахэ, а не резонное опасение ознакомлённостью о твоём кошельке от человека в чёрном, умеющего сливаться с толпой. — Не знаю, что там за хуйня у тебя творилась, но в твоём случае и сейчас, в реальности, «жить по средствам» — это в масле кататься. Так что давай, поторапливайся, пока мою карту не заблокировали или не вернулся А-Сюань. Я всегда хотел выдать что-то в стиле: «Эй, не сдерживайся, я всё оплачу». — Се Ляню почудилось, что после «эй» должно было быть ещё какое-то слово, вроде «детки», и было потрясающим решением его не произносить. — Но я в жизни столько не заработаю, чтобы сказать это Цинсюаню.       Се Лянь не знал, что и сказать.       Но этого, видимо, и не нужно, потому что слова — последнее, в чём Хэ Сюань нуждался, и его ступор вынудил друга встать со своего насиженного места и буквально вытолкнуть из кресла. Проговорив, что Се Лянь может не волноваться за свои сокровища и, так уж и быть, он их постережёт, раз ему, косо смотрящему на эклектичное безобразие с модным брелоком, не привыкать это делать. Ещё и всучил чайный поднос, выполняющий роль импровизированной корзинки.       Хорошо, ладно. Хуа Чэн мог бы сделать точно так же и при определённых условиях, Се Лянь бы сгрёб в руки всё, на что положил бы взгляд.       Но это Хэ Сюань, что не раз напомнило подсознание.       И это Хэ Сюань, чёрт возьми, уставший от ещё одной разворачивающейся перед ним драмы, подошёл вплотную, его рукой — строго только через ткань рукава — ставя на поднос расписанный позолоченными волнами глиняный чахай.       Возможно, он всё предугадал и придумал этот ход заранее, прекрасно зная, как Се Лянь себя поведёт, поймёт жест, что позволит ему шумно выдохнуть, примирясь с тем, что он может брать.       А выбор был не из лёгких. С одной стороны глаза разбегались, с другой — Се Ляню хотелось собрать комплект, которого у них с Сань Ланом толком и не было: потому что удобнее пить кофе, ведь он едва ли задумывался над красотой вещей, отдавая должное лишь функции? Но ему же нравилась красота, горный воздух Хэ Хуан Шаня — это звучит, как любить солнце, Сань Лана или бисквиты.       Рядом с чахаем уселись два каменных чайных питомца, поднимающих лапки друг к другу, и Хэ Сюань, намеренно сросшийся с креслом, никак это не прокомментировал. К ним же присоединился белый глиняный лотос, больше красивый и изящный, но всё-таки необходимый, чтобы две круглые чашечки крепче держались.       Се Лянь чуть не выронил всё из рук, когда с оглушающим криком: «Бу! Именинничек уже испугался, что я его не поздравлю?!» его обхватили за талию со спины.       Конечно, это Ши Цинсюань. И безусловно, Хэ Сюань не сдал своего парня, перед этим громко изображая, что подавился, нарочно скрипел кожаным креслом, чтобы тот прокрался бесшумно. — Ты ещё не покрылся плесенью в таком-то месте?! — Загадка, как фарфор и стекло не дребезжали от его голоса. — В такой-то день!       И как будто из глубин раздалось: — А-Сюань, просто напоминаю… — Ну детк-а-а! — Ну, то, что должно произойти, обязательно произойдёт. Се Лянь не поспевал за ними, пытаясь удержать равновесие с новым грузом в лице Цинсюаня. И ничего не разбить, когда дотягивался до ещё вон то-о-ой совершенно очаровательной чайной парочки. — Отвлеки его как-нибудь! Я ничего не успеваю! — У тебя был весь день для этого.       Технически Хэ Сюань не сказал «нет». — И что! Нет, ну и что, скажи мне, а?! — Вторая выразительная эмоция Хэ-Сюаня в сущности такая же, что и предыдущая: сросшаяся с половиной наклонённого, смотрящего исподлобья лица, и прикрывающая один глаз ладонь. — Дорогуша, у меня столько идей для тебя! Запомни, вся — вся! — твоя следующая неделя забита под завязку! — А?       Может быть, чайная не была мудрым решением в контексте цинсюаневской вечности, засунутой в неделю, потому что Се Лянь растерялся, не имея никаких желаний, кроме умиротворяющих и плавных поглаживаний чашек, ещё пахнувших безмятежной жизнью в уединении. — Не прикидывайся, солнышко! Нас ждёт с тобой… — Наверное, для саднящей поясницы Се Ляня хорошо, что А-Сюань отлип. Но опасно то, как, согнув руки в локте, оттопырив пальцы и встав в позу, тот принялся крайне драматично их загибать, пародируя взгляд исподлобья своего парня. Честно, эта картина более устрашающая. — Рейд по всем — ты не отвертишься, я составил карту — твоим старпёрским магазинам электроники и всё разговоры с прыщавыми консультантами про картриджи с игрульками — это раз. Мы затащим твоих А-Синя с А-Цином и — о, коне-е-ечно, в первую очередь — твоего любимого, драгоценного, единственного А-Чэна в лазертаг или пейнтбол, чтобы расстрелять их за то, как они мне не дали ни секу-у-ундочки времени с тобой побыть — это… — Цинсюань на миг обернулся к креслам, чтобы констатировать. — Детка, ты будешь за меня. — Ага-ага, сто раз, всех перестреляем. Прям на смерть.       С триумфом друг загнул второй палец. Се Лянь и не сомневался, что в какой-то момент с Ши Цинсюаня не убудет и разуться. — Жестоко и безжалостно, как они со мной! Это два. Я украду тебя ровно на столько же времени, сколько ты был в свой день рождения без твоего лучшего друга — это я, просто напоминаю, — и ты мне расскажешь во всех-всех-всех подробностях, что ты делал. — В этот раз он даже не поворачивался, просто дёргая подбородком в сторону Хэ Сюаня. — Малыш, это сколько? — Накапало без… — Хэ Сюань посмотрел на непонятно когда заведённый таймер на телефоне. Тоже истерично вибрирующий, но к этому Се Лянь уже привык. Магнитные бури, влияющие на всю технику в радиусе пяти метров от него — такая привилегия пятнадцатого июля. — …без четырнадцати минут и сорока секунд двадцать четыре часа.       Человеческое спасибо, что хотя бы немного, но Хэ Сюань преувеличивал. — Замеча-а-ательно, это было три. Потом…       Неудобно и неплотно загнутый палец мог в любое время отскочить, но Се Лянь не мог полагаться на такие мелочи и перебил: — Погоди-погоди… — Се Лянь, я бы тебе советовал не тратить своё время, чтобы не узнать, какие он придумал санкции за «пустое времяпрепровождение с именинником». — Цинсюань очень важно закивал парню, и Се Ляню захотелось сглотнуть, аккуратно ставя ещё не оплаченные подарки на ближайшую полочку. Хотя без чего-то, чем можно было занять руки, он и вовсе чувствовал себя, как на обязательном околовоенном спортивном построении в юности. — Я серьёзно. — Он серьёзно, да. — Цинсюань фривольно облокотился на стеллаж, ставя ногу на нижнюю полку с чабанами. Се Лянь аж зашипел от такого отношения. — Итак, четвёртое… дай-ка подумать! Ах, точно! — Так размахивать руками не обязательно, на что ему указал совершенно неожиданный шик из подсобки и звон посуды. Его голос прибрёл секретничающие нотки, когда он летяще подошёл к Се Ляню вплотную и, прикрывая его ухо ладонью, слегка обнял, прогибая спину. — Мы пойдём в «сам-знаешь-куда» за «ну-ты-сам-знаешь-чем»… — Так неумело не шепчут даже в младших классах, но, возможно, и был расчёт на опаляющее ухо дыхание. — Твой А-Чэн, конечно, зараза та ещё, но и его надо хорошенечко поотблаго… поблагадарива… поотблагада… наградить. Как вариант… — Цинсюань! — не вынес подобного Се Лянь, оттаскивая друга за плечи и пригвождая к месту клетки между стеллажами. Подальше от него с этими жутко смущающими!..       И, о, конечно, как же он забыл. Его наградили таким выразительным, упрекающим и раскусывающим — им стоит пересмотреть границы, пока Се Лянь надеялся, что он хотя бы скрипел у Цинсюаня на зубах — взглядом на шею и оголившиеся запястья. — Лянь-Лянь, чего же ты так реагируешь! — И смеяться над этим не надо! — Тут все свои!       Под всеми, наверное, имелся в виду он — лучший друг — и его парень, только недавно повышенный от статуса приятеля, жующий из ниоткуда взявшиеся шоколадные конфеты.       Или это был порционный пуэр в крошечных шайбочках. Отчаянный человек во всех смыслах.       Пересчитав пальцы и проговорив себе под нос ещё раз, чтобы ничего не забыть, Ши Цинсюань продолжил: — Пятое, пятое, пятое… — Ты не придумал, — внезапно и укоризненно навис над ним А-Сюань номер два, приглаживая распушившиеся волосы слишком взволнованного парня. Ну правда, будто это последний день рождения. — Я придумал! Пятое… Музей грибов! — В такие моменты обладающий неимоверным терпением Хэ Сюань походил на неигрового персонажа, бродящего поблизости и собирающего селяневские подарки для оплаты, преждевременно обмениваясь с ним короткими кивками, что он правильно забрал выбранное. — И шестое! Фарфоровых статуэток! Нет! Лучше мы выберем тебе кошку! Я уверен, вам просто пора завести кошку, пока вы не перезаводили друг друга!..       Поток… продолжался, и Се Лянь, балансируя на одной ноге, точно так же облокотившийся другой о полку, перешёл в состояние близкое к дзену. Как будто он отключался под включённый телевизор. Может быть, Фэн Синь был прав насчёт возраста.       Ши Цинсюань расхаживал из стороны в сторону, периодически по-хозяйски облокачиваясь на Се Ляня, заглядывая ему в глаза или поднимая его руки — насколько он был ему рад — высоко-высоко или присаживаясь на коленки к своему парню. Можно было бы назвать его поведение гиперболизировано эгоистичным: могло ли сложиться впечатление, что он слушал Се Ляня? Учитывал его мнение, желания, в конце концов, банальные человеческие способности?       Но нет. Он настежь распахивал сердце к своему сокровенному «слишком», где его много, где он шумный неугомонный ребёнок, требующий к себе безусловного внимания, оттопыренных и вытянувшихся ушей и мечтающий заразить каждого прохожего весельем за него и за его праздник.       Так он, например, среди прочего и между самой высокой горкой в аквапарке и двойным свиданием с бисероплетением, аккуратно и совсем не бездумно спрятал тихий поход в кафе-мороженое, куда они ходили в детстве всей семьёй и где самая изумительная мятная посыпка.       Его не существовало лет так пятнадцать, никак не спутаешь после длинных забегов найти хоть какое-то похожее в массе «ширпотреба без души» и Baskin-Robbins. Но и кемпинга у кристально-голубого озера на двенадцатом номере тоже пока не существовало — так в чём же разница? Не будет одного, будет другое.       Главное хотеть и давать возможность не только другим, но и себе хотя бы приоткрывать эту створку под ключицами. Заглядывать, что же там интересного накопилось между мыслями обо всём «непраздничном», и лучше заглядывать почаще. — …В-двадцать-ох-первых… — От долгой болтовни друг уже запыхивался и задыхался, но неумолимо «повизгивал», словно его целью было приблизиться к возрасту Се Ляня. Хорошо, что ему на самом деле не сорок, как считал Му Цин. — …сразу, сразу после того, как мы устроим пижамную вечеринку без мальчиков, пойдём на курсы по драг-макияжу! Или! Или… — Ну всё-всё, А-Сюань хватит. Всё, говорю. Его там попечитель заждался. — Да мне всего-то! Это совсем не честно!       Хватило только этих слов, чтобы «спастись» от грациозных планов на него и рвануть к выходу. И последнее, что Се Лянь видел, — Хэ Сюань схватил Ши Цинсюаня поперёк талии, не давая побежать за другом. Ему столько надо сказать!       Он видел сквозь прозрачную дверь с рукописной вывеской уже точно их машину с — в ещё светлое время — включёнными фарами. Муж баловался или на то была какая-то очень бережная и вдумчивая причина, вроде: чтобы Се Ляню точно освещался весь путь и он не споткнулся даже о не существующие преграды.       Как символично, очень в его духе.       За слегка искажающим блики закатного солнца стеклом Се Лянь видел и смутные тени каких-то вещей на задних сидениях, что, получается, не поместились в багажник. Кажется, торчало что-то похожее на меч? Самого Хуа Чэна, облокотившегося на капот, с которым он тут же пересёкся заискрившимися связанными взглядами, и… Се Лянь замешкался, прежде чем выйти во вторую дверь, запирающую его в маленьком пространстве между. Как будто ему не хватало сил нажать на дверную ручку.       Точнее, он позабыл как, да и не мог собраться, чтобы передать… всё.       Его… он… Сложно назвать озарением то, что было на поверхности и что ему без устали напоминало столько людей. Серьёзно, он не успел прочитать, но видел сообщения от Инь Юйя, с первых строк извиняющегося, что у него правда завал на работе, и Се Лянь непременно потом уточнит, не из-за Сань Лана ли образовался завал. От Цюань Ичжэня, у которого «Инь Юй с завалом на работе». Да даже непонятно как дошедшее электронное письмо, которое в пуше начиналось с «Дицзе Лянь», видимо, от лаоши, до которого (Се Лянь совсем не удивится) тоже, отыскав, как-то достучался муж…       Но озарение в том, что.... сегодня его праздник.       Он ведь забыл о том, что его не любил, правда?       Да-да-да, много людей, много встреч, впечатлений, подарков, которым он был рад. По-настоящему, искренне и без недоговорок. Но когда он оставался с этим один на один.       Наверное, нелюбовь к своим дням рождения — это что-то про умение жить.       Свой праздник же в сущности не должен отличаться от всех остальных. Это как минимум. Но выходило так, будто Се Лянь всю прошлую жизнь — до которой не мог в полной мере дотянуться Сань Лан — учился и работал над тем, чтобы быть хорошим человеком для других, совсем позабыв стать хорошим человеком для себя.       И, как честный мальчик, даже не списал эту важную домашнюю работу.       Всё неизвестное в какой-то момент стало его пугать. Точнее, нет, конечно, не «пугать»: Се Лянь всё ещё мог быть по-детски любознательным, близким к грани засовывания вилки в розетку или выстригания чёлки под корень, потому что, очевидно, только так от неё и избавляются, когда надоедает. Да и не из-за этого он мялся на пороге, пусть все размышления и занимали секунд пять — но была заминка, которую наравне со всем принимал Сань Лан, положив руку на крышу и приглашая к себе под бок.       Он же не думал, что дражайший именинник на него злился?       …Се Лянь мог увлечься, зачитаться, часами рыскать по форумам и по путанным инструкциям перепаивать древнюю портативную консоль из первых моделей — его сокровище из уценённых лет двадцать назад вещей…       Как и мог делать что угодно, если на то была необходимость.       Большая, чем на пару вечеров, ни к чему не обязывающая, но всё-таки… Сколько бы раз он ни слышал, что нужно потакать своим желаниям, и сколько бы Сань Лан ни уговаривал его завести отдельный чат в мессенджере, чтобы отправлять туда только «хотелки», Се Ляня что-то останавливало и он всё-таки не соглашался.       Положа руку на сердце, не только то, что он слишком слаб перед своим мужем и, если бы он всё-таки позволил чату состояться, Сань Лан бы день за днём придумывал всё более чудные правила. И через полгода Се Лянь, не заметивший подвоха, оказался бы документально и нотариально обязанным присылать в чат ежедневно что-либо стоящее — у чего бы тоже были зафиксированные критерии — в удовольствие Сань Лана.       И в какой-то момент (Се Лянь правда не сложит, в какой) он сам выпал из этой необходимости. Кажется, такое называют «отложенной жизнью». Он мог строить несуществующие планы об освоении Эльбруса, перешагивая через выпавшие с верхней полки шкафа штаны с карабином, обязательно и показательно проеденные молью, если бы она у них водилась, и слишком тёплые для городской зимы ботинки с кошками. Мог брать на вооружение, что было бы неплохо подтянуть — но скорее вспомнить, делая нормальный упор на разговорный язык, а не лексику С2 из бизнес-курсов юношеских годов — университетский английский. Хотя его полностью устраивало в таких случаях полагаться на Сань Лана, каждый раз умиляясь, чувствуя себя самым важным человеком на свете, когда тот ставит на паузу фильм, чтобы перевести реплику резко перешедшего с дублированного китайского персонажа. Но как они будут, если, например, состоится путешествие?       И ещё масса вариантов и случаев, где Се Лянь просто хотел бы больше.       Какой же он стал жадный, имея всё, желая ещё большего.       Возможно, и это его тормозило перед кликом на кнопку «Заказать» с чем-то, что потратило бы минимум сорок часов его жизни.       А иногда и секунду удовольствия закрытой и нереализованной в детстве потребности иметь в гардеробе дурацкие кроссовки со светящейся подошвой.       Вопрос в другом — зачем? Быть действительно заинтересованным чем-то без цели — как обозримой, так и приносящей кому-то пользу — невыносимо трудно, а инициатива наказуема. Тоже что-то выученное, вымученное и чужое.       Что, конечно, не останавливало временами и, что называется, прорывало, но… отдавало затхлым послевкусием, какое никак не сглотнёшь.       Хотя сегодня такого не было, и Се Ляню нисколько не хотелось извиниться за своё стыдное поведение перед друзьями. Он был счастливый, довольный, на удивление сытый совсем не едой и смеющийся — зачем тогда извиняться?       Сань Лан… он не может тащить его каждый раз. Да он и не тащил, не закидывал на плечо, идя к цели, как могло показаться со стороны… Да какое дело, как это будет казаться! Просто… Но не потому что не хочет, а потому что Се Лянь и сам бы не хотел.       Конечно, чаще всего до Сань Лана, хотя он уже не так чётко помнит, как чувствовалось быть собой без мужа, Се Лянь сталкивался с весьма прозаичной формулой.       Когда что-то надо другим — он отменяет планы, подстраивает график, клеит школьную стенгазету до раннего утра. И из-за чужого страха перед свиданием с мутным парнем, от чего не удалось уговорить отказаться сразу, запоминает расположение пломб и коронок.       Когда что-то надо ему — «Да, конечно, я понимаю. Нет-нет, всё в порядке, я… как-нибудь справлюсь, да. Нет, правда, что-то придумаю. Спасибо, что ответил. Нет, конечно, всё хорошо. О, нет-нет, какое “подводишь”, совсем нет». После и без того выматывающей череды уговоров с собственной совестью.       Нет, это не значило, что он переставал, да и когда-нибудь перестанет делать так, как делал — всегда откликаться, жертвовать чем-то, — но всё же…       Сань Лан тайком подговорил всех его друзей — некоторые из которых открыто говорили, что его презирают — сделать ему действительно неожиданный сюрприз. Кучу сюрпризов.       Сань Лан, вероятно, долгие месяцы выбирал с мамой лучшую фирму для литья печати, возможно, даже и оплатил половину или большую, соврав, что где-то нашёл скидки. Или, чтобы совсем не смущать её достоинство, договорился с мастером заранее, чтобы ей выставили чек меньше, но правдоподобный, по курсу в голове Се Суодэ.       Сань Лан засунул в его карман протеиновый батончик, потому что знал, что Се Лянь забудет сделать перерыв на обед.       Сань Лан, судя по тому, что его телефон всё ещё жив, не забыл поставить его ночью на зарядку.       Сань Лан, что тоже крайне вероятно, безвозмездно одолжил кучу денег Хэ Сюаню для его широкого и — он скажет хотя бы в своей голове — правильного и справедливого жеста. И безусловно, принимал не последнее участие в останавливании лавины цинсюаневских предложений.       Сань Лан предусмотрел, что Се Ляню стыдно принимать подарки от кого-то, кроме него, и скорее всего все они прошли несколько этапов придирчивого согласования через него. Как и, возможно, все слова, что сегодня ему говорились или исправлялись, как в случае с таксистом.       Выбрал, разузнал, придумал, подглядел в незакрытом браузере общего компьютера, нашёл места, брони, создал логистику, мало-мальски запугал или подкупил всех, чтобы ему выложили всё не сразу. И поначалу отказались?       В конце концов, Сань Лан заставил Му Цина залезть в аэротрубу и надеть эти ужасные карго-штаны.       И ещё, ещё, ещё...       Радость — это так просто. И жить — это так просто.       Но ещё проще в свой день рождения — потому что именно он сегодня — с металлическим треском болтов нажать на ручку, распахивая дверь до дребезга стекла, и выбежать пружинящим шагом навстречу своему мужу. — Сань Лан, ты всё это сделал только для меня?! — озвучил очевидное Се Лянь, набрасываясь на Хуа Чэна и повиснув на шее.       К их чести, Сань Лан не упал и даже бы не шелохнулся, если бы гэгэ запрыгнул с ногами. И дело, конечно, не в стоящей под боком машине. — А? Совсем не понимаю, о чём ты говоришь. — Се Ляню хотелось его съесть, стискивая так крепко, насколько мог. Но Сань Лан ему ещё нужен, поэтому он обойдётся и россыпью поцелуев в щёки, острые скулы и челюсть, когда чуть подпрыгнул на месте, приземляясь на лакированные туфли мужа, в бровь, глаз, нос… Он был с ним незримо весь день, со всей заботой и вниманием во всех людях, сообщениях, жестах и мыслях — но этого мало. И от этого Хуа Чэн раскатисто, мягко и бархатно смеялся, что делало его игру в дурачка такой неубедительной и уютной. — Мне же нельзя было поздравлять, верно? Как бы я мог ослушаться? — Конечно, ты не мог! И за это тоже я очень — безумно! — тебя люблю! — Хуа Чэн хотел зафиксировать гэгэ на месте и поцеловать, но Се Лянь увернулся. — Это не всё! Я понял, что ты хотел мне сказать! Мама, папа… — Он и не заметил, как и в своих мыслях перешёл с «отца» на это слово. Но определённо и это с помощью Сань Лана. — А-Синь с А-Цином, А-Сюань номер один, А-Сюань номер два… Это всё! Они все! Подарок в подарке! Нет, как коробка в коробке, в коробке, в коробке… с подарком! — Ему так хотелось целоваться и поделиться всем на свете, что Се Лянь просто не знал, как быть, выбирая всё сразу. — Чтобы я понял, что ты хотел мне сказать! Что я могу не бояться пробовать новое, если, чёрт, сто раз уверен, что у меня не получится! Что я могу вспоминать старое и открывать его с новой стороны! Что я могу делать глупости, не оглядываясь! Что я могу не думать, что вежливо, что правильно, потому что это така-а-ая мелочь перед тем, что действительно хочется! Что я могу не бояться пробовать, лажать, менять свой выбор, ведь всё это — всё! — чтобы найти действительно лучшее и по душе! Не только в день рождения! И не только сегодня, поглубже заглядывать в сердце! Что я могу себе позволить то, что раньше не позволял! По любой — как я вообще не понимал! — по любой причине! Что я могу не гнаться за результатом, быть несерьёзным, могу в любой момент от всего отказаться или просто остановиться! Что у меня может не получаться чего-то, что я хочу, может не случаться, но я могу — могу! — всё равно хотеть чего-то! Что я могу не зацикливаться, принимая за главное в себе только одно!.. И главное — главное, Сань Лан! — ведь именно поэтому ты ушёл с самого утра и появился только сейчас — спасибо тебе, главное! — у меня всегда есть к чему вернуться и всегда возвращаться! Это ты! И ты — ты! — мой главный подарок!..       Возможно, самой судьбой — и никак иначе — ему со всей своей нелюбовью к себе и своему празднику, как напоминание, было обещано сойтись именно с человеком, для которого этот день — главный в году.       Потому что то, как они смотрелись со стороны… Заведённый, несуразный, определённо где-то перепачканный и не нарочно брызгающий слюной Се Лянь в своём будничном, вероятно, пропахнувшем им насквозь «кэжуале». И Хуа Чэн, спокойный, со втоплённым в радужку зрачком, тёплый даже в строгом и роскошном black tie без галстука — только чтобы не навевать мужу неподходящего сегодня. Смотрелись так органично. — Так что я знаю! — Се Лянь мягко ударил мужа по груди раскрытой ладонью. — Точно знаю, что ты ничего мне не подаришь! — Если бы меч на заднем сиденье, на который Се Лянь совсем недавно положил глаз, почти облизываясь, умел поднимать бровь, это бы и случилось. — В этом и смысл! Иначе ни в чём, что я сказал, не будет смысла! — Оу? — Обнимающая Се Ляня за талию рука сдвинулась со своего места Хуа Чэну за спину. Тот слегка отклонился назад, толкая что-то за собой на капоте подальше. — Гэгэ такой умный и проницательный.       Следующие слова должны войти в историю хотя бы их отношений, как самое быстрое переобувание (буквально, потому что стоять на ботинках ближе к лицу всё ещё удобнее, чем на бездушном асфальте) в воздухе.       И в истории жизни Хэ Сюаня, тихонько выставившего у двери заведения все подарки Се Ляня, добавляя от себя пару упаковок прессованного чая. — Эй! Нет! — Он попытался подлезть, чтобы заметить, что прятал Сань Лан. Или предотвратить, что по сути одно и то же, раз ему так рьяно отвечали, удерживая за подмышки. — Я хотел сказать — ну, Сань Лан! — не подаришь ничего лучше, чем ты! Но всё остальное тоже мне! Эй!       Когда его рука почти дотянулась до подарка, её перехватили, подтаскивая Се Ляня ближе и плотнее к себе.       Очевидно, чтобы по-нормальному, по-настоящему поцеловать.       Се Лянь знает через эти губы, обнимающие, сминающие и совпадающие каждой заветренной кожицей с его, что может получить всё, чего желает. Даже временами слишком жадно.       У него был большой, прекрасный день.       Сань Лан же ждал его какое-то время? В смысле сейчас, а не весь день или раньше, когда... Так что свечка на деликатно преподнесённом тарте на ладони должна была прогореть.       И да, она прогорела до середины и потухла от подлого, обманчиво лёгкого летнего ветра. Но Сань Лан и не обратил внимания, выуживая из кармана зажигалку и поджигая снова.       Самый ответственный момент — желание. Но сегодня, перед непонятно как в процессе запачкавшим кончик носа Сань Ланом, с этим у Се Ляня не было трудностей: «Мне правда ничего больше не надо. Всё, чего хочу или захочу, я смогу сам. Или с его помощью».       С помощью того, кто через секунду мог бы попробовать сливочный крем, перемешанный с лимонным конфитюром, с его пальца, ещё и обстоятельно доказывать, что так сладость меренговой прослойки раскрывается лучше.       И кислинка, что запрятана под этой сливочностью, тоже. Важная часть, и Се Лянь это знает, но важен и баланс, который он хочет соблюдать.       Но не тогда, когда снова, улыбаясь, целуется с Сань Ланом, весь в крошках песочного теста.       Еле отвлёкшись от переполненных задних сидений и закрыв за Се Лянем дверь пассажирского кресла, Сань Лан, сложившись пополам и практически упав в салон, облокотился на его полностью открытое окно, чтобы, кокетливо подперев голову ладонью, спросить: — Домой или в кинотеатр под открытым небом? Или… я не знаю, курсы диджеев?