Хуа Се

      Натянув совершенно новый чулок чуть выше середины бедра, Се Лянь услышал, как небольшая, оставленная ногтем над коленом дырочка на капроне, расползлась выше, превращаясь в узкую полосатую стрелку. Он попробовал спрятать её, приспуская узорчатую резинку чуть ниже, но в итоге его ноги стали больше походить на опухшие с фиолетовыми звёздочками варикоза столбы в компрессионном белье, которое носили соседки по палате его подопечной в, минимум, два с половиной раза старше.       Покрутившись, посмотрев на себя с разных сторон, у него не получилось найти ничего, что бы его устраивало. Скорее он заметил очередную, непонятно в какой вообще момент появившуюся брешь у пальцев ног. Которую еле-еле удалось прикрыть, несколько раз оттянув носок чулка и подогнув пальцы под себя.       «Мда, выглядит совершенно неутешительно», — исчерпав все истеричные попытки исправить положение, наконец прискорбно подумал Се Лянь и уселся на край пустой и аккуратно заправленной супружеской кровати. Прямо перед передвижным зеркалом в полный рост, которое отражало не только тусклый свет приближающегося позднего вечера, покрывало без намёка на складки и желанный беспорядок, но и результат его суетных попыток выглядеть соблазнительно. Скорее оно запомнило все его стыдные провалы.       Он горбился, подперев подбородок двумя руками и устроившись локтями на перекрещенных ногах, пусть это и никак не помогало видеть себя — а точнее то, что подсознание так уступчиво и благосклонно называло «этим», — меньше.       И правда… неутешительно и плачевно. Или, вернее сказать — неубедительно.       По идее, его вид должен зажигать искру то тут, то там проскальзывающего между ними постулатного, аксиомного, единственно верного желания быть ближе, в том числе и на таком, банально выраженном уровне; подпалять огниво обретённой возможности действительно быть рядом и вместе, быть одновременно и существом, которое делает любимому человеку хорошо, и двуспинным чудовищем, по доброй воле растерявшим своё «я» в более привлекательном и неоспоримом «мы»… Что вместе, совместными усилиями и чаяниями, непременно переросло бы сначала в трепетный, трогательный огонёк нежности, проявленной и рождающейся в том, кто ластится, и в том, кто ласкает… Затем всё это «вместе» перекинулось бы в неуёмное, не ищущее компромиссов пожарище, способное напропалую выжечь, да и спалить всё к чертям…       Ну и бредятина.       Этих слов бывало у него и больше. Да и куда более правдоподобных, не таких топорных, красноречивых.       Несмотря на все свои старания, Се Лянь, вперив взгляд прямо и нервно, раздражённо и довольно беспомощно постукивая пальцами по вискам до белых лунок на коже, видел только то, что видел.       Красноречиво.       Не сказать, что его слипающиеся глаза метались от одной части тела к другой. Скорее зависали на определённых фрагментах, нескладных кусочках себя, будто могли их выжечь насквозь. Не будучи в состоянии, да и не желая концентрироваться, как выглядело зрелище целиком.       Грубые и засохшие мозоли, спасибо хоть не вздутые волдырями; не спасаемые бальзамом треснувшие уголки губ; не до конца зажившие рубцы ожогов; распухшая и раскрасневшаяся кожа на пальцах, вся в несмываемых подтёках и шероховатой кромке искромсанных заусенцев, слишком непослушных из-за истончившихся ногтей; непонятно как и с чего начиная расползаться то чем-то фиолетовым, то противно жёлтым синяки на бёдрах и боках. Их не так много, но «оно» есть, и именно сейчас Се Ляня, способного видеть только торчащее, это разочаровывало.       Правдоподобно.       Хотя, собственно, кого он ожидал увидеть? Если отбросить всю шелуху приобретённой мирными годами, но в сущности незаслуженной напрасной уверенности, такой он и есть на самом деле.       Полупрозрачный, едва прикрывающий обруч выпирающих похудевших рёбер топ, к которому он в порыве истосковавшегося и уповающего на грандиозное, а не будничное энтузиазма неровно пришил жутко натирающие бантики на место сосков; глупые облегающие кипенные шорты с легкомысленными — снова, видимо, из-за никудышной фантазии — бантиками в районе пупка по бокам и такими же кружевными подвязками, пущенными по низу; не туго завязанная лента на шее, за которую и не надо тянуть, чтобы он захотел приблизиться; белоснежные — кажется, это называется так — митенки, в которых ещё острее казались локти, косточки на запястьях и чуть вздутые на ладонях вены, толкающиеся с тянущимися от костяшек сухожилиями…       Ничто из этого совершенно не помогало чувствовать себя… по-настоящему привлекательным. И дело даже не в том, что такое малое количество одежды едва ли его прикрывало, как и едва ли прикрывало все подчёркнутые и выставленные на свет усталостью изъяны. Просто…       Сколько бы бантиков Се Лянь на себя ни напялил, сколько бы ни завязывал свою иссохшую от опустошения рабочими днями, к сожалению, молчащую, а не кричащую в удовольствии гортань в такой же глупенький бантик — от этого он не становился более манящим, пленительным, притягательным, холёным и сексуальным. Нет, конечно, с его неуклюжестью даже те же наиболее очевидные и выделяющиеся ушибы, ссадины и бессчётное количество случаев, когда он на что-то натыкался или врезался — совсем не редкость, очень даже наоборот.       Но это какая-то другая, совсем невесёлая, оттого и некрасивая неуклюжесть. От неё не так уж просто получалось отмахнуться, да и посчитать милой особенностью или «единственной плохой, но всё равно очаровательной» чертой.       Да-да-да, он вполне в курсе, что не нежеланный в любом виде. Не с таким мужем в этом сомневаться. Он знал это и когда с досады слегка пнул зеркало носком, а его взболтанное отражение не поменялось. Гэгэ лишь не выглядел как тот, кого можно желать. Или, вернее сказать, нужно желать.       Это как… ну, залежалый и отсыревший сахар в индивидуальных бумажных пакетиках фастфуда сам по себе тоже сладкий, но это не значит, что им можно заменить пропитанное и влажное бисквитное пирожное с воздушным кремом и карамелизированной вишенкой сверху.       В который раз он недовольно осмотрел себя от макушки до болтающихся, ритмично стукающих о бортик кровати, пяток. И ещё больше уверился, что, если бы соперничал за внимание с ягодными коржами, продул бы вчистую.       Довольно глупо, но Се Лянь как-то подсознательно рассчитывал: если он договорится с собственной совестью, отпросится у «работодательницы» практически на полдня; почти неделю по-детски будет зависать и выбирать на пестрящих страницах чулки именно с бантиками, прикрывая телефон ладонью от подозревающей в нём что-то неблагонравное Вань Цо; перетерпит любопытные и чего только не предполагающие зырки прохожих на свой громадный пакет с неповоротливой махиной с распродажи местного театра, нужной для последних приготовлений; на ощупь пройдёт к кассе интимного магазина, стараясь не встречаться взглядом с чудовищными вещами и собственным воображением, никак не берущим в толк, как именно в кого-то подобное поместится, как и стараясь не думать, что значит, что он в курсе назначения большинства будто орущих на него жутких приспособлений; сможет, унимая желание заранее подразнить и только по выученным часам коротких перерывов проявляя активность в сообщениях, сдержать перед Хуа Чэном то, что задумал, в тайне или даже в неведомом пока для мужа предвкушении; ответственно подготовится, вычистив с жёсткой мочалкой весь проросший в него больничный запах даже за ушами и под коленями; испробует все эти косметические баночки Сань Лана, назначение которых он едва ли отличал, но — как иронично — выбирал по названию, с наиболее медицинскими словечками на упаковке; весь намажется смягчающим и «восстанавливающим» — а что-то в нём действительно стоило бы восстановить — кремом, да и как дурак, чтобы он хорошенько впитался, простоит в одиночестве голым посреди комнаты; потратит двадцать минут своей «драгоценной» жизни даже на то, чтобы аккуратно подпилить и срезать кутикулу на пальцах ног, что совершенно, чёрт, не помогло не оставить новую, ни на что не годную дырку…       …все синяки и ссадины, вкупе со всем остальным делающие его лишь более ничего не стоящим любимым человеком для Хуа Чэна, магическим образом рассосутся.       Вот так, раз — и всё по-прежнему.       Но отражение куда честнее, а в нём и сам он — лишь кривоватый отблеск. Постылая поделка. С не таким выразительным, размазанным и поплывшим рельефом из-за куда меньшего свободного времени для поддержания формы; с отёкшими непонятно от чего пальцами; забитым треугольником спины, пока не дряблой, но всё равно будто прогорклой кожи…       Ещё и дурацкие синеватые — как будто в его палитре потускнели все цвета, кроме посеревшей «невкусной» бледности и всего спектра синевато-желтовато-красноватой небезупречности — круги под глазами, никак не оттенённые, а только подчёркнутые тушью и золотой подводкой.       Та, вероятно, накрашена плешиво. Но у него уже не хватило бы ни сил, ни терпения, ни выдержки не то что переделать, а даже рассмотреть кривые линии, которые раньше получались отточено ровными, острыми и изящными с первого раза.       Будучи абсолютно уверенным, что этот список несовершенств отнюдь не полный, ему не хотелось замечать в себе ещё что-то новое. Однако он продолжал и продолжал смотреть, не имея ни малейшего понятия, сколько уже это длилось.       …И волосы лежат, будто кусками, всё никак его не слушаясь. Но Се Лянь слишком многого от них хотел, себя бы он тоже не слушался на их месте.       «Да где он прохлаждается! Где его носит!» — взывал Се Лянь про себя, встав одним рывком, от которого на секунду потемнело перед глазами и закружилась голова, и чуть не разбил злосчастное зеркало, отворачивая его к стене. И, будто этого было мало, грохоча и стукая о мебель и дверные косяки, он перенёс его в кладовку, даже не задумываясь, что у зеркала вообще-то были колёсики.       Уже давно прошло время, когда у Сань Лана заканчивается рабочий день. Даже если раз за разом обновлённые карты с прогнозами пробок нагло привирали, не нужно столько томительных минут, чтобы от бюро добраться до дома. Уже наверняка приближался час, когда Хуа Чэну стоило собираться, чтобы в обычный — «С каких это пор я называю это “обычным”?!» — день заехать за гэгэ. А его всё ещё не было!       Не было, сколько бы Се Лянь ни выглядывал из-за штор, высматривая внизу ту самую крышу машины, ничем особенно не отличающуюся от других.       Но сердце должно чувствовать, верно?       Зато была гора мытой, перемытой и снова перемытой посуды, чертыхания на каждый звук из телефона с включёнными уведомлениями, перетаскивание туда-сюда горшков на открытой террасе с косыми взглядами на початую и — за столько-то времени точно — высохшую пачку сигарет, которые он зачем-то два раза пересчитал, и многозначительным, подвешенным гипнотизированием кажущегося подопустевшим «саше» на тумбочке мужа.       Неужели за всё время их совместной жизни у него был шанс не заметить, что Сань Лан в порывах сентиментальности всё ещё пополнял её милыми, ностальгирующими даже по настоящему мелочами?       Ага, и что там оказалось за последние месяцы? Завязанная в узелок ковровая ниточка и чек с выставленной оплатой за поломанную сушилку для рук? Какая удача, просто сокровища, которые он сам же и предложил сохранить. Как избалованный ребёнок, тянущий мать за рукав к глиняной копилке в форме нелепой и кривоватой зверушки, чтобы та засунула в неё свою же купюру, обещанную за редкое хорошее поведение.       И это рядом-то с билетом со скучнейшего полупустого и будничного киносеанса, на котором они оказались, «сбежав» после рабочих обедов и ткнув в первую попавшуюся строчку афиши. Непримечательное название стёрлось и выгорело, как из памяти, так и с клочка картона — но дело совсем не в этом.       Чуть ли не с открывающих титров Се Лянь, настолько не совладав со своим негодованием, только и делал, что наклонялся к Сань Лану, дёргал его за рукав, даже если тот и не отодвигался, и во всех красках бурчал о нелогичных поступках персонажей, дурацких репликах, деревянной мимике… Ему и самому не было понятно, что на него нашло, но как будто тяжеленный камень вынужденной вежливости, тактичности и аккуратности упал с души, и ему открылось знание: «так можно». Можно быть недовольным, не подбирающим выражения, можно не только сводить свои впечатления до никого не обижающего «ну-у, неплохо», можно не искать плюсов там, где их и не было, можно игнорировать порицающие молодёжь шепотки и цоканья женщин за пятьдесят на пару рядов ближе к экрану, да и в целом можно было хоть засунуть два пальца в рот и громко, наплевав на «культурность», заливисто и слюняво свистнуть…       Можно быть собой, даже если это не сочетается с тем, как тебя хотят видеть другие? Возможно, это и так.       Всё набирая обороты немыслимой и случайно осознанной свободы, Се Лянь даже ловил какой-то странный кураж, докапываясь до вещей, которые обычно совершенно не волновали: вроде выставленного света, грохающих звуков спецэффектов или внезапно исчезнувших занавесок при смене кадра. Кураж такой силы, что, когда Сань Лан, услышавший за всего полчаса фильма все интонации и синонимы слова «скучно», всё-таки предложил сбежать и просто «романтически пошататься, будто они студенты», Се Лянь завис с недоумённо-вопросительным взглядом. Куда более забавным в потёмках и вспышках света, подсвечивающих его возмущённый и скривившийся с высоко поднятыми бровями профиль.       Пока Хуа Чэну это, видимо, не надоело. И он, шепнув: «Надеюсь, теперь-то будет весело», крадучась и не терпя слабых и непонимающих возражений, пересел на пол, в тесное пространство между рядами, и раздвинул гэгэ ноги, не очень-то надёжно укрыв себя ветровкой и усмехнувшись.       Что ж, Се Ляню, зажмурившемуся до искр перед глазами и проклинающему режиссёра и правила цветокоррекции, когда сцены оказывались слишком светлыми и безмолвными, точно не было скучно. Да и было чем себя отвлечь от нудятины на большом экране, пытаясь выдавать особенно громкие звуки снизу и вырывающиеся из своего рта за несдержанный смех. Впрочем, совершенно неуместный к кинематографичной сцене. Было бы большое ведро попкорна, чтобы кое-кого прикрыть, да и деть руки, без этого вынужденные…       Но всё-таки, оказывается, и это было можно.       Но это было, как и Се Лянь был хорошим мужем. Что можно упростить ещё — Се Лянь был.       …Или рядом с красиво подсохшим каштаном с последнего в прошлом сезоне пикника в ближайшем парке. Уже было довольно холодно сидеть на газоне, сколько они ни кутались в принесённый тонкий плед и ни отхлёбывали друг у друга купленный на входе переслащённый кофе. Но уходить вот так просто — значит «провалить испытание духа авантюризма» и «быть убогими слабаками, пасующими перед какими-то обстоятельствами». Ветром и сырой землёй.       Этот «дух авантюризма» в обнимку с «жаждой новых впечатлений» и так периодически повисал в воздухе, то страстными зажиманиями в примерочной полного магазина; то в обещающих и намекающих на большее хмыканьях во время позднего обеда хот-догами с длинными измазанными в соусах сосисками; то в косых и насмешливых взглядах на задние сиденья с Ши Цинсюанем и Хэ Сюанем, которых они согласились подбросить, и в едва уловимом, но оглушительном пакостном шёпоте на ухо: «А гэгэ помнит, как жарко умолял меня не останавливаться, распластавшись на месте, где они так мило обсуждают, что приготовить на ужин?»; то в больших карманах толстовки и приглянувшемся бокале нового заведения, которому грозило быть прикарманенным шутливым «Слабо?» с обязательным извиняющимся от мук совести возвращением на место ради покрытия расходов.       Но на том пикнике лишь созревший каштан, упавший Хуа Чэну прямо на темечко, стал наконец знаком, что они уже достаточно «проявили свои силу и дух перед лицом невзгод» и можно было спокойно, уняв лихорадочный и ребяческий смех, вернуться домой.       Вот бы сейчас Се Ляню что-то упало на голову, чтобы дать сигнал — пора прекращать.       …И рядом с бусиной от кисточки академической шапочки, оставшейся после домашнего выпускного Сань Лана. Потому что настоящего праздника, с безумно скучными и нравоучительными словами ректора (да или директора школы), литрами третьесортного алкоголя… подобного эпохального события взросления у него не было. Этот факт Хуа Чэна и не печалил никогда так, как до глубины души расстраивал Се Ляня, просто не смогшего оставить это просто так.       Ведь хотя бы у одного из них должен был быть выпускной, да? У лучшего из них кандидата, у того, кто должен иметь всё.       После действительно грандиозного праздника у них дико болели ноги от беготни по городу, кучи фотографий, сделанных у памятников и повторивших кадры и ракурсы всех устаревших мемов и трендов. Не чтобы в будущем с ложной ностальгией водить мечтательными пальцами по одному из разворотов юношеского фотоальбома, не чтобы обманывать себя или кого-то другого потом, что никаких проблем в то время не было, — а чтобы нагнать и воплотить то, что было несвоевременно; сделать последний, пахнущий уже хорошим игристым шаг.       Это очаровательно, да и в итоге Хуа Чэн без зазрения совести мог хвастаться, что во время бального и несколько увлёкшегося танца на террасе он заметил бедром весьма однозначную реакцию на себя; да и что у него был секс на выпускном с «самым красивым уже-не-студентом», да ещё и с курса постарше — что сбылась его влажная и запретная мальчишечья мечта.       Или когда… А ещё вот был момент… И ещё…       Се Лянь коротко вздохнул, по инерции подняв взгляд к углу, где уже не стояло зеркало.       Вообще Сань Лану, вопреки тому, как его представляют посторонние, присущи крайне чувствительные поступки. Он может бесконечно долго, как и прятать то, что на него особенно сильно влияет, так и наигранно выставлять напоказ и канючить — в сущности это одна и та же искренность и не оговоренная, не огранённая формальностями просьба помочь и ещё и самому узнать и понять, насколько настоящим он может быть. Да и что значит то самое «настоящее».       Что-то… тоже своё, а не только то, что он выдаёт и вылепливает из себя, чтобы — как Сань Лан думает, от него ожидается — понравиться гэгэ. Безотносительно, что ему и не нужно ничего делать, чтобы полюбиться.       «Посмотри, как могу, и это всё ещё я, разве не прикольно?» — и каждый раз прикольно давать ему разобраться в проявлениях собственных чувств, реакций и личности, укрепляемых новоприобретённой, но не осознаваемой до конца истиной, что и ему, столько раз шептавшему «Можешь плакать», «Не закрывайся, не сдерживайся», «Я тут»… тоже можно.       Даже если это равносильно знанию, что практически двухметровый муж еле-еле умеет держать равновесие на велосипеде. Зато неожиданно естественно и совершенно бесхитростно при первой кочке на дороге трезвонит в металлический звонок и цепляется за предплечья гэгэ, помогающего ему неуклюже набрать скорость.       Или, как он искренне удивлялся Се Ляню, поднявшему руки и не собиравшемуся в него стрелять шариком с краской на одном из дней рождений Фэн Синя на пейнтбольной площадке, когда по странной и никак не оспариваемой жеребьёвке их распределили в разные команды.       В масштабах вечности да и времени с их знакомства Сань Лан только недавно перестал, пусть и мельком, шарахаться от занесённой, даже не в шутку, а просто чтобы поправить волосы, руки.       Но этому замечательному и бесподобному человеку всё ещё едва ли удаётся говорить, когда что-то не нравится, пусть он и научился это распознавать.       Весьма точное знание того, как и чего он хочет, едва ли поможет это что-то отстоять перед гэгэ, занимающимся «лишениями».       И всё-таки, даже так Хуа Чэн — небывалая умничка, который с каждым днём становится только лучше и лучше, чтобы отдавать себя и любить всё крепче и крепче...       Это Се Лянь у них в паре бесчувственная скотина.       Совершенно неудивительно, что к нему не очень-то спешили.       Руки сжались в кулаки, отчего на ладонях остались лунки, и пальцы заныли, пока снова изнурённо и бесцветно не разжались.       Се Лянь вообще не думал, что в его жизни наступит этап, когда он, выкрадывая возможность, будет ждать мужа, чтобы с ним переспать. А в итоге они оказались в наинелепейшей ситуации, когда впору было задаваться вопросами, почему он ещё ни разу не просыпался от бессознательно закинутой на поясницу ноги и потираний пахом, как и — вроде бы — ни разу во сне не делал так сам. И как к ним с подросткового возраста ещё не вернулись случайные ночные полюции.       И это он собирался исправить одним разом? «Держи, вот он я, перевязанный бантиком, это тебе» — когда подобное не должно выглядеть подарком. Он даже не предлагает ему чего-то нового, будто рассчитывая, что все его косяки по отношению к Хуа Чэну испарятся вместе с синяками, едва стоит ему раздвинуть худые колени или, запрыгнув и стиснув запястья, чтобы не перечили, обскакать. То ещё новшество, чего там Сань Лан не видел в конце-то концов. Какой самоотверженный героизм, вот это да, просто неописуемо, прямо-таки штурм баррикад, безжалостная атака на застойную рутину.       Ещё и вырядился непонятно как, будто в сексшопно-карнавальном прикиде будет меньше походить на себя самого. Было ли у него право наряжаться так? Вон, отражение, пока он собирался, ему даже не подмигивало, показывая скорее, как выглядят паяцы после многочасовой ярмарки низкопробных удовольствий.       Да и словечки подбирал такие аккуратные, беззубые, хотя на самом деле…       Совершенно жалкий, ни на что не годный, пустоголовый и бессердечный кусок…       Поймав себя на витке самобичевательной от ожидания мысли, Се Лянь снова резко и глубоко вздохнул, переставая так крепко сжимать бёдра. Поломано вздохнул и ещё раз, проглатывая и подавляя желание снять себя, закинуть куда подальше всё это, впивающееся и чещущееся, и под толстым одеялом свернуться калачиком у входной двери. Чтобы Сань Лан слишком отчётливо знал, насколько гэгэ жалкий, когда споткнётся об него на пороге.       Нет, конечно, нет. На всё есть своя причина. Просто сейчас всё чуть-чуть идёт не по плану. «Чуть-чуть не по плану» не значит, что всё пошло крахом, всего лишь маленькая шероховатость…       Дышать, Се Лянь, дышать ровно и глубоко. Это Сань Лан, тот-самый-и-других-таких-нет-никогда-не-будет-да-никого-больше-и-не-надо Сань Лан.       Сань Лан, твой муж, любимый человек — значит, всему есть причина и логическое объяснение. Всё хорошо, он вот-вот придёт и обрадуется, а ты забудешь о своём дуралействе, как только его увидишь. Так сто раз было, будет и в этот раз. Вдох и выдох.       Выдох и вдох, просто дыши, пока не получится задышать.       Хуа Чэн вот-вот придёт, сначала удивится паре обуви на коврике и ключам в вазочке, неверяще и протяжно позовёт… Нет, скорее всего он, не разуваясь, пройдёт в квартиру, встревоженный, что что-то случилось или случилось то, что и так скоро случится, будет не верить своим ушам и куртке на крючке, пока тебя не увидит, проверит сначала ванную, потом и дальше, пока не убедится, что ты с нервов ничего страшного не…       Но ты, едва услышав открывающуюся дверь, тепло и игриво откликнешься, выйдешь к нему, поэтому Сань Лан отпустит скопившееся накликивающее напряжение, сглотнёт набежавшую слюну и тотчас обрадуется как ребёнок, и…       …потемнеет, как после череды пустых охот выследивший добычу зверь, набросится и не даст ни секунды найти себя в кружащемся и мельтишащем перед глазами пространстве, набросится прямо в прихожей, прислоняя к двери, сгибая пополам и забрасывая ноги на плечи, или подбросит, подхватив под задницей, чтобы потом так же резко кинуть на… до чего будет ближе. И как только Се Лянь отскочит от мягкой и пружинистой поверхности, Хуа Чэн уже будет тут как тут со своими пронырливыми и властными руками, твёрдым торсом, острыми зубами и каменными бёдрами, которые не дадут выбраться из-под них, да и извиваться от крайне настойчивых касаний, сжиманий, поцелуев...       Вопьётся везде, где дотянется, а если не дотянется — сделает всё так, чтобы дотянуться; вопьётся со всей прелестью контраста мягких губ, привыкших подёргиваться от пошлых слов, одинаково восхваляющих и пышность, железность, гладкость, крепость… и случайно вырвавшийся хрюкающий звук в общей мелодике поскуливания и сбивающихся вдохов.... контраста с острой кромкой зубов, только и хотящих, как и весь Хуа Чэн, оказаться глубже в его плоти, прокусить, откусить, поглотить и проглотить всего гэгэ по кусочкам.       Се Лянь сильнее скрестил ноги, поёрзав на месте, всё равно не справляясь с тугим обделённым вниманием напряжением снизу.       Он и сам вгрызётся, буквально сходя с ума от желания залезть под кожу, раствориться в крови, путешествуя по его аортам, питая собой каждую клеточку и убеждаясь, что даже иммунные, защитные и неподконтрольные механизмы Сань Лана его не отвергнут; испещрит, исполосует ногтями всю спину, переходящую в бока и задницу, такие же монолитные, надёжные и жёсткие, как и то, что внутри, будет внутри, внутри и глубже, глубже, глубже; застрянет пальцами в ложбинке позвоночника, очерчивающейся с каждым толчком; вонзится зубами в острое плечо с такой силой, что измолотятся кости, или останутся клыки в жилистых мышцах.       И Сань Лан отымеет так, что в сознании не останется даже закоулка, не переполненного, выплёскивающего только его, только его кипящее имя; возьмёт так сильно и требовательно, как будто Се Лянь по неосмотрительности затуманенным сознанием попросил, вперемешку с другими срывающимися мольбами, брать так же сильно, насколько и любит, и любит, и любит; в процессе он безусловно скажет, повторит сотни, тысячи раз, какой гэгэ красивый, ангельский и продолжит доказывать это, познавая красоту в стонущую затягивающую глубину; в процессе Се Лянь забудет про все свои тревожные мысли, откормится проглоченными словами благодарности за это и каждое набирающее мощь, расшатывающее его скулящее самообладаение движение внутри; Хуа Чэн овладеет так, что будет больше похоже на акт кровожадного каннибализма, акт измывательски живого жертвоприношения на алтаре их связи, нежели просто физическое, как продолжение духовного, проникновение.       А если с ним что-то случилось? Поэтому Сань Лан и задерживался?       «Мангостин, личи, кунжут, лидокаин, мангостин, личи, кунжут, лидокаин, мангостин, личи»…       Как у облитого ледяной водой или у только что вынырнувшего вдохнуть воздух после утопленической пытки, перед Се Лянем стали мелькать новостные кадры с невозмутимо и фальшиво пускающими слезу журналистками с микрофонами у обломков самых жутких автокатастроф со стенающими людьми на фоне; локальные цунами, непонятно как обрушившиеся на центр города; из ниоткуда падающие на голову кирпичи, шаровые молнии и жвачки, неудачно проглоченные, застрявшие в трахее до резкого удушья… И всё это с его красивой спиной — такой одинокой без похлопываний, без него, его внимания, его помощи, его поддержки, широкой и задыхающейся, задыхающейся и задыхающейся...       Се Лянь — кроме того, что похотливый и бестыжий развратник, ещё и эгоистичная сволочь. Не успевший остыть член продолжал изнывать, как бы стыдно, ужасно… и как бы ни хотелось от этого плакать.       Он судорожно дотянулся до телефона и, разблокировав его паролем «1006» и открыв чат с Сань Ланом, выцепил взглядом время в сети и последние сообщения, когда казалось всё было так легко и просто.       Нет, не настолько далеко, просто… сегодня. Гэгэ, я тут в соседнем садоводческом нашёл ЭТО       В голове так много мыслей, контрастируюих и перебивающих друг друга, а холодное — в противовес стыдному — напряжение в теле всё ещё подёргивало конечности, но факт остаётся фактом. У них была и другая жизнь, которая почему-то именно сейчас — как бы ни хотелось обратного — будто и не имела к Се Ляню отношения.       Ниже присланная где-то в обед фотография… эм, подвесного кашпо в виде рыжей панды, у которой вытянуты лапы, будто она висит на ветке, а на месте живота сам горшок, куда будет посажено растение. Всё бы ничего, но выражение морды… что-то среднее между детской непринуждённостью, кокетливым подмигиванием и просьб добить, чтобы не мучаться.       Это такая вещь, при взгляде на которую тебе становится её жаль. И немного стыдно, что она такая, даже если ты ни при чём. Се Лянь после битого часа перед зеркалом — своего рода эксперт в таких вопросах.

Боги, Сань Лан!

Что это вообще такое!

Почему… он смотрит так!

Я ничего хуже и лучше в

жизни не видел

Понял, беру ദ്ദി(◝ ⩊ ◜)

Пощади

(oT-T)尸

      Ещё ниже и то, что отправлено буквально пару минут назад, но Се Лянь и не слышал пиликанья уведомления из-за не прекращающей ни на секунду мучительно соображать головы.       А ещё потому, что он всё ещё эгоцентричная, в глубине души и на самом деле не заботящаяся ни о ком, дрянь. Гэгэ, я бы так хотел быть дома с тобой Как ты там, мой герой?       «Знаешь, я бы тоже хотел быть дома с тобой. Прямо сейчас, Сань Лан», — вслух, но на грани слышимости и с неразличимыми эмоциями прошептал Се Лянь со своего насиженного места бортика кровати, откидываясь на спину и падая на постель. Он и не заметил, насколько мышцы в ногах онемели, но всё же ему больше, словно капитулируя, хотелось закрыть лицо руками. Но подводка, чёртова подводка — он не мог настолько себе доверять.       Со злобы он пару раз покивал, ударяясь затылком о мягкие подушки, отчего волосы практически цельным полотном закрыли лицо. Тряхнув головой, Се Лянь вернулся к телефону.       Сначала пальцы быстро набрали «привет», но тут же стёрли. Сердито и дёргано.

Всё хорошо

Справляюсь

      Чёрт, наверное, надо было тоже как-то мило назвать. «Мой герой» — такое чудное, но больше подходящее самому Хуа Чэну прозвище. Спустя пару секунд, показавшихся ужасной вечностью, ничего так и не пришло в голову, поэтому Се Лянь решил, что момент безвозвратно упущен, и оставил как есть.

всё как обычно,

что-то среднее между

шахтой и сумасшедшим домом

      Может, хотя бы его любимый и глупый «малыш»?.. Хотя, чёрт, как бы неправдоподобно смотрелось, если Се Лянь — герой. Надо что-то… невыразимо большее. Но без упаднического, чтобы Сань Лан не…

А ты сильно

устал за сегодня?

      Возможно, Сань Лан за рулём, вот-вот к нему приедет, уже мчится (но в рамках разрешённой в городе скорости), поэтому и сообщения не прочитаны спустя секунду. Однако Се Лянь продолжал смотреть в экран с мигающим курсором поля ввода и пустующим местом ответа мужа. Вытянутые над головой руки начинали слегка ныть в плечах, но Се Лянь упорно продолжал смотреть.       Коротко сдув прядь, он закусил губу, не зная, что хотел сказать, как и чего он вообще добивался. Затем Се Лянь механически напечатал:

Может, не станешь заезжать?

Если ты устал

Ещё не очень поздно,

доберусь так, а ты отдохнёшь?

      Наверное, он всё-таки не отдавал себе отчёта, насколько эта просьба бессмысленна и как быстро будет проигнорирована. Но это первое, что пришло в голову, хотя бы установившую фильтр, чтобы не добавить «без меня».       Только едва-едва повернувшись, он перевёл взгляд на окно и колышущуюся от становящегося холодным вечера занавеску и как-то отстраннёно, будто ничего тут не было про него, провожал глазами каждую тень и полосу света от проезжающих под окнами, паркующихся или мчащихся прочь машин с совершенно незнакомыми крышами.

я тоже очень хочу

просто побыть с тобой

      Отброшенный в сторону телефон отскочил, чуть не упав с кровати и не получив трещину рядом с, возможно, погасшей кучкой пикселей в районе кнопки отправки.       За годы отношений малыш Хуа Чэн и так научился менять защитные стёкла.       Всё хорошо, всё хорошо, с Сань Ланом всё хорошо… Он непоколебимый, монолитный, неуязвимый, титановый…       Се Ляню, после череды тяжёлых ударов кулаками о постель скрестившему руки на груди, всё ещё жутко, совершенно по-детски хотелось ему позвонить. Даже не чтобы удостовериться, что точно ничего страшного и непоправимого не вышло за те пару минут с последнего сообщения. И не чтобы наивно убедиться, что Хуа Чэн всё ещё возьмёт трубку. Ох, и, возможно, удивит его новым приветствием: «Да, мышка-мартышка?», когда по фоновым звукам понятно, что он в людном месте, или «“Мяу” — я мог бы сказать так, если бы превратился в кота и был рад тебя слышать, но я не кот и просто рад тебя слышать». Потому что слушать его голос всегда… хорошо.       Как же катастрофически мало Се Лянь ему звонил.       Сань Лан, его муж и любимый человек — это хорошо и правильно. Не такие красноречивые, но самые точные в своей лаконичности слова. Как и всё, связанное с ним.       Но если Се Лянь сорвётся и позвонит, сюрприз будет испорчен (ещё сильнее, чем от его недостаточно изящного вида для во всём потрясающего Хуа Чэна), и вместо «сексуального» предобморочного удивления с быстро отлившей от головы кровью всё обернётся… как обычно.       Опять это проклятое «как обычно».       Интересно, а если он, как последний трус, смоет с себя всё это, спрячет одежду куда подальше в обширном и более впечатляющем оригинальностью гардеробе Хуа Чэна, тайком и обходными путями вернётся в больницу — что будет?       А с чем будет?       Не очень-то долго думая, но уже не вынося тишины квартиры с мерящащимся звуком проворачивающегося в скважине ключа, Се Лянь, не грациозно дотянувшись до откинутого устройства, ткнул в первый попавшийся контакт.       Если бы гудки длились хоть чуточку дольше, хотя бы ещё раз провыли у него в висках до онемевшей боли в челюстях, он бы скинул, всё равно не зная, чем ещё себя занять.       Раздался громкий и задорный голос, от которого Се Лянь встрепенулся и поморщился, убавляя звук на телефоне и отодвигая его от уха. — О, вот это да, я точно не сплю? Что за звонок столь жалкой особе? — Губы Се Ляня ещё даже не успели сложиться в дежурное «привет-как-дела», как захлопнулись и были прикушены. Совершенно пристыженные обиженным, но с проскальзывающими нотками радости и интереса чириканьем Ши Цинсюаня. — Ваше Королевское Высочество, неужто с вашим плотным графиком всё-таки дошла очередь аудиенции для старого друга? Не подскажете, сколько этому слуге отмерено времени? — Прости, я и правда в последнее время… — поёжившись и отведя глаза куда-то вбок на поднятые случайным сильным ветром занавески, оставалось только мямлить что-то невразумительное, потому что Се Ляню нечего было ответить на справедливый упрёк даже будто заранее подготовленной речи.       Он и не вспомнит, когда в последний раз у него было время интересоваться кем-то, помимо Сань Лана. Да чтобы в нём хотя бы мелькнул эмоциональный импульс набрать короткое сообщение, прислать больничное селфи с рассказом, в котором у него «всё замечательно, как и всегда», и поддерживать последующий, сохраняющий связь диалог.       Впускать кого-то в свой круг — равносильно превращению близких людей как в соучастников, так и в ни в чём не повинных жертв. Если бы у него была возможность держать и Хуа Чэна в сладком и бестревожном неведении, он бы ею воспользовался. А не мирился с тем, что делает с любимым человеком.       К своему стыду, он и хотел бы, хотя больше понимал остатками рационального спокойствия, что не должен, да и не мог по-настоящему.       Но ради отвлечения… С Цинсюанем он ещё легко отделался. Представив же, что на его «преступно наказуемую добросердечность» устроил бы заносчивый Му Цин… захотелось заранее спрятаться под кроватью, чтобы переждать весь гнев, что на него в будущем обрушится. Вместо этого он устало потянулся прикрыть лицо уголком ладони, надавливая на веки большим и указательным пальцами. Но, в последний момент вспомнив о макияже, посильнее нажал на брови, невольно разглаживая складку между ними.       Хотя, чёрт, может быть, ничего бы этого и не было, если бы Хуа Чэн имел привычку что-то ему указывать, запрещать, ругаться или даже просто кричать. — Боги, Се-Сюн, я шучу, — прервал друг, сменив патетичный тон на более привычный, не любящий звучать серьёзно. Правда первый вернулся для следующей фразы: — Но, если честно, твой график — дрянь та ещё. Что-то случилось? — Нет, что ты, что ты, я просто… — первой реакцией было брыкаться, для убедительности размахивая пустой ладонью в воздухе. Хотя формально в его жизни что-то случилось и нет одновременно.       Ему даже непонятно, с чего бы стоило всерьёз заводить этот рассказ: с прошлого дня рождения и совсем неожиданного, в каком-то смысле потустороннего подарка, лишний раз напоминая Цинсюаню, что ему всё ещё торчат целые сутки с именинником, или с возвышенного, с нотками дешёвого трагизма монолога: «Когда я был маленьким»…       Раз уж позвонил, Се Лянь, поглаживая лоб, старался хоть как-то обличить весь свой круговорот утомительных, перепутанных и уже слегка надоевших мыслей в слова, не упуская ни единой детали. Всё здесь важно.       Важно и то, что из-за работы их сексуальная жизнь стала не такой насыщенной и регулярной. Без остринки, перчинки, пряности да и соли — не то чтобы безвкусная и для галочки, просто… пресная? Важно, что Хуа Чэн слишком аккуратничал, как в процессе, так и во взятии инициативы, видимо, и вполне резонно предполагая, что у гэгэ и без того мало сил. Важно и то, что, возможно, при этом Сань Лан думал, что Се Ляню не очень-то нужны и значимы такие проявления привязанности, и он лишь «напрашивался» или гэгэ соглашался, побуждал быть смелее сам, не потому что ему в самом деле хотелось, а чтобы сократить один — в данном случае супружеский — из его «неоплатных долгов». Важно, что всё реже они подолгу болтали на ночь, и всё реже и реже Сань Лан, демонстративно развернувшись, потому что гэгэ вообще-то рано вставать и нужно высыпаться, всё-таки не удерживался и говорил что-то ещё вдогонку, снова разворачиваясь и стукаясь носами.       Важно, что он мог не показывать, но на самом деле уже давно не желать Се Ляня, такого уставшего, побитого и серого, которого хотелось больше пожалеть, отпоить сладким чаем и укутать, чем трахнуть или вообще видеть не только насквозь, но и в буквальном смысле обнажённым.       Важно, что зная, как гэгэ намеренно, добиваясь от непонятно кого запоздавшего, сгнившего и давно разложившегося прощения и признания, изматывает себя, Сань Лан не мог не сравнивать, обзывать в своей голове близость с ним — извержением половых секретов, сованием члена в зияющие раны любимого человека. Поэтому и выбирал ничего не предпринимать, пережидать.       Важно, что после вида раскуроченной катетером ладони одной из пациенток, Се Ляню не всегда удавалось избавиться от этой картинки перед глазами, узнавая её в каждой маленькой царапинке или синячке, оставленных им на Сань Лане. А иногда и в просто более нежной и красноватой коже интимных мест.       Важно, что муж снова начал лунатить, приходя к завтраку не просыпаясь, а Се Лянь в первый раз даже не сразу заметил, что поднесённая ко рту Хуа Чэна ложка пустая. Важно, что кроме сто раз проговорённого и поддерживающего на таких завтраках ему мало что оставалось сказать, да и мало чего сохранялось уместным, чтобы заполнить пространство, раньше полное сонных комплиментов и сюсюкающих фраз: «Кто тут такой красивый сидит? Неужели это мой прекрасный принц?» и смущённого, самодовольного и поперхнувшегося хихиканья Се Ляня с застрявшим кусочком лука-порея между зубов. Важно, что… — Что-то случается? — весело и заискивающе, но как из-под толщи мутной воды предположил Цинсюань, не очень-то вникая и снова невежливо — в такие моменты оправдываясь бескомпромиссным: «Какая вежливость, я знаю тебя как облупленного!» — перебивая.       Что-то случилось бы? Что-то случится? Что-то могло случиться? Что-то случалось бы? Что-то могло случаться? Что-то должно было бы случаться?..       Это выбило из намеченной пунктиром, крайне мутной и туманной колеи, вынуждая застыть и практически огрызнуться: — Неужели я не могу просто так тебе позвонить? — за что сразу же стало стыдно до приподнятых бровей, ожидающих, но никак не сопротивляющихся удару нового обвинения.       На него же никто и не нападал толком, но всё время мерещилось, будто вот-вот на плечо приземлится чья-то грузная и невидимая рука, а потом прижмёт к земле так сильно, что больше и не встанешь.       И ещё будто все и всё про него знают, видят насквозь, осуждают за спиной, шепчутся, какой он оплёванный неудачник. Лишь натягивают на лица улыбчивые и приветливые выражения ровно в ту секунду, как Се Лянь поворачивается, пытаясь убедиться, что ему не показалось, что правда… что на самом деле… что совсем никто не будет на его стороне или же, он и сам не знал толком, наоборот… что не будет с ним и рядом, когда или если… — Конечно, можешь, — игнорируя всплеск эмоционального выпада, рассудительно хохотнул друг, как ни в чём не бывало гремя на фоне посудой и оглушая выкрученным на полную краном. В какофонии звуков Се Лянь различал скрежет металлической губки о тарелки, и ему казалось, что, если бы он мог, ему бы стоило так же грубо вычистить, вышкрябать и свою голову. — Только это глупость. Напоминаю, у тебя паршивая работа и чудовищная нехватка свободного времени. Я не бью тревогу только потому, что если бы действительно случилось что-то серьёзное, ты бы звонил не мне. К тому же, как там говорят? Спасательный жилет сначала на себя, потом на ребёнка? Так вот, уверен, что для твоего же блага сначала вам с Хуа-сюном, слипшиеся пельмешки мои, надо разобраться со своими жилетками, а потом дело дойдёт и до меня. — Какое сложное умозаключение, с которым, однако никак не получалось поспорить, уставившись в потолок и лотос на пальце вытянутой и крутящейся так и этак руки. Повторяя про себя, как мантру, в противовес всем остальным переживаниям, съевшим львиную долю сил, Се Лянь как будто разом выдохся, задохнулся и устал за всё то время, что в его жизни появились словосочетания «больничный покой», «подъём в полпятого» и исчезли — «ленивые и медлительные поцелуи после близости», «киномарафоны предсказуемых романтических комедий в случайный вторник». Однако поток слов Цинсюаня — как успокаивающее журчание воды, таящее в себе что-то, возможно, и не такое мирное, но всё же более приятно огибающее Се Ляня и то, что им ощущалось отсутствующим, давно разданным или потерянным. — Итак, милый, не томи, чем могу быть полезен?       Се Лянь, сконфуженно и досадно сгибая колени, чтобы их слегка приобнять, как-то надеялся, что прелюдий сегодня будет побольше. Он не готовился, чтобы вот так с лёту отвечать.       В конце концов, они же оба понимали, что, насколько бы Цинсюань ни был хорошим, готовым помочь и разделить любые тревоги другом, — он не тот человек, который Се Ляню, переключившемуся на неуверенные поглаживания предплечий, так отчётливо сейчас был необходим.       В то же время его слегка порадовало, что, несмотря на весь хаос мыслей и бредовость ситуации в целом, друг звучал так, будто, оторвавшись от всех дел, уселся в позу поудобнее, накручивая на палец несуществующий провод стационарного телефона, и готовился поражённо охать от новой сплетни.       Будто… все его проблемы непременно имели решение и простой ответ.       Ого, он назвал это проблемами.       Для полноты картины не хватало шапочки для головы непонятного назначения, каких-то поролоновых штук для пальцев ног, что были у мамы в его детстве, и нарезанных пополам кругляшков огурцов под глазами. Она тоже часто так звучала, выдавая тревогу за задор, особенно забавно закрывая ладонью трубку, если говорила о папе, и ещё чаще всего о том, что собирается ему дарить или чем удивлять.       Правда Се Лянь и не помнит папу чем-то впечатлённым. Как он выглядел, поднимались ли у него брови, как ширилась, демонстрируя правильный прикус, улыбка, и была ли она вообще, столбенел ли он и что говорил, умел ли подбирать слова «не зная себя от счастья»? — Се-сю-ю-юн? Ты тут? Эй, не пугай меня, я и так пуганный.       Ничем не впечатленный папа, так и не дождавшийся достойной причины порадоваться, в редкий раз обнять, стуча по спине, просто безвозвратно ушёл, запечатав навечно на своём лице угрюмое выражение. Безразлично и осуждающе летящие на его гроб комья земли с городского кладбища, потому что денег на место для захоронения в соответствии с его прожитой жизнью и свершениями у единственного сына и его плеч со всеми возложенными на них неоправданными надеждами не было.       «Пап, ты можешь уже отстать?! Неужели я до сих пор слишком мало для тебя делаю?»       Чуть ли не самое страшное, что может случиться во взрослой жизни, — узнать, что отец был совершенно прав на твой счёт.       Се Лянь тряхнул головой, не желая об этом думать, пока на нём неподобающее для «безработных по меркам дохода» мужчин его возраста кружево, ещё и впившееся между ягодиц. Но что-то всё равно не выбросилось, и он поднёс кулак к лицу, закусив палец с татуировкой и проглотив рвущиеся наружу зачатки скулежа.       «Эмоциональность — это тоже слабость и пустая трата времени».       Ну вот, теперь совершенно ничего не лезло в голову. Как выжженное поле с тонким запахом сгоревших заживо и больше никогда не запоющих цикад.       Хотя нет. Когда папа был рад, у него расползались морщинки у глаз, брови округлялись чуть ли не до скул. Он широко улыбался без зубов до проступающей ямочки на одной щеке — почти как у Сань Лана. Наверняка выглядело это не так красиво и тепло, но всё же… так же можно было ткнуть пальцем, чувствуя себя приближенным.       Он и не вспомнит, на какой конкретно щеке — это было так давно: Се Лянь был совсем крохой и постоянно вился у папы под ногами, норовя побыстрее вырасти и стать таким же «крутым и взрослым», таким же, кому можно не спать в дикую рань или пить чай с четырьмя ложками сахара и конфетами после восьми вечера. Тогда, в день знаменательной, довольной и масляной отцовской улыбки он следил, как тот брился, нанеся на лицо облако пены, и выпрашивал, чтобы его непременно научили. Прямо сейчас, с визгом, совершенно не слушая уговоров, что ему рано или «мама будет ругаться» — будто он, так вымахавший, мог бояться, если сам папа не боялся.       И они смеялись, шептались, чтобы сохранить «большой-большой секрет», и А-Лянь с перемазанными ресницами и облачком пены поменьше, вытягиваясь на своём стульчике в форме бегемота и подглядывая за папой через зеркало, очень серьёзно повторял каждое «взрослое» движение, «бреясь» тыльной стороной маминой расчёски. Папа тогда… — Приём-приём? Се-Сюн, всё в порядке? — Прости, я… — наконец откликнулся Се Лянь, пытаясь сообразить, о чём его спрашивали. — Да мне просто… скучно? — И его хватило лишь на вялое предположение. Уже стыдно и самому повторять, насколько он неубедительный, но всё и правда такое сложное… Бездумно и, наверное, случайно он провёл ладонью по щекам, как и ожидалось, не встретя шероховатости щетины. — Вот хотел узнать, что ты и как ты. Что нового? Новости или свежие сплетни? Сань Лан не обижал Хэ Сюаня на работе? — Ох, какой же ты не искренний, — цокнул Цинсюань под какой-то звонкий звук, вероятно, отставленной на стеклянной стол чашки. За что даже перед ней хотелось извиниться. — Вот скажи мне, Хуа Чэну ты так же врёшь? — Я никогда ему не врал, — Се Лянь внутренне напрягся и ополчился, обиженно буркнув. — Ага-ага, верю. И сколько раз за последнее время ты ему говорил, что «всё хорошо»? — Се Лянь даже не успел осознать, что вообще было сказано и действительно ли оно имело к нему отношение, но друг затараторил, занимая пространство в ушах «вселенскими глупостями»: — Ладно-ладно, не буду тебя ещё грузить, ты и так с этим прекрасно справляешься. У меня ничего, всё как раньше. Хэ-сюн ответственно подходит к своему испытательному сроку, даже когда я совсем капельку над ним издеваюсь. А что? Раз хочет окольцевать эту птичку, пусть ради приличия и попляшет под мои песенки…       «Хоть у кого-то всё как обычно. И это обычно — нормальное», — подумал Се Лянь, вытягивая свободную руку и ноги, чтобы ещё раз, да и с тем же итогом себя осмотреть.       Думать об отце ещё совершенно не хотелось, но и других занятий у него особенно не было. Дырка на ноге снова выбилась, сколько бы он ни старался её спрятать. А ещё, кажется, тон митенок не был один в один с чулками, и продавец в секс-шопе всё-таки его надурил.       Се Лянь болезненно рухнул обратно всеми конечностями и, немного группируясь, перевернулся на бок, оставляя телефон лежать на скуле.       Допустим, ладно, если у него не всё хорошо, это же не значит, что у них не всё хорошо?       А если даже у них всё хорошо, всё ли хорошо у Сань Лана? А может быть, у них всё хорошо, если с кем-то из них не всё хорошо?       Чёрт, он всё-таки не впервые ему врал. — …Нет, ну ты хоть согласись со мной, что для людей нашего с тобой происхождения надо и постараться?.. — Цинсюаню всё ещё сопутствовал или скорее пытался убедить в правоте звон, видимо, расставляемых на сушилку тарелок. А когда-то отпрыски звучных фамилий «Се» или «Ши» даже не догадывались, что губки для посуды не одноразовые. Ну, или не знали, что не всё в жизни даётся так просто и как быстро разрушается по щелчку невидимых злорадных пальцев. — …Не вот тебе первый встречный с улицы, всё-таки родословная, фамилия — а он! А он знаешь что! Боги, Се-Сюн, видел бы ты, как он чистит манго. Как картошку, сплошное безумие, мне надо повесить на шею табличку «ещё не, но почти замужем за сумасшедшим». Это просто, о, боги, я уже не могу с ним…       И всё-таки. «Люди его происхождения», вау. Хорошо, что мама не в курсе, чем он занимается. Она просто дуется, что один сын всё не находит на неё время, а второй — как стенка не колется и хранит секреты от её неравнодушного и любопытного сердца.       Болтовня о том, насколько Хэ Сюань не соответствует представлениям о прекрасных воспитанных принцах, продолжала литься, и Се Ляню, не поспевающему за сменой мысли, довольно быстро это наскучило до расползающейся головной боли, слегка его оглушающей. Подташнивало. Но и прерывать было совестно, поэтому он перевёл звонок на громкую связь, ещё раз убавив звук на минимум слышимой громкости, и открыл чат с Сань Ланом. Ответа всё ещё не было, и он пролистнул выше, рассматривая рыжее кашпо с хвостиком и соображая, что же туда посадить. Он ещё сильнее горбился, поднося телефон ближе к лицу, будто стараясь бессмысленно сохранить секрет.       Ещё выше в диалоге была, как и всегда, невероятно красивая мордашка мужа. Опять что-то рабоче-творческое, с терракотовой полоской сепии на скуле и карандашом в зубах с изгрызенным кончиком. Се Лянь нежно провёл по экрану, как будто правда мог смыть красноватое пятнышко, затем, прищурившись, поцеловал прикрытый чёлкой лоб на экране. Трудно было удержаться: Хуа Чэн всё ещё такой великолепный, когда занят тем, что ему нравится.       А каким же он был изумительным, если бы занимался тем, кто ему всё ещё нравится. — …И вот мы стоим в этом зоомагазине, я и так упрашивал нашу хозяйку сто лет разрешить нам завести кого-то, кроме этих скучных гуппи. И вот наконец — бинго, победа. — Цинсюань звонко хлопнул в ладоши, видимо, слишком близко к микрофону, отчего Се Лянь встрепенулся. — И знаешь, как он предложил назвать кота? Рыба! Боже, кот Рыба, я живу в анекдоте, по его мнению? За что мне такое наказание, он просто помешанный, ещё и смеялся так, будто… — Да-да, это ужасно грубо с его стороны… — отрешённо проговорил Се Лянь, пролистывая дальше и рассматривая остальные фотографии мужа.       Ему даже чуточку было неловко видеть кого-то настолько красивого, что хотелось быстро свернуть чат и зажмуриться. Но, безусловно, он продолжал разглядывать, иногда задерживаться взглядом на улыбающихся губах, бесперебойно напоминая себе, что он уже не тот тайно влюблённый в своего друга студент, неспособный выдержать долгого зрительного контакта, и всё это великолепие его. — Скажи же! Нет, ну правда, кто в здравом уме назовёт кота Рыбой!..       Может… Отставив телефон, Се Лянь наклонил голову к краешку видимого торса, из-за позы перечёркнутого складкой кожи на боку и обнажившего мягкий низ живота, и ногам с острыми коленями и расползающейся стрелкой.       Может… всё не так плохо, и Сань Лану правда хоть немного понравится? Он не раз говорил, что Се Ляню идёт белый, да и вообще муж серьёзно утверждал, какой гэгэ великолепный и очаровательный. Даже когда они как-то, меняя сдувшееся колесо и возясь с домкратом, застряли за городом, и проезжающая фура окатила их с головой. Сейчас же он выглядел хоть чуточку лучше?       Нажав на значок камеры в чате, Се Лянь перевернулся на спину и сначала прикрыл глаза, наверное, от яркости, а потом покрутил головой, рассматривая себя. Он по-разному отодвигал и отставлял телефон: то чуть выше, чтобы кажущееся одутловатым лицо выглядело острее, то наклоняя голову, чтобы волосы падали изящнее и обрамляли скулы…       Всё равно белки глаз казались красноватыми из-за вечно лопающихся капилляров и уставшей слизистой.       Это не попытки приноровиться и в итоге сделать фото, не попытки покрасоваться, не выбор ракурса поудачнее. Просто… возможно, хотя бы в какой-то краткий момент на экране Се Лянь увидел бы человека, который действительно должен был Сань Лану встретиться и более надёжно и достойно встать с ним рука об руку по жизни; да и человека, что должен встречать в одном белье, как только тот вернётся с работы.       Прикусив губу и так и не сделав селфи, Се Лянь закрыл виджет и вернул телефон к уху, прижав его плечом и кладя ладони на лицо. Болтовня Цинсюаня стала казаться жутко лишней и раздражающей, но, наверное, в тишине он расплачется, и тушь точно не выдержит.       Может, он и красив, но в сущности любой витраж — лишь кучка битого стекла, а любая мозаика — лишь горстка красивых камушков и осколков, для которых не нашлось лучшего применения. — …Ах, это ещё ладно, но просто представь себе, Хэ-сюн не видит совершенно никакой разницы, брать кольца с жёлтым или розовым золо… Стой. — У Се Ляня чудовищно незрело чуть не повернулся язык, чтобы съязвить, что он и не разгонялся, в отличие от Цинсюаня. — Се-сюн, а ты-то почему со мной болтаешь, а не жамкаешься со своим благоверным? Поссорились? Или уже успели «помириться»? — Ой, нет-нет, — грустно вздохнул Се Лянь, зажимаясь и туже сводя ноги, и залепетал: — Что ты, что ты! Наоборот…       Совсем неясно, что и с какими эмоциями он собирался сказать дальше. Но телефон завибрировал уведомлением, и он, забыв о своих же правилах сюрприза, подскочил и обхватил его двумя руками, вмиг открыв диалог с мужем. Солнце, ты сегодня как обычно? И спорим, я скучаю, настолько сильнее? 乁------------（˶•̀ ᎑-˶）♥ ------------ㄏ Нет, настолько 乁--------------------( ՞ ³ ՞)♥♥♥-------------------ㄏ       Будто совершенно ничего не происходило! Даже не поделился, что же с ним такого случилось и где он вообще находился и прохлаждался! Как это вообще! — Ох, слушай, не хочешь перевести на видео? — вероятно, закончив с домашними делами и не задумываясь над услышанным, спросил Цинсюань, куда-то плюхаясь. — Хоть так увижу твою глупую мордашку… — Нет! Не хочу! То есть не могу! — роняя телефон, переполошился Се Лянь, подтягивая колени к груди и пряча голову в шею, будто сама аватарка друга из списка контактов могла его разглядеть. — Я… я… занят!       Почему он вообще так реагировал?       Буквально на пару секунд повисла тревожная, не предвещающая ничего хорошего тишина, в которую Се Лянь в полглаза смотрел на экран телефона у своих ног, чтобы убедиться, что связь не оборвалась.       И она, к несчастью, не оборвалась. — Та-а-ак. — Как жаль, что дальше убавлять звук некуда, а сбрасывать самому — только подтвердить все худшие предположения. Се Лянь ещё крепче зажмурился, чуть не прикрыв уши руками. — А теперь, пожалуйста, поподробнее. Надеюсь, ты наконец нашёл выгоду из своей проклятой работы и порадовал своего муженька костюмом медсестрички. Колись, он ещё цел? Вообще я про костюм, но и про Хуа-сюна тоже. — Думаю, это не очень уместно… — Звонок давно не на громкой, но Цинсюань достаточно въедливый, чтобы услышать его бубнёж, приглушенный коленями. — Это… личное…       И снова это мямленье, он вообще мужчина?       Забавно, Се Лянь совсем не впервые в жизни слышал этот вопрос в свою сторону. — О-о-о, так всё настолько серьёзно. Совсем-совсем не похвастаешься, даже не расскажешь, какой ты красивый? — Из своей кожи не выскочишь, так что, если бы вопрос был поставлен серьёзно, Се Лянь бы с лёгкостью сказал, что самое красивое и хорошее, что в нём может быть — его муж. Уж точно не он в дырявых чулках, по которым он провёл руками, будто пытаясь себя успокоить, прежде чем укрылся пледом. — Просто теряюсь в догадках… Тогда… Се-сюн, ты цел? — У нас ещё ничего не было! Может, и не будет вообще! — вырвалось у Се Ляня с какой-то ноткой отчаянья. — Он где-то шляется, пока я… Нет, Цинсюань, это правда… — Не шляется, а нагуливает аппетит, — нашёлся с ответом Цинсюань, — Се Лянь, тебе давно не пятнадцать, а жмёшься и накручиваешь себя, как подросток — ну задерживается и задерживается, тоже мне трагедия. Что за настрой, а? Лучше делись, что ты там подготовил? Мне падать в обморок, завидовать или брать на вооружение? — Это ерунда! — вырвалось из убежища тут же спавшего одеяла. Как будто это была очная ставка, и Се Лянь ломаными движениями несколько раз заправил волосы за уши. — Я просто… он как-то говорил, что ему… что он хотел бы, точнее, что ему нравится мысль, точнее истории о разных демонах и… И ещё, ну, помнишь тот студенческий спектакль? Понимаешь, дело ведь не только в демонах и всём таком… — Се Лянь покрутил головой. — Нет, забудь, ты будешь смеяться.       Это касается только нас и нашего прошлого. Когда мы только подступались, прощупывали уже и без того, но слепо нарушаемые границы дружбы, обхаживали друг друга и в — действительно мучительную и запретную — шутку воображали себя главными героями глупой самодеятельности в исторических, с флёром мистики, декорациях.       «Гэгэ, ну это просто чушь. Если бы я только мог быть на месте того актёра, и если бы вторым актёром был точно ты, я бы ни за что в жизни так не распрощался с тобой. Нет, вообще бы не распрощался… если бы это был ты, конечно. То есть… если бы роль, предположим, была…»       Всех студентов в тот день под угрозой недопуска к очередному зачёту собрали в актовом зале, чтобы показать ту банальнейшую романтическую постановку, и Се Лянь… уже по уши влюблённый совсем невесело думал, что, даже несмотря на опереточную и неправдоподобную игру актёров-самоучек, сама пьеса никогда бы не могла оказаться про них. Да и про него, потому что никого, кроме Сань Лана, он рядом с собой и поставить в мыслях не мог — и это яркое и чёткое осознание едва ли помогало ему не вспыхивать, когда во время представления и безвкусных, но оттого и странно искренних реплик о любви со сцены, их ладони случайно соприкасались.       Дело было совсем не только в том, что они оба мужчины, что никакой китайский театр, даже самый современный или замшелый, за такое не взялся бы всерьёз и без купюр. Просто… это же Сань Лан.       «Согласен, Сань Лан, если бы только пьеса была про нас… То есть, эм, если бы играл я и играл ты, я бы тоже никак бы не смог с тобой… то есть с другим героем, эм, персонажем так поступать…»       Тот самый чудесный, сказочный Сань Лан, что всегда искромётно шутил до боли в рёбрах и икоты; смущаясь просил помочь написать ему шпаргалки аккуратным и выверенным почерком (которые, безусловно, никогда и не использовались по назначению, о чём Се Лянь узнал многими годами позже); готовился с ним к экзаменам в библиотеке, даже не понимая, но очень стараясь вникнуть в незнакомую ему дисциплину; был таким милым, когда дурачился и воображал у себя неведомую смертельную болезнь, которую можно было излечить только с каждым разом всё более тесными и длительными объятиями с гэгэ…       Разве Се Лянь мог быть с ним главным героем? Так быстро повзрослевший, возмужавший на глазах и во всём идеальный Хуа Чэн — тот, кому нужно исполнять ведущую роль. Се Ляню же было под стать лишь довольствоваться задними планами или уповать на волшебство, что все более подходящие пассии в мире в момент исчезнут, и кроме него не окажется дублёров.       Тем более на что ему было рассчитывать, если за лишнюю порцию обеда Хэ Сюань прямо ему разболтал, что в душе Сань Лан чах от влюблённости в какого-то — наверняка замечательного, самого замечательного — человека.       Но болезненные для Се Ляня шутки в день постановки о демонах и посланниках небес как-то совершенно внезапно дошли до того… что Сань Лан его впервые поцеловал. И Се Лянь понял, о каких фейерверках и подкосившихся ногах говорила главная героиня.       Да, его прикид в дурацкий бантик касается только их прошлого. И настоящего, где Се Лянь определённо соскучился так, что ни у одного нарисованного человечка не хватит тире для расставленных рук.       Касалось бы их настоящего.       Как странно, тогда семейный бизнес уже шёл крахом, и Се Лянь сильно уставал, мотаясь по делам вместо отца, но абсурдным образом ощущалось всё гораздо проще. Может быть, конечно, потому что тогда всё-таки был шанс на лёгкий и не такой предсказуемый конец. — Хэ-сюн, не видишь, я разговариваю? Нет, какой же ты бездушный, не могу я сделать тише, тут такая драма, — прокричал друг, поставив точку в тёплых воспоминаниях. Есть вообще какая-то вселенская вероятность, что кровать превратится в склеп, и Се Лянь, как только сможет разлепить веки и подарить миру свой взгляд, будет погрёбен в нём заживо? Было бы славно. — Ладно-ладно, Се-сюн, затыкаюсь, а то ещё придётся бояться угрозы собственной жизни от одного из двух ревнивых кроликов. Так и что тебя смущает? Ты делаешь сюрприз своему мужу и думаешь, что Хуа Чэн не оценит? Хуа Чэн не оценит? — Ну, а вдруг… — Он дотронулся губ, будто фантомный поцелуй длился с того светлого студенческого времени. Ладно, раз уже и Хэ Сюань в курсе «проблем в постели», чем и без того непременно будет затравлен не понимающий, о чём вообще речь, Сань Лан, хуже уже не будет. Се Лянь убрал руки подальше от лица, потому что такие касания никак не могут сравниться с настоящими. — Ну а вдруг… это не то, чего бы ему в самом деле хотелось? И я просто перестал угадывать, что ему хочется? С чего я вообще решил, что у него именно сегодня такое настроение, что ему… всё ещё такое нравится?       И вдруг тогда… Се Лянь, по ощущениям раздав себя по кусочкам, ничего не оставил для них двоих? Добрыми намерениями и попытками всё исправить не сохранил ни кусочка чего-то, в чём будет только Сань Лан и он?       Чего-то без условностей обеденных звонков, забираний с работы, несвободы…       Чего-то, у чего не будет контекста.       Порой ему так хотелось обнять это что-то покрепче, чтобы никто не видел и не мог позариться, а потом побежать куда подальше со всех ног… но осталось ли оно в действительности? — Ему всё ещё более чем нравишься ты, забыл? Да он просто бегает за тобой и слюнки пускает, что я порой удивляюсь, как он не поскальзывается. И вот он не оценит? Мы об одном и том же Хуа Чэне говорим? Или ты завёл себе второго мужа, злобную тёзку Хуа-сюна, которого я знаю и который с тебя пылинки сдувает?       «Как будто я когда-то хотел, чтобы он с меня сдувал пылинки. Как будто мне хоть раз хотелось, чтобы Сань Лану приходилось, нет, то есть…»       Се Лянь и сам-то себя не понимал, но его не понимают и другие. А понимал всегда Хуа Чэн, которого всё ещё не было перед глазами, без него вынужденными видеть, что в плафоне люстры скопилась пыль.       Где-то на фоне прозвучало бурчащее и злорадное: «Да там скорее: как он ещё не потонул в слюнях и соплях, а не просто поскользнулся», на что друг, видимо, прикрывая микрофон рукой, сдавленно засмеялся, пытаясь выдать эти звуки за несогласное шиканье. От одинокого возмущения Се Лянь резко сел, зажимая телефон плечом.       Его мама тоже так иногда выглядела, но совсем не в те радостные моменты обмена рецептов выпечки с подругами. — Да послушай! Совсем не в этом дело! — Скопившаяся энергия негодования требовала хоть какого-то выхода, поэтому, игнорируя новую вспышку темноты перед глазами, Се Лянь встал и принялся расхаживать по комнате, недовольно и отчитывающе перенося больше веса на пятки. — Он меня любит, я его люблю — это да! Я и не сомневаюсь! С чего мне вообще сомневаться?! Но вдруг… — Каждый тяжёлый шаг — совершенно точно не попытка убежать от мысли: да, Хуа Чэн, безусловно его любит, но так ли легко ему это удаётся? Шаги выдохлись и замедлились. — …у меня же паршивая работа, дрянной график и чудовищно мало свободного времени не только для тебя. Вдруг я… — Вдруг ты что? Недостаточно постарался? Милый, не глупи и начни себя дооценивать.       Его громкие шаги по комнате прекратились, и Се Лянь снова осел на край кровати, неуверенно расправляя складки на покрывале. — Вдруг в какой-то момент… ну, просто перестану — или уже перестал? — быть с ним, эм… на одной волне? Вдруг он что-то думает такого или хочет чего-то другого, или вообще ничего не хочет… а я не знаю? Вдруг мы… — Непонятно, зачем, но ненамеренно его голос приглушился, почти доходя до откровенного шёпота: — …вдруг я правда могу предложить ему только это? Я про… вообще, ну-у, эм… секс.       Возможно, Се Лянь не знал сам, как, и не думал в этом ключе раньше, и ему хотелось сказать что-то ещё или оправдаться и отмахнуться, но его прервал чужой, никогда не задумывающийся так глубоко на публике звук. — Пф-ф, я понял. Ваше Королевское и Видимо-давно-не-кувыркавшееся-с-Хуа-Чэном Высочество, если вы хотите загнаться, кто же смеет вам отказать. Но, послушай меня, людям с такой-то задницей вредно размышлять о высоком. Ты себя вообще со стороны давно слышал? — Се Лянь негодующе пнул стоящий у кровати пакет с остатками реквизита, концентрируясь на звуке этого падения. Цинсюань откашлялся и далее его голос звучал… сильно выше, будто в нём была… нужда? Крайне паршиво изображаемая. — Эх, несчастный мой Сань Лан, ужасный муж, просто монстр: воплощает его сексуальные фантазии, запрыгивает на него со своим дурацким сексом и шепчет ему на ушко: «Давай, сломай меня, покажи, что ты чувствуешь ко мне, сделай со мной, что пожелаешь». Как же, как же он настрадался, бедняжечка, ой, ой, ой. Так по-твоему дела обстоят? — Я так не звучу, — обиженно пробормотал Се Лянь, вернув пакет в исходное и аккуратное положение, и снова завалился на спину, потирая сморщенную переносицу. — И вообще, когда ты говоришь так, это и звучит глупо. — Потому что это и есть глупо, Се-сюн. Давай упростим диалог. Ты меня спросишь, что же тебе тогда делать, а я, как мудрый старец, почёсывающий свою мудрую бородку, отвечу: «Трахаться, сяо пэн-ю. Не думать ни о чём, выпустить пар и трахаться». А потом вы как-то сами разберётесь, если вообще есть в чём разбираться. Уверен, он уже локти кусает с момента, как ты сказал, что за тобой сегодня можно не заезжать… — Ударяя себя по лбу, Се Лянь издал жалобный, страдальческий стон умирающего в муках зверя. — …И вообще, я буду ругаться с этим твоим Сань Ланом, гадёнышем этаким: он плохо о тебе заботится и всё никак эту дурь из твоей несчастной головушки не вытра…       Се Лянь просил не заезжать, да. Но он просил неправильно.       Боги. Какой же он идиот. — Прости, я…       У него начинала раскалываться и звенеть голова от вороха новых оснований его плохости, как мужа и вообще человека. И среди всего этого многообразия выбора едва ли проскакивали идеи, как вообще можно исправить возникшую ситуацию.       Что сказать Сань Лану, что нужно делать, что ему предпринять?!       Паника не входила в планы на вечер. Паника всё никак не уменьшалась от перечитанного сообщения с каомодзи, широко расставляющим руки для объятий. Оно рябило перед глазами, ещё сильнее не давая сосредоточиться.       Сань Лан написал его, подъезжая к больнице? Или уже ждал его? Стоял на светофоре, привычно постукивая по рулю? Или захватил что-то для ужина и только направлялся? Холодильник полупустой, он заметил, перекладывая сегодняшний обед, чтобы больше Хуа Чэн не готовил. Или у Сань Лана были другие дела и он хотел сказать, что сам задержится? Что?...       Вероятно, и Цинсюань слышал его зарождающуюся истерику, однако не придал ей особого значения. — Перезвонишь? Не утруждайся и хорошо проведи время. — В ответ лишь невесело хмыкнули, будто разговаривая уже далеко не с другом. — Се Лянь, я серьёзно. Не переживай, всё будет хорошо. И главное, помни: иногда важно как следует по-тра-ха…       Как отмахиваясь от чего-то несерьёзного, Се Лянь наконец сбросил звонок, пытаясь сообразить, что же ему сейчас делать. Курсор в поле ввода текста всё мигал, постоянно напоминая, что ничего толкового не придумывалось.       Когда в голову что-то пришло, виджет с клавиатурой уже свернулся.

Прости, мне всё-таки

придётся остаться подольше

      Так, главное — спокойствие, Сань Лан прочитает сообщение, поймёт, что ждать долго, поэтому сразу поедет домой или хотя бы развернётся, чтобы не объезжать три квартала, а просто подождать дома, хотя вдруг…

Думаю, получится управиться

до полуночи только

      Всё должно выглядеть естественно, нужно справиться, нужно…

У меня не вышло отказаться

прости-и-и-и-и

(̥ ̥এ ̼ এ)

      Теперь точно должно сработать, да… или нет? Или Сань Лан скорее будет изматывать себя, сидя в машине столько времени? Боги, почему он вообще не может угадать, как поступит его самый близкий человек?       Может быть, как-то намекнуть, чтобы Сань Лан торопился домой?       Над его головой будто зажглась мультяшная лампочка, не очень-то умеющая различать плохие идеи от хороших. Особенно, если они единственные.       В отличие от Хуа Чэна, любящего дразнить, провоцировать, напрашиваться и упиваться бурной реакцией, Се Лянь правда нечасто делал подобное, обычно чувствуя себя ужасно скованно, глупо и натянуто. Но сейчас на фоне предосудительного бездействия почему-то ему показалось «хорошим», пусть и едва ли подходящим под настроение планом… Не оставляющим вариантов трактовок, но и не лишающим его всех козырей для сюрприза. Да и Сань Лан… никогда не упускал возможности воспользоваться таким настроем и по-детски радовался даже таким постепенным и несоразмерно малым спустя годы брака выходам из смущающейся зоны комфорта.       Он же должен через себя переступать для него? Ему же нужно так поступить.       Лихорадочно запутываясь в складках покрывал, он снова поправил измятое постельное бельё, прежде чем лечь и вытянуть телефон с включенной камерой видеосообщения над собой. Громко выдохнув, чтобы настроиться, Се Лянь постарался соблазнительно выгнуться в пояснице и вдумчиво облизал пальцы (потому что с такого невинного действия Сань Лан часто и начинал). А потом медленно и с лёгким нажимом провёл свободной рукой от шеи, вдоль груди с подлезающей остановкой у кромки топа и поглаживанием по расширенной звучным, протяжным и просящим вдохом диафрагме, и дальше по ложбинке напряжённого пресса ниже…       Уже там дразняще просунул пальцы под пояс приспущенных шорт и следом, резко меняя кадр, приблизил камеру к запрокинутому лицу, собираясь хотя бы постараться не сгореть со стыда, на импровизации томительно и полушутя мыча: «А может, я на самом деле давным-давно дома и так хочу вспомнить, что у моего мужа не только руки для объятий такие длинные, такие крепкие, такие... Сань Лану-гэгэ стоило бы поспешить и наказать меня за что, я соврал и был ужасно плохим мальчиком…»       Его чуть выше контура подкрашенные оттеночным бальзамом губы приоткрывались, и Се Лянь уже кокетливо накрутил на палец прядь… но в поле зрения камеры с не самым удачным освещением попала небольшая тень от рубца выведенной татуировки штрих-кода на шее, сделанной по глупости во время их недолгого расставания — как последствие безрассудного бунта.       Штрих-код — как прошлое напоминание о его перечёркнутой человечности, о потерянном праве даже считаться им; об обречённом существовании, как вещи, как жертвенном способе для других достигать своих целей, постоянно перешагивая, наступая на него, растаптывая остатки чувств и достоинства, то есть более недоступных ему привилегий. Татуировка клеймила похлеще несуществующей, но взаправду лишающей воздуха и сил странгуляционной борозды, напоминая о всех злокачественных, неоперабельных, но правдивых несовершенствах его натуры, да и о всех положительных чертах, на деле подобных утренней плесени.       И татуировка была с ним, пока чуть ли не на первых свиданиях после воссоединения, узнав о смысле этих линий и цифр, без предисловий или долгих попыток сначала тактично убедить, Хуа Чэн за руку потащил его сводить эту «ёбанную, сука, чушь». Что, безусловно, не было произнесено громко, но легко считывалось по губам.       Конечно, Хуа Чэн сдувает с него пылинки, что ему ещё остаётся делать.       Руки упали, и запись сообщения остановилась. Шмыгнув носом, Се Лянь проглотил колючий ком в горле и невидяще уставился на экран телефона, где должно быть уже были новые сообщения от самого доброго и правильного человека на свете и пустовали строки от него самого.       Ему не то чтобы стыдно, но что вообще изменилось? Сань Лан тогда, не отпуская его ладонь ни на секунду, совсем не верил, что гэгэ ничуть не больно от лазера, и выглядел… Новоприобретённый наконец официально парень и не видел Хуа Чэна таким напряжённым и будто наэлектризованным, поэтому проглатывал язык, совершенно не догадываясь, что злились не на него, даже когда на малейший писк дискомфорта пальцы сжимали крепче и с большим, чем нужно, нажимом гладили по волосам.       Сейчас Се Лянь волновался разве что из-за чрезмерной осведомлённости на свой счёт, он не питал каких-то добродушных иллюзий.       В последнее время Се Ляню часто лезли в голову ненужные, странные и навязчивые мысли, через которые постоянно нужно пробираться, чтобы увидеть здравое зерно. Даже удивительно, как у него всерьёз не раскололась голова от мигрени. Будто Сань Лан в свои чудесные бенто постоянно подмешивал обезболивающие — хех, может, и сейчас дело как раз в нём и пропущенном обеде?       Одна из таких мыслей… Скорее сцена. Из-за работы Се Лянь периодически сталкивался с людьми, только узнавшими в приёмной соседней с их отделением реанимации, что у их уже бессознательных родственников серьёзные проблемы со здоровьем. Им, по сути случайным и нежеланным посетителям этих антибактериальных коридоров, постоянно задавали одни и те же вопросы, и иногда… они не знали, что на них ответить. И эту подступающую нервным срывом растерянность не спутать ни с чем, будто само их незнание окрашивало руки блистательно алой кровью близких людей.       Мама тоже пару лет по сотому кругу винила себя, постоянно прибавляя: если бы она вовремя вспомнила, что папа в детстве болел паротитом, возможно, его бы и спасли.       Се Лянь в пару прошедших свободных выходных вытащил из ленивой постели и загнал не понимающего, что случилось, Хуа Чэна сдавать все анализы, по-новой убеждаясь, что всё с ним в порядке. Но это никак не противоречило тому, что в минуты накатывающей иррациональной тревоги он бубнил про себя будто заученный текст: «Аллергии — мангостин, личи. В лёгкой и игнорируемой форме — кунжут. Тяжело переносит — лидокаин, с другой анестезией проблем нет. Хронических заболеваний нет, операций кроме э-ну-кле-а-ци-и глаза из-за повреждения в детстве — нет. Постоянных лекарств не принимает, не жаловался, наблюдается только по поводу глаза, да. А… точно не жаловался? Наследственные заболевания и предрасположенности… Наследственные заболевания и предрасположенности? Наследственные заболевания и предрасположенности?»..       На этом витке, ожидаемо, он каждый раз упирался в тупик, не зная, как говорить и примириться, что его ощущения: «они с Хуа Чэном вылеплены из одного теста», «они настоящая семья» и «люди, произрастающие из одного тела»… на фоне больничной стерильности ничего не стоят.       Нет, он не собирался с этим мириться, так что снова включив камеру, водрузив на возвышение подушек и облокотив телефон о бортик кровати, попытался попробовать иначе и куда более бесстыднее. На самом деле уводя себя подальше от всех невесёлых мыслей. Се Лянь достаточно отодвинулся от объектива, только поглядывая себе за спину и стараясь игнорировать, как в такой позе выглядели заплывшая и приплюснутая шея и линия челюсти, но в целом находил открывающийся вид вполне приемлемо соблазнительным. По крайней мере, если не приглядываться, можно было бы решить, что это какой-то другой замечательный, самый замечательный человек.       На коленях он просеменил чуть ближе к экрану, медленно наклоняясь, чтобы далее так же медленно лечь и обвести руками быстро и густо краснеющую кожу от бёдер до ягодичной складки. Слегка на неё надавил, подчеркнув хоть какие-то сохранившиеся в нём сексуальными изгибы, и почти по-кошачьи, приподнимая задницу и туго сводя ноги, поёрзал, чтобы и так показать своё нетерпение. Которое следом обернулось бы проминающими шажками наверх и — кажется, ему бы даже хватило смелости — звонким хлопком впившейся, подчеркнувшей ложбинку, натянутой повыше и оттянутой резинки белья.       Разрешив себе слегка забыться, он увлёкся, даже не будучи уверенным, чем собирался завершать своё маленькое представление, насколько далеко оно могло зайти, да и, банально, насколько хорошо он просматривался с этого ракурса. Определённо его было слышно.       Просто сама мысль, что Сань Лан мог бы увидеть его так, таким, что Сань Лан мог при этом что-то чувствовать, хотеть сделать или делать… заставляла его кровь шипеть.       Но всё равно затем бы он, смакуя и предвкушая, как подобное бы свершали с ним другие руки, мог спустить край кружева ниже…       Се Лянь и забыл, насколько вне его немного распустившейся головы дома тихо, пока не замер от поворачивающегося в замке ключа. Забывая о видео, он переполошился, зачем-то закрывая себя руками, и испуганно прокричал: — Сань Лан, не заходи, стой! Погоди! — Судя по не внявшим ему звукам, паре шагов и быстро, на ходу и вообще-то вредно для обуви стискиваемых друг об друга ботинок, Хуа Чэн подумал о чём-то своём. Поэтому, спешно расправляясь с остатками реквизита, Се Лянь добавил: — Всё хорошо! Правда! Просто… пожалуйста, подожди! У меня… у меня… сюрприз!       Он потратил не больше минуты, чтобы в конце концов, слегка запыхавшись и преодолев помутнение перед глазами и какой-то взбудораженный спазм в солнечном сплетении, выйти в прихожую и, зная и перепроверив до этого, что так его талия будет казаться тоньше, облокотиться на косяк, втянуть живот, переплетая ноги и демонстрируя себя.       Однако тут же больше ничего не произошло. Кроме встретившихся глаз, потихоньку сползшей с Се Ляня заведённой улыбки и пробормоченного под нос, повторившегося, но посыпавшегося: «Сюрпри-и-из…»       Се Лянь не планировал, что делать дальше и побуждать к действиям чем-то ещё, ведь ему казалось, что одного полуголого вида будет достаточно: он растерялся, осматривая мужа с ног до головы. Вопреки всему не пытаясь в чём-то убедиться, скорее просто… занять себя, а ещё потому, что это Сань Лан, который всегда «хорошо и правильно», даже если где-то в центре туловища что-то начинало скручивать и царапать.       На Хуа Чэне строгий, не из числа его любимых костюм-двойка: шерстяной, колючий, коротковатый ему в рукавах и ногах, будто с неслучившегося настоящего выпускного, с таким предсказуемым и обычно игнорируемым мужем контрастом чёрной костюмной ткани и белой сорочки. Низко, но не туго завязанные волосы, так что пряди у лица красиво закручивались в разные стороны. Только одни аккуратные серёжки-висюльки, которые даже не колыхались, но всё равно без привычного многообразия мочки казались чем-то не его, в плохом смысле пристыженно обнажёнными. На нём хорошо бы смотрелись любые из их парных украшений, но они не болтались ни на Се Ляне, ни на Хуа Чэне.       Даже галстук! Всё равно красный, если это так важно. Точнее «удавка, если завязана не руками гэгэ».       И всё же, насколько бы внешний вид был не в стиле Хуа Чэна, он галантный, с иголочки… Респектабельный, пусть и немного в духе презренных офисных работников. Но это всё равно его муж, во всём выглядящий по меньшей мере великолепно. Да и чтобы он ни напялил на себя — суть Хуа Чэна от этого не менялась.       Непонятно как даже появившийся в гардеробе костюм — как рыцарский доспех. Можно было бы решить, будто у Сань Лана было какое-то особенное, волнительное и оттого слишком формальное свидание, если бы не два громадных тубуса за спиной, будто протирающих лямками тяжёлую брешь в самом навьюченном Хуа Чэне, и неповоротливая нелепая папка под ватманы под мышкой. А в другой руке — голубой кейс со звёздочками и надписью «Маленький волшебник», да бумажный пакет с логотипом цветочного и торчащими листьями какого-то растения.       У него не было на носу крупных проектов, к которым надо было дольше готовиться. Нет, правда не было, Се Лянь не настолько ещё плох, чтобы не помнить или удалить выделенные под презентации даты в календаре, предохраняющего его от ужасного. Да и нынешние проекты шли хорошо, без намёка на творческий кризис, лишь заставляющий его в редкие периоды упёрто утыкаться над инженерными планами, иногда даже не двигаясь. В других случаях Хуа Чэн не тащил домой работу. Разве только… он не согласился взяться за конструирование загородного дома очередного кошелька с ножками «себе на уме», что по своей свободолюбивой натуре терпеть не мог. И от чего неоднократно гэгэ его отговаривал, если тому взбрендило в голову сделать мужу несусветно дорогой подарок, потому что… это было бы жестоко.       Се Лянь даже не до конца уверен, какой из вариантов — ненавистное Хуа Чэном выплясывание перед кем-то (кто кровь от крови те же люди с «золотыми ложками в разных отверстиях», что, как минимум, смеялись над ним на первых курсах) ради лишних свободных денег или попытка произвести на кого-то постороннего впечатление, чтобы получить заслуженную дозу внимания, романтического интереса — расстраивал его больше.       То есть… Стоп, что?       Чёрт, это какие-то чужие мысли.       Тем не менее Хуа Чэн продолжать молчать, и его оцепенение только отбилось гулкими упавшими папками и всхлипывающим трезвоном чего-то керамического. Гэгэ опустил взгляд на разорвавшие дно бумажного пакета рыжие черепки и кучку рассыпавшейся почвы, попавшей на идеально вычищенные ботинки и уже совершенно неспособной что-то взрастить.       Гремящий же тубус докатился до ног Се Ляня, и он, вероятно, недооценивая свою силу, отпихнул его и старался не смотреть вниз, то ли чтобы сохранить неуверенный зрительный контакт, то ли не видеть вмятину на пластиковом корпусе. Или как даже ботинки Хуа Чэна со смятыми задниками и в грязи выглядели кратно лучше пристроившихся рядом поношенных, умоляющих о помойке, но «приемлемых для больницы» кед. Или свои разодетые ноги с натянувшейся на палец дыркой. — Скажи что-нибудь или я переоденусь, — прозвучало глуше и ниже, чем… ни в одном из своих жарких и неловких сценариев Се Лянь не намеревался спрашивать такое. — Я выгляжу глупо, да?       Может быть, если бы Се Лянь мог видеть себя на месте Сань Лана, он бы с большей лёгкостью принял его реакцию. Ведь помимо сетчатого топа, перчаток без пальцев, чулок и шорт, едва ли более длинных, чем обычное мужское бельё, за его спиной размахнулись пернатые, насколько это вообще возможно, но довольно реалистичные ангельские крылья, держащиеся на почти невидимых лямках, а на голове покачивался позолоченный нимб, прикреплённый к ободку тонкой проволокой.       Последний, судя по ощущениям, чуть косо стоял, и Се Лянь на автомате, но чуть более нервно поправил ободок, больше не давящий ему так сильно за одним ухом, — к его коротким метаниями и покачиваниям приклеился краткий немигающий взгляд. Будто у Сань Лана развеялась странная убеждённость, что отражающее верхний свет кольцо окрашенной и переплетённой проволоки были настоящим знаком посланника небес.       На переживание религиозного экстаза даже самому прожжённому в восприятии близости, как эротической добродетели, Хуа Чэну требовалось некоторое время и куда ещё большая, смаргивающая и вздрагивающая смелость. — Нет-нет, конечно, нет, ты… то есть я… — По облизнувшему губы, заикающемуся Хуа Чэну пробежала какая-то искра, будто он едва удержался, чтобы не пощёлкать выключателям и не убедиться, что это всё ему не мерещится. — Это… это мне? Ко мне? А… о… А что я должен делать?       Выражение мужа не сочетало в себе и крохи разумности. Скорее всего под его черепушкой и — даже после, видимо, чудовищно длинного рабочего дня — красиво лежащей копной не было ни единой мысли. Может, что-то и проскакивало, но едва ли было сложнее, чем протяжное, сыплющееся и отскакивающее от его обострившихся, но подобревших черт лица «блядь». Что и так было бы вершиной приличий.       Это придало Се Ляню чуть больше уверенности, и он расправил плечи, отчего немного покачнулся и сделал грациозный шаг вперёд.       Ещё, ещё парочку. Пока муж, вслепую отшвыривая туфли, не мог спустить с него взгляда, медленно, боясь спугнуть, откладывал в сторону вещи, чтобы больше прежнего обратиться к нему неуверенным корпусом и оставшимися болтаться расставленными руками.       Чувствуя эту перемену, сокращать расстояние стало проще, будто Се Лянь вспомнил, что приближается к родному человеку, а не бежит или отступает от собственных неловкости, скованности и чего-то более неправильного.       И… да, он вполне в курсе, что с ним не совсем всё в порядке в последнее время, даже можно сказать, что он подавлен, вымотан или… уязвлён? Раненый зверь пытается убежать, когда к нему обращаются, протягивают руки, да и просто видят его беззащитность и слабость, потому что раненый зверь не знает, что такое добрые намерения.       Сегодня у него день непонятных метафор и блуждающих мыслей. Это неважно. На самом деле Се Лянь не ранен. Был когда-то давно, последние месяцы просто об этом напоминают, но это тоже сейчас неважно. И, о, конечно, он знает, что такое добрые намерения, все намерения Хуа Чэна, никогда бы не посмевшего использовать его беззащитность не на благо же Се Ляня. И он не зверь — ну, может им быть, если Сань Лан захочет. Остальное неважно, правда неважно.       Когда расстояние сократилось, от крыльев, компенсирующих их разницу в росте, упала густая тень с ажурными прожилками перьев прямо Хуа Чэну на лицо. Почувствовав это, он будто наконец поверил, что происходящее было реально, и машинально перевёл взгляд на них. Тем временем Се Лянь прижался к нему вплотную, почувствовав и распаляясь от того, как соски ненарочно потёрлись о холодные с улицы лацканы пиджака, и, обхватив лицо мужа, чуть его наклонил, чтобы смотрели на него, и потёрся носом. — Сань Лан. Для кого же ещё. Этот скромный ангел мог бы обменять всё, чтобы спуститься к тебе. — Пока он шептал заготовленную ещё в давке общественного транспорта речь, его руки легко сползли по груди мужа, который и не менял своего поставленного положения. Следом он обхватил нисколько не сопротивляющиеся и безвольные запястья Сань Лана, чтобы положить сначала себе на талию, а потом, преодолевая сопротивление внезапной железной хватки, завести ими за спину и спуститься ниже, давая прочувствовать, что шорты на нём — обманка, «прикрывающая» ноги только спереди, держащаяся на завязках на пояснице и ногах. — Этот ангел и обменял всё, чтобы спуститься к тебе… и пасть. Поэтому… — От того, как он тянул ладони Хуа Чэна к обнимаемым ягодицам, тот невольно наклонился, предоставляя возможность и резко сжать руки, холодными пальцами мужа сминая задницу, и томно от этого выдохнуть, опаляя покрасневшее ухо. — Поэтому, конечно, любимый, ты можешь делать всё что вздумается.       Горячий выдох чуть не пробил барабанную перепонку и не сжёг Се Ляню тонкий пушок на висках. — Стой! Никуда не уходи! Мне… мне надо… Мне надо помыть руки! И лицо! Стой! Не двигайся! Стой где стоишь!       Да, его мягко оттолкнули, но на это Се Лянь лишь усмехнулся. Он больше не чувствовал себя человеком, стоящим с охапкой шариков и радостным транспарантом, чтобы в итоге получить плохую новость.       Конечно, Се Лянь его не послушал. Эта та реакция, которой он и добивался. Точнее… он не мог решить, действительно хотелось ли ему, да и правильно ли, что Сань Лан так удивлялся столь крохотным жестам? Неважно, не стоит думать, это неважно.       Поэтому он просто проследовал за Хуа Чэном в ванную. Се Лянь облокотился на дверь, наблюдая за мужем и преграждая ему пути отступления крылом, занимавшим чуть ли не весь проём. Хуа Чэн то и дело косился на него с глупым выражением неверящего восторга и тут же отводил глаза, ещё яростнее водя во рту зубной щёткой и параллельно намыливая лицо.       К удивлению, Хуа Чэн всё ещё не начал заигрывать и не делал из других этапов «помывки» представление, например, затягивая падшего, но ещё не мокрого ангела за собой в душ. А наоборот, как школьник, отвернулся и сгорбился, прикрываясь подолом пиджака и не оставляя и возможности за ним подглядеть.       Се Ляню подумалось, что, может быть, стоило начать прямо здесь и вновь потревожить соседей «взлетающей на отжиме стиральной машиной», но его обострившиеся бытовые фантазии прервал тяжёлый взгляд обернувшегося и почему-то снова застёгнутого Сань Лана. Пронизывающий и… ничего не делающий, оттого и снова глуповатый перед лицом религиозных откровений.       Гэгэ ничего не оставалось, кроме как самому выдернуть за руку мужа из ванной и потащить в спальню. Его шокированное оцепенение пусть и велико, но не настолько, чтобы не позволять себя волочить, не следовать за гэгэ, куда бы тот его ни повёл. Было ощущение, что, если бы Се Лянь вместо своей задницы положил его руки на плиту и включил её, Хуа Чэн не догадался бы одёрнуть даже сожжёные до мяса ладони.       Он следовал, заученно переступив через все препятствия и испустив потрясённый выдох, когда на время сложившиеся в дверях крылья снова расправились, размеренно покачиваясь, и встал там же, где его и оставили. Гэгэ толкнул его на постель, и каким-то чудом Сань Лану хватило скорости реакции, чтобы завести за спину руки и опереться, — Се Ляню требовались все силы и зачем-то повторённые с упором на убедительный и принципиальный тон внутреннего голоса мантры «Иногда нужно просто потрахаться», чтобы не запнуться и не засмеяться с хлопающего ресницами глаза и незакрывающегося, иногда что-то неразборчиво мычащего рта.       Должно быть, между этими потрясающе малиновыми губами с острыми следами зубов всё ещё оставались только «блядь».       Возможно, Сань Лан уже начал подыгрывать, и это часть их ролей на сегодня: ангела просто проверяли, нащупывая границы «падения». Что ж, Се Лянь охотно их — а главное их отсутствие — продемонстрирует, сразу после того, как до электрической дрожи пропустит через себя и переварит, насколько жаждущим выглядел муж, смотря на него так снизу вверх. Так, словно ангел, отбрасывающий тяжёлую и сушащую нёбо тень, был не посланником небес, а самими небесами, развернувшимися над ним и грозящими расколоться и задавить благославением.       Между «ангелом» и самим Се Лянем, судя по всему, никто из них не проводил границы. Это несколько… высокомерно и… уж слишком неподходяще его посредственной персоне, но слишком опьяняюще.       Се Лянь наклонился и упёрся в его сомкнутые колени, чтобы следом перестать держать свой вес и дать широко разъехаться ногам мужа, в узких брюках вполне откровенно облегающих его желание, а не жалость. Как по наведению глаз Хуа Чэна тут же сместился, улавливая все изменения персональных небес.       «Милый, какой же он милый. Бедный изголодавшийся хищник всё равно смущается вонзить клыки в грациозную и длинноногую лань, какой очаровательный», — подумалось Се Ляню перед тем, как, нарушая повисшую тишину, его колени бухнулись об пол, а Сань Лан, схватившись за запястья, содрогнулся от первого импульса его поднять или хотя бы проверить, что всё в порядке.       От такой резкой смены положения как будто мозг задребезжал в черепе, и Се Лянь немного пошатнулся, но, проглотив тошнотворный ком, удержался и крепче впился пальцами в бёдра. Его крылья сомкнулись, зажатые между ног. Хуа Чэн едва слышно всхлипнул, и их взгляды пересеклись. Опять-таки, если бы Се Лянь умел читать мысли, наверняка он бы уверился, что муж смотрел на него, как главный герой романтических фильмов на подёрнутые дымкой кадры со своей первой любовью и идеальной партнёршей, — но он лишь чувствовал это робкими, пусть и отодвигаемыми мурашками на загривке и бешеным пульсом Сань Лана в запястьях, плотно, всё ещё неверяще лежащих на своих.       В конце концов, он и есть первая любовь и идеальный партнёр для него. Должен быть. Поэтому, аккуратно высвободив руки и сохранив зрительный контакт, Се Лянь хотел собрать волосы, но передумал, — темнеющий, затапливающий взгляд над ним как будто знал, что тогда его ждёт что-то куда хуже и извращённее. Впрочем, это всё то же самое, чему гэгэ научился у своего Сань Лана или благодаря ему. Сделав маленькие семенящие шажки на коленях ближе, гэгэ остановился в опасной близости от откровенного желания и прижался губами к ширинке с заправленной рубашкой. Тепло выдохнув, он наслаждался тем, как мурашки перетекли с его спины по рукам на Сань Лана, вздрогнувшего всем телом и импульсивно сжимающего на покрывале пальцы. Устраивал зачатки того самого долгожданного беспорядка.       Се Лянь не был настолько уверен в своих способностях для манящей проделки, что мигом заполонила мысли. Поэтому сначала он вкрадчиво расстегнул пряжку ремня, давая Сань Лану слишком много времени на осознание и запечатление картинки, как кожаный и жёсткий кончик, запнувшись о бантик, проскользил по шее с острым холмиком кадыка. Затем вернулся к освободившемуся месту губами, влажно и тепло присосавшись к пуговице брюк, расстегнул её во рту, возможно, слишком долго и упрямо прокручивая на языке, к тому же и отчётливо давая ему слегка просунуться в петельку. Всё это время Се Лянь продолжал смотреть снизу вверх, ни в чём не сомневаясь и закапывая поглубже какой-то прилипчивый и бесполезный страх.       Правда он ожидал нетерпеливую руку, которая зарылась бы в волосы и требовательно прижала бы к паху вплотную, поэтому Се Лянь слегка отстранился, наклоняя голову и трогательно укладываясь щекой на каменное бедро: — Что же мой искуситель так робеет? — Подлезая рукой, он потянул за собачку ширинки, и металлический звук распадающихся звеньев прорезал воздух между ними. Се Лянь не остановился на этом, видимо, решив, что для перехода на безудержные и безбожно пошлые действия не только со своей стороны будет эффективнее показать больше. Он перехватил руку мужа, уже какое-то время застенчиво покоящуюся и проделывающую ногтями растяжимые выемки в штанине, и сложил на ней пальцы. Кроме указательного и среднего. Чтобы следом провести по своим приоткрывшимся и тяжело выдыхающим губам. И приблизиться ещё, давая им потонуть в глубине рта до костяшек, стукнувшихся о зубы, и до прикушенной на короткое прощание перепонки, до этого обласканной языком. — Ангел проверил, что ещё кое-что умеет, и чему-то — даже в несколько раз крупнее — будет достаточно свободно. — Гэгэ… — Казалось, что что-то он в Хуа Чэне точно поломал. — То есть… Ангел… Невинный и прелестный ангел так подготовился…       В добавленном слове о «невинности» уже была заложена какая-то часть привычной самодовольной иронии, однако каркающий голос нисколько ей не соответствовал.              На самом деле Се Лянь подготовил и прошлую фразу, отрепетировав её перед зеркалом, сгорев от стыда и сторонних мыслей. Но это меньшее, что бы он хотел сделать для него, потому что на танец Се Ляня бы не хватило. Он попытался, но без подбадривающего, раздевающего даже душу, обгладывающего косточки под каждым участком оголившейся кожи взгляда лучшего и самого благодарного зрителя на свете любое виляние бёдрами ощущалось беспросветным провалом.       Ему захотелось придвинуться ещё, зарывшись носом в образовавшуюся из-за натяжения ткани брючную складку. Сдавленное, тесно подзубное мычание — всего лишь один из видов благодарности, предвосхищающий большее. — Я готовился к этому будто бы весь наш брак. — Не полностью выбиваясь из образа, но всё-таки не удерживаясь от комментария, чтобы поразились и похвалили ещё и за это, Се Лянь шёпотом добавил, царапая губу о собачку молнии: — И сегодня почти с полудня, пока ждал тебя. Моему Сань Лану нравится?       Спустя пару секунд обожающего взгляда, в котором через толщу чувств, будто на мужа упало что-то такое большое, что он не может унести, в его чертах проскочило ненасытное умиление. Почти такое же, как когда Сань Лан смотрит на него после выпрашивания комплиментов или неудачных попыток флирта, причём скопированных у него же. Но неожиданно Хуа Чэн нахмурился.       Кладя руку на щеку, он будто не дыша приподнял подбородок Се Ляня большим пальцем, но… что-то в этом было другое. Что-то, кладущее пальцы в рот не чтобы их облизали, дразня так же дотошно облюбовать более интригующее, а чтобы раскрыли рот шире и дали осмотреть бордовые гланды. — Ты подрагиваешь, всё в порядке? Тебе холодно? — М-м-м… — Пропуская приторно-добросовестные слова мимо ушей, Се Лянь приласкался к ладони и приподнялся так, что горло оказалось под, увы, не сжимающими пальцами, а икры звенели от пульсирующей, саботирующей судороги. — …твоему ангелу просто не терпится, чтобы его развенчали… — Ты не пообедал. — Судя по насупившимся бровям без крохи попустительства к его соблазнительным уловкам и непонимающему морганию, Сань Лан был совершенно серьёзен и не собирался отступать, не получив свой единственно правильный ответ. В конце концов, он знал своего гэгэ не первый день. Се Лянь плюхнулся на пятки, обиженно надув губы. — Как понимаю, и не поужинал.       В итоге не поев ничего с пяти утра, да-да, ещё и с его постоянно напряжённой работой, накопившимся от разных вещей стрессом, да-да. Возможно, он бы и мог отнести свою возросшую тревогу к ожидаемым последствиям острого голода, ещё и припомнив периодически возникающую темноту перед кружащимися глазами, резь в солнечном сплетении и подрагивающие конечности. Но этот голод — ничто в сравнении с летающими и завораживающими картинками, на которых он и Хуа Чэн…       На которых он и его любимый человек без каких-то лишних вещей.       Он отодвинулся и скрестил руки на груди, даже и не зная, как выходить из этой ситуации без вранья.       Не начав переубеждать или, боги, шутить, что тогда самостоятельно накормит гэгэ чем-то сытным, Хуа Чэн обречённо вздохнул и встал, поднимая мужа на руки под талией и коленями. Се Лянь не сопротивлялся, но демонстративно отвернулся. Это не такие, как ему мечталось, но всё-таки, если быть честным, приятные властные объятия. Даже с учётом не особенного удобства из-за крыла, закрывающего обзор на Сань Лана и бьющего того по щеке при каждом шаге. Но в конце его не бросили на постель, а перенесли на кухню и аккуратно усадили на край высокого стола, успокаивающе погладив по коленям и поцеловав в сморщившуюся переносицу.       Без более подходящей ситуации суеты, в тусклой темноте вечера и освещённой только часами на плите кухне Хуа Чэн начал колдовать над перекусом, выудив из холодильника остатки запечённой утки, упаковку сыра и ещё каких-то (наверняка сытных, полезных, хороших и правильных) ингредиентов и цокнув под нос на оставленный и запотевший бенто. Сань Лан слегка подвис над ним, утомлённо прикрыв лицо и помассировав веки, и Се Лянь горько подумал, насколько это было неизбежно. Он не мог позволить себе выкинуть то, над чем муж так старался, но и не стал бы прятать.       Будто это имело бы хоть какой-то смысл. Потому что, монотонно, со слышимым нажимом и фантомно проделанными в разделочной доске глубокими царапинами, чуть ли не на ощупь орудуя ножом и начиняя лепёшки, Хуа Чэн словно отрастил глаза на затылке, но абсолютно игнорировал сердитые и прожигающие взгляды на свою спину. И даже один недовольный, но краткий пинок дотянувшимся носком.       Что, вообще-то, учитывая чулки и задравшиеся края шорт, выглядело довольно эротично. Насколько вообще можно быть развратником под аккомпанемент хлюпающего звука выдавливаемого из пластиковой бутылки соуса.       Когда Сань Лан ушёл в прихожую и вернулся с пирожным в салфетке, видимо, прихваченным специально для него с какого-то делового банкета или ужина, Се Лянь не выдержал: — Если ты не хочешь или тебе не нравится, мог бы прямо так и сказать. — Он ещё и капризно ткнул в поставленное рядом блюдце с жоуцзямо, пытаясь уговорить самого себя, что те, даже сделанные на скорую руку, совершенно не выглядели аппетитно и ему точно их не хотелось. На проклятый бисквит ему и смотреть тошно. — А то ведёшь себя, будто я тебя заставляю.       Неволей и мимолётом Се Лянь представил себе и такой сценарий, прекрасно зная, что с наклонностями и чёрточками мужа в постели ему бы скорее всего и сегодня это понравилось. Ему бы понравилось, если бы гэгэ, совершенно не стесняясь, разложил его прямо здесь, на полу и возвышался, хоть с этими дурацкими и неповоротливыми крыльями, хоть в протёртой домашней футболке; ему понравилось, даже если бы Се Лянь угрожал наступить на него, приподнимая подбородок стопой или опасно вёл ею по шее, заставляя кашлять от грубого давления сводом на адамово яблоко; ему бы понравилось, и если бы он уселся прямо на лицо, безоглядно гонясь только за своим удовольствием и не обращая внимания ни на приносимое удушение, ни на неприятную и безропотную с высунутым языком готовность к нему; ему бы понравилось…       Но сегодня… Се Ляню нравилось думать, как его увидят, а главное, дадут почувствовать, как его и только его — без условностей вносимого вклада, возложенных усилий, выбранных жизненных дорожек и оценки правильности и взвешенности его решений — хотели. Чтобы его самого — со всеми глупостями, сомнениями, страхами, что предательски не исчезают из головы, со всей биографией — совсем не было. Чтобы было только то, как Хуа Чэн его хотел. И чтобы Хуа Чэн его хотел.       Для мужчины своего возраста, фамилии и родословной он и без того довольно часто шептал, кричал, поддразнивал, вопил, срывал голос, прося не сдерживаться, пожалуйста, не сдерживаться. И сегодня это так, он готов даже сейчас, в этом завладевшем пространством и его накопившейся слюной под языком запахе терияки и зелени, переступить свою мелочную обиду и начать умолять. Фактически ничего особенно не поменялось, но хотелось куда сильнее обычного. Залезть на стол с ногами, с дрожащими коленями, расставить их как можно шире и умолять, чтобы прямо сейчас, несмотря на то, что он никак не подготавливал себя. Лишь бы Хуа Чэн всё ещё его хотел. Чтобы такой хороший, великолепный и единственный в своём роде человек, как Хуа Чэн, его хотел взять, хотел взять резко, грубо и безжалостно, уничтожающе — и брал бы настолько долго, чтобы разрушилась и без того хлипкая граница между ними, граница, обусловленная лишь «медицинскими показаниями» и резус-факторами, и тогда… тогда Се Лянь смог бы почувствовать хоть что-то, почувствовать свою причастность к хорошим, великолепным, единственным в своём роде людям, почувствовать, что и он сам... А особенно, чтобы ему не нужно было это проговаривать и просить. Чтобы… будто некому было об этом просить. Се Лянь совсем запутался.       Спустя паузу Хуа Чэн низко и натянуто рассмеялся, приближаясь грудь к груди и кладя подбородок на плечо, которое, не желая вместо вечера-ночи-и-возможно-утра близости таких подачек, поначалу постаралось его сбросить. Он попытался и перехватить руки насупившегося гэгэ, чтобы завести себе за спину, но в итоге вышла обиженная возня. Но всё-таки Сань Лан настоял на своём, крепко оперевшись на его ладони, подавив.       Се Ляню всё-таки некуда было от него деваться, и он перестал вырываться, отворачивая голову. Мужу это только на руку. — Гэгэ-гэгэ, — замурчал Хуа Чэн в голый участок шеи, чуть выше повязки с бантом. Упрашивая развернуться и кружа носом по линии челюсти, он прервался на порхающие поцелуи от вздыбленного выгоревшим пушком треугольника кожи за ухом до напряжённого местечка под подбородком. В отместку Се Лянь пытался быть равнодушным, но у него действительно плохо получалось, особенно учитывая крепкую и едва-едва поглаживающую, скорее щекочущую хватку на обнажённой талии. А ещё всезнающие, подло на него действующие интонации, по которым он скучал. — И почему же ты так решил?       Губы стали чуть настойчивее и оголили зубы. Это обозначение, предостережение, что могут и укусить, вытянуть и зажать кожу, выжидающе уперевшись в косточку челюсти, если ответ снова не понравится. Се Лянь кожей и пятым чувством ощущал ямочки на щеках, прижавшиеся и ухмыляющиеся попыткам держаться, унимать проскальзывающую дрожь, да и скребущему звуку сжимающихся пальцев в упоре на столе. — Ты… — Он мог бы… мог бы продолжить всю эту череду «важно, что» об их сексуальной, личной, интимной, никого, кроме них, не касающейся жизни. Например, добавляя, что оберегание Хуа Чэна от всего и вся порой доходило до более частого выбора «нижней» позиции для себя или до обхождения вообще без проникновения, или что самому гэгэ иногда нравилось чуть больше грубости и, эм, непредсказуемого неистовства… Но почему-то это стало таким несущественным, когда Хуа Чэн со своим согревающим и задающим мурашки дыханием в шею здесь, прямо перед ним, раздвигал его бёдра, чтобы устроиться между ними. Ещё ближе, ещё сильнее царапая висевшей пряжкой ремня голую или сжатую капроном кожу. Хотя Се Лянь и без того чувствовал его никуда не девшееся возбуждение. — …ты сам знаешь. — Мне кажется, я знаю то, что, к сожалению, гэгэ не знает, — тут же отреагировал Хуа Чэн, посмеиваясь в увлажнившуюся под губами ленту и с нажимом по всему телу перемещая руки к ключицам. Он помогал себе, когда развязывал первый бант на своём подарке, совершенно точно ненарочно задевая изогнувшееся горло зубами. — Или придуривается. — Далее он, расправившись с лентой и избавив гэгэ от неосознаваемого удушающего чувства, говорил без толики кокетства: — Или я правда тебя разочаровываю. — Не разочаровываешь, — тут же и не задумываясь выдохнул Се Лянь, поддаваясь, расставляя ноги шире и скрещивая их за спиной мужа. — Вероятно, правда где-то посередине, и нам просто нужно выбрать понравившийся вариант? — Лента, проскользив свободными краями по прогнувшемуся торсу, упала куда-то за спину, невнятно запутавшись или повиснув на крыле, а Хуа Чэн продолжил свою дорожку поцелуев вдоль шеи вниз с остановкой в ярёмной впадинке, а потом и в углубившейся выемке ключицы. — Варианты, где я настолько помутился рассудком, что тебя не хочу, предлагаю не рассматривать — их нет, такого не бывает. Даже в легендах об ангелах и их искусителях.       И, о, боги, Сань Лан наконец-то его укусил. До мигающей прекрасной боли в косточке, расползающейся по всему становящемуся ватным телу. И Се Ляню, сорвавшемуся на откровенный стон, уже было сложно держать равновесие. Ему одновременно хотелось и полностью облокотиться назад, разложиться на столе, как для головокружительной предсмертной трапезы, давая Хуа Чэну весь простор для больших, пожалуйста, больших укусов; и в то же время, нуждаясь и прижимая к себе, ни на секунду с ним не расставаться, всё ещё иметь возможность путаться пальцами в волосах и пересчитывать ходящие шейные позвонки.       В итоге он выбрал что-то среднее: проскользил задницей до столкновения напряжений и впился в разлёт плеч, практически повиснув на нём. На нём, теперь имеющим возможность спуститься ещё и, пожалуйста, ещё ниже. — Может быть, я просто тяну время, потому что по-настоящему смущён и мне страшно облажаться перед таким тобой? — Хуа Чэн подобрался дальше, до ворота едва ли что-то прикрывающего топа, и Се Лянь содрогнулся ещё и от холодка целующих губ и языка, по ощущениям широким пластом оставлявшим влагу в крохотных ячейках материала облегающей блузы. Царапая через рубашку, гэгэ зарылся пальцами под пиджак, стаскивая его с плеч и заставляя повиснуть на локтях. Он чуть ли не захныкал, когда на пару секунд ладони Хуа Чэна отпустили его бока, чтобы сбросить ненужное. Но был благодарен, когда за хорошее поведение его вознаградили вернувшимися обжигающими и клеймящими пальцами, подлезшими под края топа. — Или я никак не могу решиться и предугадать, чего нам конкретно хочется в первую очередь? С чего же начать, раз всё такое соблазнительное? Это вытекает из прошлого.       На какое-то неопределённое время Хуа Чэн замолчал, так что Се Лянь и забыл об их бессмысленном разговоре, растворяясь в ощущениях клыкастой и кусачей ухмылки, дошедшей до его сосков с бантиками, и распадающихся прядей причёски под пальцами, уже без резинки, откинутой им в неопределённую сторону. И без повязки, выброшенной и, кажется, повисшей на абажуре. Волосы Сань Лана цеплялись за каждую сухую или плохо обрезанную частичку кожи кутикулы, но это та боль, которая лишь убеждала — это существует, это «можно», это «да», это «пожалуйста», это мольба не останавливаться.       Поэтому, когда Сань Лан вновь заговорил, Се Лянь невольно вскинулся, сильнее вдавливая подбородок мужа в солнечное сплетение и грубее давя на его поясницу пятками. — А может быть, я настолько впечатлён, что боюсь себя и того, что хочу с тобой сделать, — пылко прозвучало прямо в Се Ляня сквозь раздвинувшуюся для Хуа Чэна — только для Хуа Чэна — клетку рёбер.       В отличие от предыдущих предположений, это не было вопросом. Как и, должно быть, не было неожиданностью, что ладони Хуа Чэна, оставив под стёкшими пальцами белые полосы с розовыми контурами, оказались на бёдрах, наминая и играясь с резинками чулок, сильнее сдавливающих мышцы. Из-за сидячей позы или, возможно, чуть не подходящего размера, над их краями образовалось чуть больше… вырывающейся «пышной прелести». Что, кажется, совершенно сводило Сань Лана с ума, когда он несколько раз столкнулся с этим открытием, буквально заставляющим его споткнуться на месте, запнуться зубами, возвращающимися по торсу, напряжённым мышцам, вдоль торчащих сосков наверх...       Тем не менее одна рука, дрогнув от касания к забытым крыльям, поднялась к шее, переплетясь и стиснув волосы на загривке, чтобы притянуть к лицу с подозрительно расчётливой близостью губ и алой мочки; другая — видимо, до этого случайно зацепившись ногтем о стрелку, резко расставила пальцы в ней, обхватывая уже голую кожу до заливистого и знойного треска капрона. — Остановимся на последнем?       Остановимся на последующих задыхающихся выдохах от терзания нижней части уха и языка, скользящего по раковине.       Се Лянь определённо мог бы кончить только от этого. — Д-да… Сань Лан, да! Пожалуйста… — Тогда… — Хуа Чэн способен был просунуть хоть целую руку в огромную дыру на бедре, портя чулок окончательно, но ограничился только раскрывшейся шире владычной ладонью, переминающей плоть под пальцами. Се Лянь чувствовал, как ногти оставляли царапины вдоль, а его шея ныла, как можно сильнее вытягиваясь. — …если ангел спустился ко мне, играть он тоже будет по моим правилам. — Едва ли хватка на затылке ослабла, но, размазывая мокрый поцелуйный след по щеке, Сань Лан заставил наконец полностью развернуть голову и впился в верхнюю губу, в перерывах на вдохи не отрываясь и говоря так же громогласно: — Ангел мой, мне нравится, чертовски нравится. Уже представляю, как сожру тебя целиком и даже не поперхнусь. — Его губы так отчаянно сминали, практически съедая вместе с остатками бальзами, что в миг, когда Се Лянь не почувствовал на себе больших и всегда безопасных рук, потирающегося сквозь брючные ткани члена, звяканья болтающейся пряжки о стол, торса, постоянно задевающего чёртовы стежки под бантиками на сосках, щекочущего голый живот кончика качающегося галстука… он запаниковал. Не осознавая, что в руки что-то всучили. — Так что будь умничкой и наберись сил.       Хуа Чэн резко отстранился. Он сбежал от него к другой части кухни и громко пытался совладать с дыханием, облокотившись на гарнитур и держа руки за спиной, чтобы не поддаться на искушение. Он оставил его настолько распалённым, почти финишировавшим без единого стоящего прикосновения, так что без вообще-то самой надёжной опоры Се Лянь чуть не упал, инстинктивно крепко схватившись за тарелку с двумя жоуцзямо. Поперхнувшись, он не смог изобразить на своём лице хоть какое-то правильное или подходящее выражение.       И Се Лянь не уверен, что оно в принципе существовало. Они оба что-то друг в друге поломали в интервале получаса. — Ты… ты…       Рот скорее тупо открывался, нежели издавал членораздельные звуки. Но муж, не отрывая пылающего, дёргающегося и всевидящего даже в темноте глаза, перебил, будто ругаясь с самим собой: — Жестокий, коварный, расчётливый и ужасно, блядь, ужасающе заботливый и упёртый. — Он злобно, будто плюясь, сдул прядь с лица, и по Се Ляню рефлекторно пробежала искра вины и давящего сожаления за выброшенную резинку. — Поэтому, пожалуйста, ешь. — Это… это не обсуждается? — всё-таки растерянно, с задушенным в зародыше истеричным смехом предположил Се Лянь, не успев и не послав и импульса, чтобы изменить позу и сомкнуть ноги. Будто Сань Лан хоть что-то там не видел. — Это не обсуждается, — без доли веселья тут же повторил Хуа Чэн, рывком подтягивая сползшие до середины задницы брюки, и Се Лянь крайне внимательно проследил, как выточка ширинки впилась и заставила подпрыгнуть сжатое бельём достоинство.       Сглотнув, он не мог оторваться от этой картины и внушительной тени, образовавшейся из-за скудного освещения. Не только из-за него, но какая разница. — Ты… ты правда сейчас серьёзно?       И действительно грандиозные планы на вечер порушатся из-за какого-то бутерброда? Пусть Хуа Чэн и не застегнулся, но Се Лянь так и не мог поднять взгляда и остановить ни мурашки от отголосков прикосновений, ни киноленту горячечных кадров, мигающих под веками каждый раз, как он смятённо моргал.       Вот то многозначительное пятнышко смазки на белье ничего толком с ним не сделало: не втрахало его в столешницу до покосившихся, чёрт, ножек; не перевернуло на живот, чтобы в итоге на другом конце дурацкой обеденной деревяшки появились царапины от ногтей, а в низу живота — красочный и правильный синяк; в конце концов, не заставило горло хрипеть ещё несколько дней, шею от длительного изгиба назад и свисания дико ныть, и рот — пузыриться и истекать белой, как у бешеных собак, мутной слюной…       Хуа Чэн его не хотел?       Вместо этого Се Лянь чувствовал, как что-то раздирающе большое и чёрное собиралось и оседало в гортани, и вцепился в бортики тарелки, чтобы её не запульнуть. — Более чем, — наконец ответил Сань Лан, убрав всё-таки волосы назад, и ослабил узел галстука скомканными и накалёнными движениями из стороны в сторону, расстёгивая заодно ещё и пару пуговиц. — Знаешь, в мои планы многое входит, но точно не твой обморок. Не голодный обморок.       Кроме электричества в его голосе было и что-то ещё. Попытка сексуальной угрозы не была такой же простой и естественной, как всегда: без лёгкости и намеренно оставленной возможности отступить, если будет слишком. Се Ляня не просили проявить инициативу, не ждали, что он сейчас спрыгнет и набросится сам? Тогда что-то вроде… Обиды? Погашенного раздражения? Вынужденной самозащиты? Что-то болезненное?       «Мангостин, личи, кунжут, лидокаин, мангостин, личи, кунжут, лидокаин, мангостин, личи, операции, принимаемые лекарства, наследственные заболе»…       Взгляд всё-таки поднялся и… Ну, Сань Лан явно хуже справлялся с восстановлением дыхания, то и дело тяжело и обильно выдыхая. Взлохмаченный, нахмуренный, закусывающий губы, стоящий в ворохе своего же пиджака, в сбившейся на одно плечо рубашке с влажными пятнами посередине груди и под руками, в подспущенных брюках... Ему жарко и тяжело, нелюбимый шерстяной костюм от пота и их возни точно стал колоться сильнее.       Хуа Чэн его хотел, но не хотел хотеть?       Единственный глаз редко моргал, смотря сквозь. Но открытые, не желающие нападать рваные шрамы правого века уставились прямо на Се Ляня. Он сглотнул, плавно опуская тарелку на колени, и попытался подступиться, ласково растягивая, удлиняя звуки с тонкой вуалью заикающегося и пытающегося скрыть потерянную печаль озорства: — М-м, малыш Чэн-Чэн же любит шалости, тогда мы могли бы превратить это в нашу маленькую игру?... Как насчёт?.. — Поднося палец к уголку губ и зная, что за ним в любом случае будут неустанно следить, он изобразил, что что-то шепчет. — …Или перекусим после первого, обычного самого рьяного раунда?.. — В завершении Се Лянь поднял ногу, со всем возможным изяществом вытягивая носок, чтобы невесомо провести по бедру и либо намекающе пнуть болтающийся в шлейке ремень, либо открыто задеть пах. — Сначала ешь. — Схватив за щиколотку, её насильно опустили, и Се Лянь чуть не свалился. — Я не собираюсь от тебя отрываться и бороться за внимание с копчёной уткой. Такими темпами у меня вообще шансов не останется.       Несмотря на нотки недовольства от прерванной возможности утолить возбуждение, новые или совершенно редкие оттенки горькой, замалчиваемой претензии и покалывающей неудовлетворённости, Хуа Чэн же всё это начал. Это казалось откровенным вызовом, прямой конфронтацией или возведением стены. У Се Ляня не осталось приличий и сил сдерживать ноющий ком в груди, чтобы не показывать в повышенном голосе негодование и риторические и упрекающие интонации. Грубо отставленная в сторону тарелка жалобно звякнула дном. — Ты не собираешься объяснить, что вообще происходит? И тебе не кажется всё это несколько глупым или странным? — Мне кажется… — хмыкнул и «подтвердил» Хуа Чэн, скрестив руки на груди, — …кажется странным, что взрослый мужчина так упирается по ерунде и не может исполнить одну-единственную мою крохотную просьбу, которую я повторяю каждый, блядь, божий день.       Потупив глаза и сведя ноги, Се Лянь притих и пристыженно откусил большой кусок своей лепёшки с мясом.       Ага, грандиозные планы всё-таки порушились, и даже если бы он столько не собирался, всё равно бы порушились. Ну вот, с него снова нужно сдувать пылинки.       Он много слышал историй, как другие люди обсуждают, из-за какой ерунды распалась пара и насколько всё это несущественно и мелочно, не предполагая, что на самом деле может стоять за формулировкой «он никогда не мыл посуду». В их случае это будет бутерброд, да? Запотевший контейнер, в котором на перекус были оставлены надрезанные в форме осьминожек мини-сосиски?       Наверное, было наивно предполагать, что от пары откровенных тряпок и груды перьев вполне оправданная зацикленность Сань Лана на заботе о нём куда-то исчезнет. Крылья за спиной сразу стали такими тяжёлыми, громоздкими, будто отрезали лямками руки. Да и зачем они ему, если объятья теперь кажутся неуместными.       Неуместные объятья с Сань Ланом, вау.       «Хочу тебя» Хуа Чэна всегда подразумевает «хочу тебя всего». И, как бы Се Ляню ни хотелось, как бы он ни старался брыкаться и отринуть свою уязвимую и не такую монолитную человечность, под «всем» имеется в виду он. Со всем благополучием, комфортом, здоровьем, нормальным бестревожным состоянием… и далее по длинному списку, о котором надо сверяться с мужем.       Строго говоря и как бы парадоксально ни звучало, под «всем» имеются в виду и глупые и никому не нужные недостатки, болячки, заморочки и червоточинки. Но они же хотели, чтобы с годами их становилось меньше, а не больше?       Так странно чувствовать под пальцами не гладкую, вспыхивающую жаром кожу, а прилипающую муку и шершавое тесто.       И Се Лянь правда, честно и ответственно делал успехи в «принятии себя». Да, ошибаясь и медленно, да, периодически откатываясь во всём в старое, прежнее, плесневелое состояние, такое неподходящее для их счастливых отношений. Но сложившаяся ситуация — в которую, что ж, именно он их и загнал — его гонки за прошлым по больничным коридорам со своевременными, но бесполезными анализами чужого человека в зубах… заставляют проживать старый период и невольно становиться прошлым человеком. Он был прав, когда считал, что одним разом ничего не исправить и сексшопно-карнавальный прикид мало ему поможет. Потому что, даже если Хуа Чэн всё ещё хочет физической близости, это совсем не значит, что ещё больше он не хочет…       Чтобы Се Лянь уволился одним днём, никогда не вспоминал об этом опыте, и они бы зажили своей обычной рутиной, полной романтических глупостей без контекста?       Чтобы Се Лянь не принимал всё так близко к сердцу и ему не требовалось заново проживать болезненный опыт, чтобы, возможно, распрощаться с ним?       Чтобы на самом деле подобного в его жизни никогда не было?       Было бы славно, но что-то из этого. Хуа Чэн больше и отчаяннее всего хочет того, что Се Лянь не может ему дать.       По крайней мере, пока, он надеется, что это «пока» там есть. Но сколько это «пока» может длиться и не стухать? Какой у него срок годности, сколько у Се Ляня времени, прежде чем Сань Лан тоже… прежде чем громадное и неподъёмное счастье, радость приближённости, когда он может тыкать пальцами в ямочки, тоже рассеется, сгниёт… прежде чем и Хуа Чэн…       В прошлый раз с папой и, ну, всей привычной жизнью у него едва ли был год. И Се Лянь боится снова потерять самое важное. На этот раз он хотя бы знает, что для него самое важное. Но он всё равно делает это: закрывается, пытается спрятать плохое и неудобное, потому что он?..       Обсуждения на форумах и некоторые книжки по отношениям, которые Се Лянь стал пролистывать в перерывах на работе, говорят, что в любящих парах в кризисе практически первым уходит секс. Это оно, это кризис? А схватившись за руку с «неисполненными крохотными просьбами» и мини-сосисками в форме осьминогов, секс потащит за собой и всё остальное?       В повисшей и свинцовой тишине он жевал уже, наверное, третий укус. Может быть, Се Лянь и хотел бы отметить, что из-за отказа и единственного настоящего упрёка за день и существенно больший отрезок времени он по ощущениям пихал в глотку поролон, но даже едва нагревшаяся за их прерванную прелюдию лепёшка была очень вкусной. Гадство.       Хуа Чэн к нему не подходил, дышал тише, будто невидимка, пытающаяся слиться с окружением. Но последнее неправда — Се Лянь очень отчётливо просматривал, как его косая отброшенная на пол тень, стоящая и сливающаяся с комком пиджака, перемещалась и размывалась по контуру. И как она лежала параллельно, не пересекаясь с его. Се Лянь даже осторожно поднял руку, чтобы их тени слились, но тут же, будто обжёгшись от померещившегося шараханья тени мужа, опустил и снова впился в лепёшку, оставив крошки теста под ногтями.       Исходя из всех выученных привычек, вероятнее всего, Сань Лан и не знал, что ему делать, кроме как быть поблизости: так долго, сколько потребуется, пока ему не будет разрешено подойти или он не придумает решение. Пересидев Фэн Синя, он уже и так караулил и ночевал под дверью, правда получив за это только лживое и жестокосердное: «Не хочу тебя видеть». Хотя бы установившее фильтр, чтобы не сказать «никогда».       Судя по тени, Хуа Чэн опустил голову и прикрыл ладонью лицо. Наверное, так сильно тёр виски, что появятся плеши. — Гэгэ, прости, я имел в виду… — Помолчи, — сухо вырвалось против воли у Се Ляня, не успевшего и прожевать. — Прости, пожалуйста, я…       Ещё раз услышав в голосе сдающиеся и отступающие нотки, те самые, что не считали себя в праве даже молить дать ему объясниться, Се Ляню снова захотелось запульнуть тарелку. Но он сдержался, ненарочно противно скрипнув ногтями по каёмке. — Прекрати.       Он физически чувствовал дрожь пространства и то, как рот Хуа Чэна сомкнулся, а лицевые мышцы одеревенели. Возможно, он не уверен, ноги тоже сдвинулись, впечатав Сань Лана в гарнитур, подальше от него.       Се Лянь слушал: «Не закрывайся и плачь сколько потребуется» столько же раз, сколько и укладывал мужа на груди, обнимая всеми конечностями, старался быть больше, чтобы скрыть его от всего, и шептал: «Пожалуйста, Сань Лан, говори, милый, говори. Я не хочу быть человеком, которого ты так боишься расстроить. Говори всегда, когда что-то не так, пожалуйста, не молчи…»       Может быть, это и не было заботой с его стороны? А просто очередная эгоистичная, дрянная выходка, цепляющаяся и отягощающая Сань Лана попытка узнать, где конкретно гэгэ облажается в следующий раз.       А, может быть, он всё-таки очень голоден, фоново устал и драматизирует ситуацию до катастрофы, хотя муж, тоже устав и имея на это полное право, только раз на него шикнул.       Может быть, на него бы и не огрызнулись, если бы он послушал сразу и потратил бы ещё меньшее время, чтобы исполнить такую несущественную просьбу. Но, как и всегда, будучи эгоистичной сволочью, не в состоянии послушать и принять…       Сам он в этом не разберётся. Поэтому…       Се Лянь решил попробовать ещё раз. Он чуть приподнял голову, встретив перед собой напряжённую позу по пояс, не понимающую, куда деть руки, и горящие на плите 22:22. Что ж, это хороший знак. — Под «помолчи» и «прекрати» я имел в виду… Не отступай от главного, потому что чувствуешь, что должен извиниться из-за пары грубых слов. Я не хрустальный, пусть и… — Его рот перемазан в соусе, терияки и липкость копчёной утки были и на пальцах, потому что неосознанно Се Лянь сжимал в руках жоуцзямо, и начинка вываливалась. К тому же его наряд с покосившимся ободком нимба и запутавшимися в нём волосами никуда не делся, как и дурацкое ощущение забившегося между ягодиц кружева. — …ну, сейчас это довольно неубедительно звучит. — Се Лянь поёрзал, и, чтобы не оставлять возникшую паузу беспричинной, откусил весомый кусок лепёшки, тщательно прожевав. — Ты прав. Ты так много для меня делаешь и просишь только мелочи. Просто знаешь…       Хуа Чэн знал много. Из самых банальных и безобидных примеров — Се Лянь всё ещё носил на работе, где приходилось много суетиться и бегать туда-сюда, отвратительные старые кеды, постоянно натирающие мозоли. Они даже почти ссорились по похожему поводу когда-то давно, да и Сань Лан купил нормальные и дорогие — будто последнее вообще имело значение, но зачем-то приходило Се Ляню в голову. Так что он мог с лёгкостью представить, как Хуа Чэн выглядел, каждое утро уходя на работу и переступая через так ни разу и не обутую и покоящуюся на коврике пару.       Хотя и не хотел представлять, как бы драгоценное лицо искривлялось или складывалось в сострадальческую и уместную мину от картинки стёртого ахиллова сухожилия и постоянно отклеивающегося, никак и не помогающего дешёвого пластыря. Всегда отчего-то вязкого и серо-зелёного.       Сань Лану просто не нужно видеть подобное, как и не нужно быть свидетелем, соучастником и ничем не повинной жертвой хотя бы шипения гэгэ, отдирающего куски чёртовых пластырей от пропитанной клеем и какой-то слизью содранной кожи.       Его внимание и забота не должны распыляться на такие мелочи? Невероятные перспективы, силы, которые более разумно было бы тратить на что-то стоящее, приобретённые упорным и талантливым трудом ресурсы действительно должны были расходоваться так?       Хотя что было сложного для гэгэ уступить?       Се Ляню было бы куда проще раздать себя, отдать все кусочки, чтобы больше ничего-ничего не осталось, если бы Хуа Чэн просил что-то для себя. Дал конкретную инструкцию, что по пунктам надо сделать только — и только — для него, чтобы всё оставалось хорошо. Лишь бы всё осталось хорошо.       После тихого и не перебивающего даже не сформировавшиеся слова металлического щелчка зажглась вытяжка, и, отвыкнув от света, Се Лянь зажмурился, что придало сил продолжить: — Просто, знаешь, я всё устроил, чтобы дать нам передышку от, ну… всего этого. И… будет нечестно, если я скажу, что меня не задевает твоя реакция? Потому что… это для тебя? Ты всегда такой чуткий, всегда так воодушевлён любой моей инициативой… и я подумал?.. — Подумал, какой он в сравнении с мужем маленький, когда Сань Лан запрыгнул на столешницу рядом, их бёдра соприкоснулись, и на предплечье легла мягко подбадривающая ладонь. Ему, чувствующему по щекочущим плечи волосам, как Хуа Чэн наклонялся и заглядывал в лицо, приходилось держать глаза закрытыми. В противном случае он попросту развалится. — Ох, я так часто всех расстраиваю и подвожу. Поэтому мне казалось… Я так не хочу расстраивать тебя… Но я же только это и делаю. Да, это же я разочаровываю?.. Мне казалось, будет здорово на этот раз справиться. И заодно… отблагодарить? Отблагодарить за всё, что делаешь ты.       Это не было законченной мыслью, поэтому Сань Лан молчал. Се Лянь по-прежнему бестолково цеплялся за лепёшку и, когда муж попытался выхватить её, упирался, вгрызаясь в кусочки и стараясь рассыпанными вокруг крошками и кусочками пак-чоя в соусе завалить какую-то тупую дыру в груди. Но у Хуа Чэна получилось, и он нежными кукольными движениями принялся стаскивать митенки. И, только освободившись, гэгэ понял, как — до образовавшихся на плечах синих полосок резинки — они давили и заставляли чесаться в местах пятен от терияки.       Хуа Чэн коротко поцеловал середину плеча, проведя носом по рёбрам следа от перчатки, прежде чем обхватить руку и тихо гладить там, где больно и дискомфортно — там, где, оказывается, хотелось.       Он опять такой… такой, какого Се Лянь не заслужил и не был достоин. Из-за чего он резко задрал голову и зажмурился до беспорядочных звёзд перед глазами, чтобы не разреветься. Как назло, губы уже подрагивали. И лишь сильнее, когда Сань Лан ажурно стёр пятна и на лице тыльной стороной ладони. — Ты так много для меня делаешь. Ужасно много. Даже не понимаю, как ты только умудряешься. Хах, будто у тебя хоть когда-то не получалось. Но мне… страшно? Стыдно, совестно… насколько ничего я не делаю для тебя. И я попытался… попытался сегодня, я хотел сегодня… — Вероятно, что-то в нём начало трескаться, когда кисть мужа, проскользив по задранной челюсти, оказалась на другой щеке и настороженно погладила, стараясь наклонить голову к плечу. — …я только хотел сегодня… А в итоге я всё равно!… — Каждое слово лишь приближало к слезам, но у Се Ляня не получалось остановиться. Это какой-то обрыв, и ему стало ещё неуютнее, что он не стоял, не чувствовал под собой никакой опоры. Будто и без того подвешенное состояние усугублялось уходящей из-под ног почвой. — Я опять! Опять что-то сделал неправильно. Я совершенно, боже, я даже поесть нормально не могу. И я опять плохо постарался! Опять я всё только!..       «Опять что-то вот-вот разрушу. Опять мне останется только плакаться на руинах. Я не хочу, не хочу снова быть этим человеком со штрих-кодом. Но я опять всё рушу, я не хочу утаскивать тебя за собой, я не хочу отталкивать, чтобы не утаскивать тебя за собой, я просто, я всего лишь, я просто, просто... Давай просто закроем глаза, чтобы ничего не было, чтобы не темнота наступила, а мы выбрали темноту на секунду, а потом просто открыли глаза, моргнули, будто это всё было бредом, дурным сном, неправдивой картинкой, шуткой... Давай просто хотя бы один вечер поживём в мире, где работает “иногда главное — просто хорошенько потрахаться”, давай просто ненадолго, самую малость притворимся, притворимся, что», — беспомощно заткнулось закинутой на плечо рукой, уложившей голову на ключицы и прячущей от света, который жёгся сквозь увлажнившиеся веки; заткнулось и любящими губами, прижавшимися ко лбу с некрасивой продольной морщинкой.       — Ох, солнце, честно, прости. Солнышко, прости, я совсем не это имел в виду… — не отрываясь, начал Хуа Чэн. Если напрячься, можно кожей прочитать, что он хотел сказать и как много в этом было перепуганного. — Конечно, у тебя получилось, конечно, мне очень сильно нравится, всё-всё нравится. Всё-всё, что я говорил, какой ты замечательный, как я теряюсь… Прости, я тебя не обманывал, конечно, нет. Звёздочка, как же ты мог решить… Я просто не ожидал, только удивился…       Вжимаясь, Се Лянь больше всего не хотел разреветься. Как же он не хотел разреветься. Но вражеские извилины думали быстрее, чем Сань Лан говорил, упираясь, вдавливая всего себя губами в непутёвую голову и невольно зажёвывая сбившиеся пряди. Вражеские извилины всё тем же сладким, крадущимся голосом Хуа Чэна заканчивали фразы быстрее, чем муж успевал развеивать любые чуждые мысли.       «Я просто не ожидал, только удивился… что тот добрый и светлый человек, которого я впервые поцеловал, окажется таким чудовищем, окажется тобой. Жалким, смешным, посредственным… Поэтому я жалею, больше всего на свете жалею, что у меня не было другого близкого человека, я жалею, что уволок тебя после спектакля, жалею, что говорил, что тебе подошла бы роль того ангела из пьесы, жалею, что хотел тебя поцеловать и быть ближе…»       Се Лянь стал крутиться, вырываться, потому что тепла этих пальцев, подушечками гладящих вдоль шеи, по вискам, заправляющих волосы за уши, сжимающих и заземляющих плечи; этих «тише-тише», мягких и сердечных извинений, ласковых и золотых «солнышек», «А-Ляней», «милых» и «дорогих»… было много для него. Он просто-напросто разорвётся. Для него должны были быть другие, совсем другие слова.       На короткий момент у него получилось немного отстраниться и высвободить руки. Хотелось хотя бы содрать кожу, но Се Лянь, несколько раз запутавшись и чертыхнувшись, смог только стащить ободок с нимбом и непомерно истошно отбросить его на пол, чтобы видеть, как на самом деле тонкая проволока сгибается от падения и портит идеально скрученную им форму. Он потянулся и к лямкам крыльев, но, как только поддел их, замялся, зачем-то цепляясь железной хваткой. Которую никак не получалось, сколько бы он ни мотал головой и ни кусал губы, расслабить.       В таком положении его обняли сильнее, аккуратно накрыв ладони другими, правильными, безопасными и хорошими. Будто отговаривали, и Се Лянь повернул к Хуа Чэну голову, ударяя по подрагивющему подбородку.       Может быть, Хуа Чэн и мог дернуться, если бы не заставил себя этого не делать. — Молчи! Прекрати! Не ври, я же вижу! Сань Лан, я готовился, я правда старался! И что? Вот, смотри, разве красиво? — Это чушь, мизер и не оправдание истерики, которую он закатывал на пустом месте, но Се Ляню не удавалось ничего с собой поделать. Вытягиваясь и не оказывая значительного сопротивления объятьям, он дёрнул ногой, на которой, как назло, не было видно той проклятой дырки на стопе, в отличие от громадного порванного лоскута на бедре, оставленного Хуа Чэном. Но Се Лянь и не заметил, как и не заметил, как, разместившись надёжнее и отодвинув несостоявшийся обедоужин со звякнувшей десертной ложкой подальше, его развернули за задранное бедро, перекинули ноги и практически усадили на себя, обхватывая за талию под крыльями и чуть покачивая. — Дырка! А они ведь новые! А это тебе нравится? Ну как, вот это разве хорошо? — После порванных чулок Се Лянь махнул перед лицом Хуа Чэна кистью, видимо, показывая следы от ожогов, больше не спрятанных под митенками. Это всего лишь ошпаренные следы кипятка, они бы уже затянулись, если бы его временами не успокаивало сдирать кровяные защитные корочки. Се Лянь и сейчас потянулся, чтобы расчесать и вырвать, но, конечно, его остановили. — Они не заживают! Я не знаю, когда они заживут! А если они останутся? Я не хочу, чтобы они были, зачем они там есть? — В ответ лишь молчание и руки, приближающие ещё сильнее и укладывающие туда, где тепло и безопасно. Се Лянь переключился на свою щёку, даже не уверенный, что муж действительно мог что-то там рассмотреть. — Порез! Я так и не научился бриться, я ничего не умею, у меня ничего не получается, ничего, даже что-то настолько простое… Я совершенно ничего… я сам совершенно «ничего»… — Сколько бы гэгэ ни пялился, ни совал под нос щёку с, максимум, полусантиметровым бледным порезом или ещё испещрённые и мелкими ссадинами запястья, Хуа Чэн и бровью не повёл, не выражая облегчающего положение раздражения или согласной с ним брезгливости. Даже хотелось потянуться к его жалобно и растерянно поднятым бровям, чтобы своими руками сдавить, сплющить и сложить из лица презрение. Поэтому Се Лянь… рывком отстранился от груди и, поворачивая голову до хруста, вытянул шею с заострённым вдоль сухожилием, колеблющимся подбородком и бегающим кадыком. — Сань Лан, она ещё тут! Штрих-код ещё тут! Рубец всё ещё тут! Он не исчез, почему он не исчез? Почему он не исчез? Я же больше не… Ты же мне… Я не хочу быть человеком со штрих-кодом! Почему он всё ещё там? Почему он всё ещё там?!       Будто услышав свои жалкие, говорящие в нос и будто внутрь слова со стороны, Се Лянь вскинулся, желая… Он не знал точно, но, наверное, желая отстраниться. Но практически сидя на коленях, можно было только свалиться, в лучшем исходе — в одиночку, не утягивая, не утаскивая за собой Хуа Чэна.       Невозможность что-то сделать стрельнула в Се Ляне паникой и новыми метаниями, но Хуа Чэн, оседлав неизбежное, вывернул ситуацию иначе. Он встал сам, как можно более медленно, бережно и не отпугивая стёк, ложась на пол. Ему не пришло идей лучше, чтобы от него просто не сбежали. Он усадил всё ещё мало что замечающего и бездумно повторяющего «Почему она там?!» и «Зачем я тебе такой?» Се Ляня на бёдра, а потом, прикрывая от мужа ладонью шрам от лазерного удаления тату, за шею притянул к груди, перемещая руки, обхватывая не рыпающийся затылок и скрывая от всего в плече.       Крепкий стол, вероятно, смог бы их выдержать, но так казалось тише и потаённее.       Хуа Чэн, может, и перевернул бы их, но бегающий глаз и вопящее, разрывающееся от ужаса, сострадания и ненависти к себе сознание просто не могли точно быть уверенными, не сделает ли ощущение скованности и зажатости пространства, если Се Лянь будет под ним, не спокойнее, а ещё хуже. Не будет ли тогда ситуация походить на то интимное, что гэгэ так целеустремлённо добивался.       Однако реальность никуда не девалось и давала о себе знать плаксивым звяком свободной пряжки ремня об пол и шорохом крыльев, дрожащих и спотыкающихся о дверцы шкафчиков.       И потому что выплёскивать, сливать за столько времени накопившиеся, кипящие и гноящиеся эмоции вниз было бы куда проще, чем захлёбываться ими, видя перед собой человека, который, по мнению гэгэ, непременно должен его покинуть. Даже если отречение было бы попыткой привстать, чтобы размяться.       До этого задетый широкими крыльями абажур раскачался и стряхнул с себя глазную повязку. Она упала рядом с головой Сань Лана, и он спихнул её подальше в сторону, отчего-то зная, что гэгэ не стоило сейчас её замечать.       В общем-то Хуа Чэн знал, что когда-нибудь все старания держаться молодцом, упорно терпеть издевательски потребительское отношение к себе на работе и упрямо закапывать поглубже сравнивающие с прошлыми «провалами» мысли… приведут к нервному срыву. Но Хуа Чэн не ожидал, что это случится сейчас, когда «миссия» гэгэ не закочилась, и он сам, никогда бы не признавшийся, что устал, столько делающий и кроме этого раза не напирающий ни в чём, будет его причиной.       Он чувствовал… слишком много по этому поводу. Но, как и стало обычным за всё непростое последнее время, любые его переживания ничего не стоят, да и не должны. Странным, неприятным образом это омолаживало.       С другой стороны, Хуа Чэн на секунду представил, что, если бы, как и просили и вроде бы хотели, потворствовал и не надавил в такой глупости, как пропущенный обед, прямо сейчас он бы скорее всего сильно прижимал к постели, изгибал спину с крыльями и тянул за скрученные в кулаке волосы, совершенно не зная, что проступившие от наслаждения слёзы в то же время были бы чёрными и ядовитыми слезами любимого человека, не могущего даже в мучительном, агоническом отвращении содрать с себя кожу и размолоть внутренности.       Ничего из этого не было оправданием, как и не было причиной остановить смятенную голову думать, как бы помочь, как бы облегчить состояние гэгэ. Хуа Чэн слышал, что зарывшийся в плечо Се Лянь сдавленно всхлипывал и обрывочно громко дышал — всё равно старался держаться и не разрешать себе плакать. — Дорогой мой, мой герой… — От обращения Се Лянь только сильнее и суше всхлипнул, и, дрогнув, Хуа Чэн покрепче прижал его голову, пятернёй массируя затылок. Пусть герои существуют только, когда всё плохо и есть потребность в спасителях — это ничего не меняет. — Гэгэ, звёздочка моя, пожалуйста, давай поплачем. Обещаю, тебе будет лучше, солнышко, давай немного… — Я не могу! Мне нельзя! — упорнее, урывочнее замотал головой Се Лянь, ударяясь носом об острую ключицу и распыляя половину силы возгласа в рубашке и скомканном удавкой узле галстука. Как будто ему физически было больно снова говорить громче прячущегося от всех полушёпота. Или слишком страшно себя же слышать. Он не знал, куда деть руки, куда ему можно их пристроить, поэтому лежал пластом на Хуа Чэне, натягивая лямки крыльев до остающихся бледно-красных борозд, которые, вероятно, сотрут кожу. — Я не могу! Просто не могу!       Хорошо, хорошо, что Се Лянь хотя бы мог его слышать. Мог слышать, когда так безысходно крутил головой и размазывал отпечатки постоянно открытых и не могущих отстраниться губ. Это уже что-то…       Трудно было собраться и расслышать всё такое важное и походившее на минное поле, пока Се Лянь крутился и вдыхал пропахшую табаком одежду, зачем-то повторяя «я не могу, не могу», «пожалуйста, не задыхайся, пожалуйста, тоже не задыхайся, не задыхайся из-за меня»… — Можешь, солнце, можешь. Ты можешь плакать, всё хорошо, твой Сань Лан тут, Сань Лан всегда с тобой, никуда не денется и будет рядом, ты можешь плакать, — придвинувшись к уху говорил ещё тише Хуа Чэн, стараясь держать голос ровным и спокойным, не очень-то сохраняющим и выдающим себя самого, состоящего почти исключительно из паники. Чтобы было убаюкивающе и походило на иллюзию, что что-то внутри самого Се Ляня давало разрешение и высвобождение. — Давай вместе, будет легче, хорошо? Котёнок, поплачем вместе?.. — Я не могу! Будет некрасиво! Тушь! Нельзя, я ведь совсем тогда… Не могу!       Се Лянь не очень-то контролировал силу, едва ли до конца осознавая, что он делал, когда резко поднялся на локтях, лежавших у мужа на животе. Он и не заметил, как надавил ими, впрочем, Хуа Чэн, весь приглушённый пасмурной тенью крыльев, так же этого не заметил, разве что только крепче вдавливал в себя за талию.       Просто Се Ляню было очень нужно, чтобы его поняли, чтобы не разрешали плакать, краем сознания понимая, что следовало было бы и действительно от этого будет легче. Но ему нельзя, ему…       Он отпустил свои крылья, беря в ладони лицо Хуа Чэна и поднося к себе. Они снова случайно потёрлись носами, но вряд ли это одно и тоже.       Однако… даже в таком состоянии у него сохранялось выраженное во всех прилипчивых хватаниях за мужа понимание, что Сань Лан — тревожная кнопка, контакт экстренного вызова в телефонной книге, скорая помощь с мигалкой, ходячая энциклопедия, человек, знающий о нём куда больше, чем список аллергий, принимаемых таблеток и наследственных заболеваний. И это… на самом деле уже сильно отличало его от того человека со штрих-кодом, наступающего себе на горло и запрещающего такого человека даже видеть, чтобы на что-то там надеяться.       Он не сильный мальчик, да и никогда им не был. Он слабый, задушенный и разбалованный своей любовью.       Вряд ли выжатый собой же голос разума, как и бесперебойные «надо поплакать, дорогой, надо поплакать», могли остановить его столь измученную заведённость. Скорее зазубренный факт, что Сань Лан всегда его понимал и разделял мысли и чувства, использовался против себя. — Будет хуже! Будет ещё хуже! Тогда будет… Ты на самом деле меня не хочешь, ты так меня никогда не захочешь! Тебе просто меня жаль. Ты не хочешь. Сейчас, уже, давно, никогда — без разницы. Но без этого — все так говорят, все согласны, что я обуза, что ты меня терпишь, что, должно быть, тебя держит только это… — Что ж, многое вставало на свои места. Хотя какие, к чёрту, «свои». — Только это, а потом, когда тебе ещё и это наскучит… — Вряд ли, зажав горло и изобразив глохотающую рвоту, Се Лянь имел в виду скуку. — …совсем разлюбишь! Значит, если я ещё и расплачусь, у меня не останется никаких шансов, ты меня разлюбишь! Я буду один, я это заслужил, но я… но я… но я буду один! Если я заплачу… я не могу, я опять буду слабым, я опять буду таким же ужасным, и тебе нужно будет меня разлюбить, нужно будет бросить и… Они говорят про тебя, что тебе просто надо «жить дальше», перевернуть страницу. А я… А тебе… тебе… жить дальше, жить дальше…       Се Лянь и не замечал, как уже рыдал. И как в миг вспыхнувшие полноводные дорожки слёз огибали и текли вдоль шеи, а некоторые плюхались мужу на щёки.       Ему не становилось легче, потому что уязвлённые и едва видящие что-то из-за нервного срыва глаза всё-таки заметили то, от чего он — считая, что оберегает, — убегал, проклинал себя во всех рисуемых кошмарных, но наиболее правдоподобных сценариях. Сань Лан плакал. По носогубке практически незаметно закусывающего нижнюю губу Сань Лана, всё ещё его нежно держащего, текли и запинались о препятствия губ слёзы. Когда эти же губы Сань Лана приоткрывались, чтобы сказать самые очевидные слова о том, что он любит и всегда будет любить, слезы разворачивались в уголке, затекая в рот.       Сань Лан плакал из-за него. Он говорил, что любит, и любил, и любит, и любит, за что получал лишь слёзы, от которых может поперхнуться, задохнуться, от чего его широкая прекрасная спина будет содрогаться и задыхаться, задыхаться, задыхаться… — Мангостин, личи, кунжут, лидокаин, — невнятно и монотонно пробормотал Се Лянь, прежде чем срываться дальше, — Сань Лан, пожалуйста, Сань Лан, не плачь, ты не должен никогда плакать, Сань Лан, пожалуйста, не плачь. Прошу тебя, не плачь…       Если Се Лянь его отпустит, не будет держать, слёзы начнут затекать в уши, и тогда Сань Лан не услышит, не услышит по-настоящему, чтобы понять, насколько его гэгэ тошнотворный, мерзкий…       Раскуроченное мессиво сросшихся век, кровяных рубцов, высвеченных белых поперечных шрамов отвратительно дешёвых операций и наростов юношеских попыток приноровиться к пуговице вместо глазного яблока, к сожалению, тоже всё ещё могло плакать, небольшими порциями выдавливая солёную влагу из крохотного выдолбленного канальца во внутреннем уголке. Наверное, это ужасное зрелище, до которого обычно Хуа Чэн не хотел Се Ляня подпускать, скрываясь за повязкой или неосознаваемыми прятками в объятьях у него на груди.       Но гэгэ было — как и всегда — всё равно на вид того, что исторгало слёзы. Когда он с усердием стирал, размазывал большими пальцами эти дорожки, даже не замечая, что, раз над ним изливался он сам, ненавистной влаги на покрасневших щеках становилось лишь больше.       Се Лянь тараторил и невольно концентрировался на прикосновениях, что дарили ему руки Хуа Чэна. Не с тем же бестревожным трепетом, а… будто ждал, когда Хуа Чэн перестал бы так ласково на него смотреть своим поломанным виной лицом; перестал бы шептать едва слышно, но слышно; перестал никогда не безразлично шептать, не перебивая и давая выговориться; перестал бы бормотать, как заклинание: «Хорошо, милый, плачь, всё будет хорошо, твой Сань Лан тут, твой Сань Лан тут и никогда тебя не разлюбит, ты только плачь, золотце, пожалуйста, плачь…» Будто ждал, чтобы трусливо прикрыть глаза в ожидании того самого момента, когда Хуа Чэн поймёт, что Се Лянь пытался ему сказать, поймёт правду о нём, когда его руки напрягутся, отпустят, сместятся, замахнутся…       Се Лянь хотел пощёчины, хотел услышать щелчок собственной шеи, когда голова резко свернётся от сильного удара. Это не то же самое, что раздвинуть колени на столе, но то же самое.       Но вместо этого подпитываемый безграничным принятием мужа, что в момент ломало сильнее, ужесточая конфликт и несоответствие картины в голове с реальностью, он мог только просить.       Конечно, противореча себе, на самом деле не желая, чтобы Хуа Чэн хлопал дверью и покидал его. — Не плачь, Сань Лан, не плачь. Скажи, что мне надо сделать, чтобы ты не плакал. Я поем, сейчас встану и поем и всегда буду есть. — Поглощённый Хуа Чэном, отсветами и бликами его слёз от света вытяжки, липкими коричневыми следами терияки и утки на скулах под собой, он и не сдвинулся, чтобы это сделать. — Буду заводить будильники, напоминания, буду присылать отчёты, фотографироваться с пустыми контейнерами и тарелками, что мне ещё сделать? Сейчас же всё до крошки съем, только… Пожалуйста, Сань Лан, что мне сделать, пожалуйста, скажи, что мне надо делать, как будет лучше?       Даже будучи сверху Се Лянь захлёбывался всеми затекающими в рот солёными реками и развинченными нёбными звуками вместо дыхания. Чтобы лучше видеть, что натворил, он основанием ладони, как ребёнок, ещё не умеющий обращаться с конечностями, вытирал свои слёзы. Но больше давил, а следом возвращался к бессмысленной борьбе с плачем Сань Лана, в итоге лишь пачкая комочками и лужами туши.       Однако было… некоторое смутное ощущение, не вполне осмысленное ими двумя, что последний вопрос не совсем относился только к слезам Хуа Чэна. Даже не интонацией или дрожью, скорее самим фактом, что из него действительно вывалилось такое. Будто его отчаяние просило совета, просило открытой помощи, от которой он всегда старался отказываться, без разницы, рассчитывая или нет её получить. Просил помощи не после просьбы или напоминания попросить помощи.       Это не совсем чёткое, но изменение, неосознанный тектонический сдвиг, который однако вывел Хуа Чэна из секундного оцепенения с мелькающими сценами детективных игр и смертельной и наиболее кровожадной кары тех, кто подсадил его мужу в голову такие мысли — очевидно, расплата придёт сначала за ними, а потом доберётся и до него самого. По крайней мере, искреннему желанию всегда откликаться и следовать за гэгэ куда угодно были безразличны любые чувства беспомощности перед видом таких бессильных и словно бесконечных слёз его мужа.       Может быть, какая-то из этих капелек относилась к переполненному энтузиазмом от произнесения новых «умных слов» гэгэ-студенту, отстаивающему свой выбор перед родителями, наивно убеждающему, что даже реставрацией сможет заработать себе на лучшую жизнь? Какая-то к гэгэ-подростку, вылезающему через чёрный ход или окно уборной с навязанного отцом свидания? Где, вероятно, несостоявшаяся и даже, возможно, немного ему приглянувшаяся пассия думала, что её будет сопровождать кто-то «помужественнее». Безработному и одинокому молодому человеку без образования и потраченными последними деньгами на череду цифр и полос на шее? Прошлогоднему имениннику, распоковывающему в ночи свои подарки и не знающему, куда положить гравированные печати? Ребёнку? Благополучному и всем обеспеченному, но постоянно задавливаемому грузом возложенных обязательств и представлений других людей.       Странно уверенный, что Се Лянь действительно сейчас сделал бы что угодно, лишь бы он не плакал, Хуа Чэн… Сначала попытался сместиться и обхватить его щёки, но из-за осязаемого на любимом лице сковывающего страха от этого действия и сухого шевеления губ с чем-то похожим на «пожалуйста, нет, пожалуйста, не надо», он оставил как есть, стискивая крепче и укладывая обратно на плечо и вжимаясь щекой к щеке.       Подаренные Се Лянем на прошлый день рождения серёжки-висюльки царапали и кололи в месте соприкосновения. Наверное, оставляя на коже симметричные следы в форме цветов с пятью лепестками. — Не буду плакать, честно, не буду. Никогда не буду плакать, никогда-никогда, если ты закричишь. — Кроме очевидных и отгоняемых сейчас подальше интимных моментов, обхватывающему и ногами Хуа Чэну казалось, будто гэгэ никогда в жизни не кричал по-настоящему. Это было всегда что-то приглушённое, не на полную мощь связок. Чтобы не выглядеть глупо, потому что мужчины или вообще воспитанные люди не могут себе такое позволить. Чтобы никого не побеспокоить, из его груди, как под каким-то решетчатым барьером или клеткой, на которую и налипала, видимо, вся эта болезненная и душащая грязь, не могло высовываться что-то настолько громкое. Даже сложно представить, что младенец Лянь-Лянь мог истошно кричать. Хуа Чэн не мог быть уверен, действительно ли это хорошее сейчас решение, но он, наверное, не хотел, чтобы из этого срыва гэгэ не вышел обновлённым, и сама мысль об этом внушала ему какой-то смешанный с другими чувствами мотыльковый энтузиазм. Судя по задушенному и озадаченному всхипу, всё-таки удалось вывести Се Ляня из бесконечных просьб и молитв о прекращении «страданий» и слёз. Как всегда не своих, но они слишком взаимосвязаны, чтобы это работало так просто. Будто бы Хуа Чэн мог по правде больше никогда не заплакать. — Я очень хочу, чтобы ты покричал. Сделаешь для меня? Очень громко, давай? Милый, просто повторяй за мной.       И, выдержав паузу и собравшись, Хуа Чэн закричал, не на полную, но достаточно, чтобы гэгэ поёжился. Спустя пару секунд Се Лянь растерянно, хлюпая носом и всё ещё обливаясь слезами, повторил, едва ли сильно громче обычного голоса.       Хуа Чэн закричал сильнее, но коротко. В ступоре Се Лянь повторил, на этот раз громче.       Хуа Чэн закричал ещё громче, настолько, насколько мог протягивая звук, и старался не поперхнуться колючим горлом.       Спустя очередную паузу и неуверенность… вот оно — что-то, у чего раньше не было названия, формы и проявления. Что-то настолько громкое, что-то заставляющее окна звенеть, соразмерное хлопку двери и сыплющейся и оставляющей голыми стены штукатурке.       Се Лянь кричал, хрипя, периодически закашливаясь и срываясь, но продолжал, барабаня то ладонью, то уже кулаком по торсу мужа и полу.       Крик, во всю силу лёгких заявляющий: «Я есть, я есть и мне больно». «Мне больно и мне не нравится, что мне больно».       Ему настолько плохо, что вопль становился частью какой-то неразумной свободы. По меньшей мере свободы не бодриться.       Хуа Чэна оглушило до онемевшего уха, а плечо, в которое Се Лянь следом впился, грозило расколоться и раздробиться с обломившимися отростками ногтей.       Это не крик раненого зверя, не знающего добрых намерений. Это крик человека. Человека, который, даже если его унижают в лицо, забрасывают непрошенными грубыми советами и напоминаниями, как ему жить и кем быть, помнит о «волшебных словах» и тактично улыбается. Крик человека, забывающего о себе, злящегося и отягощённого мыслью, что ему нужно что-то делать для себя, чтобы близкие, которых он не заслуживал, не переживали и не болели за него. Да и того, кто скорее постарается вести себя жесткосердно и попустительски, лишь бы бросать и отказываться от него было проще и легче. Точно тот же мужчина, что ночью удерживает на пустом пешеходном переходе под красным сигналом светофора. Это крик человека, который избегает бранных слов и жалеет работников дешёвого и настойчивого телемаркетинга или промоутеров, наверное, каждый раз повторяя, что их труд ценнее и более заслуживает снисхождения, чем его. Это крик человека всегда направлявшего свои гнев, обиду, раздражение, усталость, досаду и всё «злое и неправильное» — такое не подходящее тому, кто только и хотел, что быть хорошим человеком… только на себя.       Гнев от этого не испарялся, а лишь накапливался, отращивая второй скелет из боли, режущий и ноющий при каждом движении. Разрывающий связки конечностей, что в итоге будут и не способны прекратить обжитые страдания. Этот скелет вряд ли помогал держаться, скорее делал каждый шаг тяжелее, потопляемее.       Чем добрее и лучше человек, тем сильнее с его хребтом срастается нарывами скелет невыраженной, замалчиваемой, подменяющей свой желания чужими, закрывающейся боли, разрывая тело изнутри. Боли, которая, даже разметав ошмётки внутренностей вокруг, захочет извиниться за причинённые неудобства.       А Хуа Чэн не знал людей лучше и добрее его гэгэ, самого драгоценного бриллианта, зажатого в чудовищной проволочной огранке. — Вот так, вот так, умница, умница мой, — мурчал Сань Лан на ухо, подбадривающе, мелко и быстро целуя виски гэгэ, подвывающего себе под нос, но хотя бы бесконтрольно заливающего горячими слезами ключицы, в которых он спрятался, горя, как от сделанного в последний момент шага назад перед несущимся грузовиком. — Не закрывайся, пожалуйста, не закрывайся, скажи, что ты чувствуешь? Золото, тебе легче? Скажи, что ты чувствуешь?       Пришлось повторить несколько раз, прежде чем дождаться ответа, лишь подтверждающего, что это ещё не всё. Но и что гэгэ мог открыться настолько, чтобы признать.       Наверное, у Хуа Чэна всё-таки получалось утешать. — Нет, не буду, это глупости, — продолжая цепляться, отвернулся Се Лянь. В прислонённой и напряжённой стыдом за своё неподобающее поведение шее Хуа Чэн слышал, как шумел и ударялся об него пульс. Как бы муж ни считал, никак не стеснённый шрамом от татуировки.       Хотя, конечно, Хуа Чэн научился «быть рядом» у него же. После череды таких же тесных объятий, полных повторений, ласковых слов, и банальностей, в другое время скорее смущающих. Когда довольно давно Сань Лан, никогда в жизни до Се Ляня не разделяющий ни с кем свои минуты слабости, столкнулся со слезами гэгэ в первый раз — он ещё больше не знал, что делать, и каждый всхлип на кажущиеся логичными и доходчивыми доводы словно буквально вонзал в сердце нож, который ещё и прокручивался от вида ходящей ходуном нижней губы.       Будто бы сейчас у него были подготовленное решение и подробный план действий.       Да, он, на глазах Се Ляня возмужавший и взаправду научившийся быть любящим, повторит столько раз, сколько потребуется. Надеясь, что, если Се Лянь не может разрешить себе прекратить сковывающие его обстоятельства и контекст, так хотя бы позволит своему Сань Лану впитать все их неподъёмные последствия. — Я люблю слушать твои глупости. — Хуа Чэн развернул его лицо обратно из неудобного положения вывернутого локтя, подкладывая гэгэ под щёку ладонь. Об которую Се Лянь потёрся лбом и виском. Едва ли намеренно, как и приземлённый Сань Ланом поцелуй в кончик носа и невесомый, старающийся быть несмотря ни на что задорным и привычным укус щеки. — Это самые умные и прелестные на свете глупости. А ещё чаще, о-о-очень чаще вообще и не глупости, зайчик. Ведь мой гэгэ такой умный, хороший, самый-пресамый, самый-пресамый… — Почему ты… почему ты не злишься? Почему говоришь всё это? — Судя по бегающим глазам с не угасшей искрой напряжения и избытка… всего Се Лянь, заикаясь и шмыгая, хотел спросить что-то другое или вообще молчать. Поэтому его слова казались слишком замедленными, неестественными, будто формулировались с трудом, пока он тупил взгляд и рассматривал, как близкие к нему губы приоткрывались, когда Сань Лан дышал. И выдыхал ментоловый запах зубной пасты, совсем не похожий на горький табачный.. — Я же не хороший, я кричу и плачу, я неудобный, я эгоист, я всё рушу, порчу, я отравляю тебе жизнь…       Нет, всё-таки не с трудом. За чередой самообвинений стояло просто другое, более едкое, тлеющее и, возможно, взрывоопасное чувство — усталое и держащееся за последний шанс к пониманию. Мольба. Наполовину о том, чтобы согласились, отринули и прекратили уже бессмысленную мучения; наполовину — чтобы никогда не соглашались.       Конечно, это выбор без выбора, но Се Лянь, щурясь и шмыгая, только хотел ухватиться за что-то крепкое и надёжное. И, к сожалению, многократно повторённая мысль о собственной никчёмности и обречённости, из которых произрастало укреплённое желание, чтобы Хуа Чэну было лучше, а, значит, без него, и прижимания с ним же вместе с никогда не до конца погребёнными попытками поверить, что ему можно быть для мужа звёздочкой и солнышком, — друг друга уравновешивали. Оставляя балансировать на острие, медленно разрезающем его суть надвое.       Но последнее так манило, так тянуло к себе, как когда муж, дурачась в гостиной, намеренно отлынивая от домашних дел, соблазнял так же всё бросить и развалиться с ним на диване — а особенно, когда с ухмылкой перехватывал Се Ляня за локоть и опрокидывал на себя, обещая во век, сколько бы ни брыкался, не отпустить, и пусть хоть вся посуда в мире покроется плесенью.       Так манило… затягивало туда, за гипнотизируемые губы в трещинках, где всё, что Сань Лан говорил, было правдой, где зарождались добрые слова, звуки и даже вдохи. Где он тоже был настоящий, но какой-то совершенно другой настоящий. — Ни чуточки не злюсь, гэгэ, потому что это неправда, всё это неправда. Ты должен мне поверить. Ты самый хороший, умный, добрый, чуткий, красивый человек на свете. Самый-самый-самый. — Аккуратно перетекая с поясницы на бок, Хуа Чэн подлез под гэгэ, чтобы слегка-слегка поперебирать пальцами в середине груди. — Просто вот тут сидит что-то вредное и колючее, сидит и тебе пакостит. И мешает тебе в это поверить. Но тут же ты и сам знаешь, что это правда, и что ты хороший. Просто противное и гадкое — совсем-совсем не ты, а это злобное что-то — мешает и не даёт поверить, что ты хороший. Лянь-Лянь, пожалуйста, позволь нам с тобой это вытащить, давай мы вместе… — Тут я ничего не хочу… — жалобно попросил прекратить Се Лянь, чувствуя в себе совершенно другой ком, кажущееся неоперабельным, украшенное по бокам наивными бантиками новообразование под пальцами Хуа Чэна. Если бы под рукой было что запульнуть, в этот раз он бы не сдержался.       Он не может избавиться от «плохих» мыслей — это как лишиться опоры. Как взорвать несущую конструкцию, а без неё… Что в Се Ляне останется им же? Он снова так запутался. Возможно, часть метаний отразилась на его лице, позволяя Сань Лану больше напирать. — Неправда, уверен: гэгэ много чего хочет. И тут. — Приподняв голову, Хуа Чэн кое-как дотянулся, чтобы кратко, но звучно чмокнуть один висок. — И тут тоже. — Подтолкнув, чтобы гэгэ чуть развернулся, он поцеловал и второй висок. — И тут, тут, тут, тут, тут… — Шея ужасно ныла, но губы приземлялись, как по протяжённой обнимающей линии: на кончики бровей, к их пытающимся не соглашаться и юлить изломам, в замявшуюся переносицу… — И, конечно, тут сильнее всего.       Когда раскрытая и прижатая между телами ладонь провела по середине груди, такое чудесное прикосновение к практически голой коже обожгло, будто Хуа Чэн одним лишь лёгким касанием собирался вправить разломленный сердечный каркас. — Я так устал, — выдохнул Се Лянь, падая и стукаясь лбами. Он покрутил головой, потираясь, морщась и отказываясь видеть блестящий от слёз и так по-дурацки радующийся его даже маленьким победам глаз. Чтобы не заметить в нём чего-то ещё. — Мне так надоело. Так ужасно надоело. Сань Лан, я не хочу, я совсем ничего не…       Приподняв подбородок и уткнувшись успокаивающе крутящим носом в веко, Хуа Чэн поцеловал в щёку, зарумянившуюся и от стиснутого рта подсобравшуюся. — Ты хочешь, любимый мой, ты хочешь… Ты лучший и самый-самый, поэтому ты много…       Се Лянь резко выпрямился и упёрся на руки. Они тянули рассыпавшиеся в беспорядке и, наверное, переплетённые с собственными волосы Хуа Чэна до рези, до невозможности пошевелиться, но… — Помолчишь же ты наконец?! — без подмены своих отодвигаемых желаний желаниями Сань Лана, без от этого неустойчивого ощущения правильности, если Се Лянь просто покорится и не будет никем, кроме как встречающим в одном белье, он огрызнулся. — Я не хочу. Я-не-хо-чу. Я не хочу плакать, не хочу кричать, не хочу срываться — но почему я кричу?! Может быть, ты знаешь, а? Знаешь, знаешь, что здесь? — Он кратко кивнул в сторону своей быстро раскрывающейся груди и последовавшей за ней поглаживаниями ладонью Хуа Чэна. — Здесь только то, что мне не нужно. То, что мне не хочется. Мне-не-хо-чет-ся. Сань Лан, я не хочу кричать, это ненормально. Я не хочу быть ненормальным собой, я не хочу быть собой, потому что это… Я… Я…       Запнувшись о воздух, казалось, что Се Лянь начал задыхаться. Хуа Чэн не давал ему вырваться, удерживая и наоборот выталкивая всё… так горчащее на корне языка. Невесомым полётом подушечками пальцев по коже; тем, как уверенно, не обжигаясь и не заражаясь от него, основание ладони ловило и впитывала глухие вдохи и ускоренное сердцебиение, взамен отдавая своё…       Се Ляня переполняло это горькое и кислое. Во время ожидания и подготовки к грандиозному марафону сексуального неистовства он бы принял свои эмоции за переполняющее желание или нежность, лёгкую грусть надуманной разлуки. Но оно исторгалось из него и было…       Таким погребальным, почти землянистым и ни чуточки не волшебным. Маленькими увядшими, сваленными в кучу плоти трупами, похожими на последнее оставшееся в нём хорошее.       В конце концов, после прочитанных по губам «Я тут, пожалуйста, расскажи мне, я тут» Се Лянь снова закричал. Пусть и не так громко, но у вопля раненного человека, похожего на расколотую и раскрошившуюся керамическую рыжую панду, появилось наполнение и окраска. — …не хочу слышать: «А, понятно, это же Се Лянь». Не хочу думать, что ты так же просто миришься со мной. Не хочу думать: «И правда, чего только я от себя ожидал?» Не хочу, чтобы меня снова не признавали, когда я стараюсь. Я не хочу больше получать шрамы, не хочу, чтобы было больно. Я не хочу, чтобы смотрели вскользь, будто то, что я делаю не важно, будто я пустое место. — Чувствуя себя скорее заваленным, Се Лянь приостановился, попытавшись в отвращении расчесать место под ладонью на груди, вырвать с корнем, вместе с этими дурацкими бантиками на чешущемся сетчатом топе. Но вдавливаемая рука никуда не сдвинулась, в отличие от проследившего за ним взгляда Сань Лана. Не рассчитывая силы, Се Лянь махнул кистью, треская по подбородку, чтобы снова смотрели только ему в глаза. — Я не хочу, чтобы девушки на форумах спрашивали твой номер, если тебе «наконец надоест возиться со мной». Я не хочу думать, что они правы, не хочу, чтобы тебе нужно было возиться со мной и, о, боги, сдувать пылинки. Я же всегда вру? Чтобы ты не волновался, не отменял планы, не рушил свою жизнь из-за меня. Чтобы ты такой: «А, гэгэ сказал “хорошо”, тогда ладно», чтобы ты не портил себя рядом со мной. — Поджав губы, но не вертясь и не вдавливаясь в пол, чтобы казаться незаметнее, Сань Лан покорно на него смотрел, как Се Лянь и просил, но даже это тому показалось неправильным, нисколько не умаляющим злости, что чтобы он ни делал, Хуа Чэн будет делать с собой то же самое. Это даже не вина, не негодование, не попытка разуверить, а пресловутое «хватит делать себе плохо, потому что мне плохо», выраженное в беспорядочных и глухих ударах раскрытой ладонью в грудь под ним. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Но я не хочу тебе врать, говорить, что всё хорошо, и что это единственное «хорошо», что я заслуживаю. Я не хочу читать твои сообщения и думать: «Боги, и вот он со мной в одной лодке». Я не хочу выдумывать, что тебе отвечать, а не просто отвечать. Я… — он запнулся, даже в расслоенном сознании пытаясь отыскать разрешение, которое всё-таки нашлось в медленном, на всё согласном кивке. — Я не хочу больше ходить к Вань Цо: это бесполезно, ей даже не нужно, ей не нужны мои попытки помочь, она не папа и ей никогда этого не было нужно. Я, боже, как я не хочу больше думать, что будет, если она умрёт на твой день рождения, я не хочу больше бояться, не хочу больше молиться, чтобы вся эта ёбаная чушь отнимала у меня ещё и это. Чтобы, когда это всё прекратится, а оно ведь прекратится, и я когда-нибудь правда забуду… мы будем празднично заниматься любовью, есть твой — а ты точно добавишь «наш» — именинный торт из мороженого, гулять или валяться под дебильный детский мультик или тиктоки на одном телефоне… не хочу, чтобы тогда я вспоминал, что в этот день она умерла. Возможно, даже в этот час, в эту же секунду умирала, а я не смог, не смог никак ей помочь. Я не хочу жить… — Хуа Чэн и не успел испугаться этому витку мысли или как-то перебить, как Се Лянь поправился: — …жить с этим грузом, жить со знанием, что из-за меня, из-за моей беспомощности, пока я радостно с тобой обнимаюсь или что хуже… они, Сань Лан, они умирали. Я не хочу, чтобы всё, абсолютно, боги, всё, что я буду делать, с кем я буду встречаться, имело эту окраску. Надо будет покупать с Цинсюанем костюм на свадьбу в каком-нибудь цвете, что он выберёт? А в моей голове «Они умирали из-за меня». Фэн Синь мне жалуется, что боится уже официально представить Му Цина родителям, и вместо того, чтобы что-то сказать, я всегда, абсолютно всегда буду думать: «А ведь они умирали из-за меня. Как я могу что-то посоветовать, чем-то помочь, когда и это, и всё…» Ещё немного чужих проблем, и я просто лопну, я не хочу лопаться. Я думал… думал, что не хочу, чтобы она умирала, но я не хочу знать, что она умирает. Я не хочу больше пытаться спасать тех, кого не спасти. Я не хочу думать, что я тоже тот, кого не спасти, и поэтому я… Я…       И снова эта чёртова заминка, потому что всё, что таилось внутри, никак не хотело звучать логично, выстраиваться в очередь, а постоянно тянуло за собой что-то другое, просто сваливаясь на его по-обыкновенному человеческие плечи. Потому что все-все его «не хочу» из-за крайней усталости были равнозначны. Он не хотел, чтобы его желанию близости препятствовал пропущенный обед, точно так же, как и не хотел знать, какой он неудачник, и фантомно чувствовать забившуюся и никак не очищаемую кровь других людей под ногтями.       Се Лянь правда хотел, чтобы Хуа Чэн ему помог — оказывается, это простая мысль. Но он всё ещё яростно — до лишающего сил удушья и желания за ноющие веки вывернуть себя целиком — не хотел, чтобы Хуа Чэну нужно было ему помогать.       Но его не торопили, невесомо поглаживая по напряжённому предплечью, локтю и плечу, чтобы следом проскользить по шее с шипящим шрамом и заправить веер растрёпанных волос за ухо. Так же нежно и молитвенно, от чего Се Лянь не хотел отворачиваться, но скуля запрокинул голову и прикусил мокрую от слёз и соплей губу, чтобы сильнее не разреветься. По сухому натянутому горлу так остро прыгал кадык, у него всё равно не получалось.       Он не собирался — правда очень старался и внушал себе, что не собирался — сравнивать свою подопечную с отцом, но каждый раз в это скатывался. — Я… я… не хочу, чтобы мне было так, сука, нужно завоёвывать уважение. Я же его даже уже получил, но всё равно… Я не хочу больше, оказывается, получать уважение. Только спустя время, как в дешёвых сериалах узнавать… «Знаешь, Лянь-Лянь, а ведь он просто не успел сказать, он так тобой гордился, но не знал, как подступиться, чтобы…» Это мне одному кажется глупым, нет? Почему мне кажется это таким глупым, это подачка? Блядь, у него было целых двадцать лет, чтобы сказать, что хочется. Двадцать моих лет, когда я не слышал и близко чего-то такого. Неразумный Лянь-Лянь то, неразумный Лянь-Лянь это, «На кого же твоей матери опираться, когда меня не станет?» Или, знаешь, что дражайшая госпожа Вань говорит? Что меня ещё можно спасти, Сань Лан. Ха, и это после… — Се Лянь наполовину каркающе смеялся, наполовину дурно пародировал чужой нравоучительный голос. Но так или иначе в нём оставалось место, чтобы задыхаться и зарываться в волосы, оттягивая их у корней. Будто оттаскивая прокажённого себя от Хуа Чэна, что для них двоих было бесполезным занятием. — «На месте твоей матери, я бы ушла вместе с отцом, приведи мой сын в дом…» — готов, Сань Лан? Тебе понравится — «…го-мо-сек-су-а-лис-та». Двадцать, боже, двадцать моих лет. И она, она всё тоже. А я…       Испугавшись чудовищно возникшей перед глазами бессердечности картинки, в которой он проговаривает, ругается и злится папе в лицо, полузакрытое всеми этими трубками и медицинскими дыхательными масками и не облегчённое даже появившейся, ни о чём не сожалеющей ямочкой на щеке, из-за химиотерапии уже не способной отрастить бороду, Се Лянь весь напрягся и сжал руки в кулаки, царапая пол и теряя хлипкое равновесие.       Но он, даже уверенный, что Сань Лан как-то бы среагировал, удержал за локти или ещё что-то, не упал, а сам лёг на него и, цепляясь, обнял, просунув руки под не сопротивляющееся туловище. — Что я должен чувствовать, Сань Лан? Он мной гордился? — спросил он во влажную под собой рубашку, стукаясь зубами о пуговицу и злясь от этого и не найденного удобного положения. — Почему это так… почему это мне не помогает? Я должен быть благодарным? Польщённым? Почему я не чувствую себя благодарным? Ещё и после того, как я его предал своей реставрацией. Да и моей ли вообще, что я вообще стою?! Я не хочу, боги, я не хочу чувствовать себя чудовищем ещё из-за этого. Почему это вообще должно быть у меня? Почему я должен жить с этими мыслями? Почему я просто не могу радоваться, заниматься какими-то своими мелкими делами, ходить на твои презентации, поправлять твои исторические справки на проектах, просто-напросто помогать Цинсюаню с организацией, суетиться, зная, что всё закончится хорошо… Вместо этого… Я просто не хочу ничего и никому доказывать, не хочу ничего доказывать себе, талдычить, как и что мне нужно… Я просто ничего, совсем уже ничего не хочу… — Ля… — накрыв ладонью затылок, Хуа Чэн хотел было позвать по имени, но запнулся, не зная, не напомнит или не прозвучат ли тогда слова точно так же, как у его отца или мамы. Возможно, Се Лянь заметил в нём чёрточку растерянности или трусливого сомнения, интерпретировав её единственно существующим способом, и сжал торс под собой до хруста костей, шепча что-то похожее на «понимаю, я не буду, не буду, больше не буду»… На что Сань Лан запустил пальцы в его волосы, приклеивая к себе. — Гэгэ, милый, пожалуйста… не заставляй себя чувствовать то, что не хочешь. Я тут, я тут и хочу услышать, что с тобой на самом деле. Ты можешь… — «… делать и думать, что хочешь» — верные, но не в полную силу слова. Зная и любя его сердобольную и откликающуюся натуру, Хуа Чэн — ни в чём уже не могущий быть уверенным — поправился: — Гэгэ, ты можешь мне немного помочь в этом разобраться? Пожалуйста, всё хорошо, я все принимаю, ты чувствуешь не что-то плохое, а просто что-то. Можешь рассказать ещё? Твой Сань Лан очень-очень хочет понять и помочь… Только помочь, только ты и я, ты и я…       Пока в нём скрылись, бормоча и пытаясь совладать с желанием выложить всё и страхом, что, как бы ни казалось принятие Хуа Чэна безусловным и всеобъемлющим, у него всё равно может где-то маячить предел, и именно сейчас, спустя все эти совместные года, Се Лянь его переступит… у Хуа Чэна была пара секунд отпустить лицевые мышцы, до этого неустойчиво складывающиеся только в «я понимаю». Только пара секунд, чтобы изломить брови и спрятать свой насильно сухой всхлип за речью гэгэ. — Я не должен, я не могу! Это неправильно! Я не хочу чувствовать неправильно! — вскинулся Се Лянь, приподнимаясь на груди Хуа Чэна, зачем-то обращая внимание, что Сань Лан носит те подаренные им серёжки с неудобной застёжкой. — Когда я неправильный, я ужасный; когда у меня не получается, опускаются руки, я устаю — я ужасен. А когда я ужасен… Сань Лан, я не хочу случайно снова стать человеком, который будет ужасно к тебе относиться и прогонять. Я уже такой? Да, я уже настолько ужасный? — Он и не ждал ответа, но получил непрекращающийся поток слов «нет, конечно, нет, ты не ужасный, и никогда таким не был» с в довесок крутящейся головой и болтающимися висюльками в ушах. — Я не хочу слышать: «Жаль, что с тобой это произошло» и думать, отмахиваться, что это мелочь, ведь в конце концов у меня есть руки и ноги. Мне больно. Я не хочу так упорно думать, что нам не нужно об этом разговаривать. Я не хочу забывать про тебя и себя. Я не хочу воспринимать тебя как должное и в то же время… Я не хочу думать, как меня всегда оказывается недостаточно, моих усилий недостаточно, способностей недостаточно, поэтому и для тебя меня окажется недостаточно. Я… я не хочу думать, что на самом деле внутри я не солнышко и не звёздочка, я не хочу быть плохим мальчиком … Я просто…       В каком-то роде удивительно слышать от гэгэ так много «я».       Может быть, Се Лянь не слышал, как некоторые части его бредового монолога повторялись мужем. Но, если смотреть на ситуацию целиком, под выключенным абажуром с неподвижными висячими бегемотиками из Kinder-сюрпризов были не только его «не хочу», но и произносимые на грани механического шёпота: «Нет-нет, ты хорошо ко мне относишься, лучше всего», «Конечно, нет, ты это просто ты», «Ты никогда не станешь плохим, в тебе нет ничего плохого», «Ты звёздочка и солнышко, ты хороший мальчик…»       Во время своего измученного крика Се Лянь снова встал на локтях в невыразимой потребности видеть больше Хуа Чэна. Из нового и не такого обременительного чувства, ему… Ему, очевидно больно, всё ещё стыдно, но он не мог остановиться — в каком-то смысле он и не думал, что говорил, а просто открывал рот, чтобы горькое и вредное выливалось. А ещё Се Ляню гудящей от криков и слёз головой хотелось… хоть капельку, самую кроху… увидеть по чертам мужа, что Хуа Чэн об этом думает.       Наверное, не только чтобы убедиться, что когда гэгэ замолчит, того не будет сковывать обязательство порядочного человека, возможно, думающего, что прижимаются к нему и плачут из-за него же. Не чтобы убедиться, что покинут и никогда не покинут одновременно. А будто…       …чтобы под скорлупой сострадания, желания помочь, жертвенной решимости и такой же самоедливой растерянности, что раз ревут, значит, помочь не получается, и разделить всё-всё Сань Лан был чуточку и самую малость рад и горд, что Се Лянь в принципе смог сказать о том, где ему больно. Даже если это равносильно капризному жесту и просьбе «подуть на пальчик и непременно поцеловать», чтобы занесённая заноза не ныла.       Для этого есть вполне конкретное слово, идущее следом с принятием и раскрывающееся после него. Се Лянь хотел одобрения. Раз не мог получить его от себя, не мог выудить из всех действий и вообще-то многолетней и довольно успешной благотворительной деятельности, как и не мог раньше вычленить из своей отличной, но бесполезной для продолжения семейного дела, да и способности защитить тех, кто ему дорог, учёбы или очередной медальки по ушу, не мог получить от других людей, чтобы смочь насытиться этим чувством, — тогда: «Сань Лан, пожалуйста, ты всегда, всегда-всегда говорил, что я “да”, и могу ли я, когда во мне, кажется, только плохое, тоже получить своё “да”, Сань Лан, пожалуйста, скажи, что всё равно “да”...»       И ему показалось, что посеревший с розовыми живыми вкраплениями на коже Хуа Чэн закусывал губы, чтобы не начать мелко, подбадривающе и тупо улыбаться, и хмурил брови, так предательски приподнимающиеся.       Может быть, это чувство и было на Сань Лане: он и сам бы не смог толком объяснить, сколько весит всё, что осело на нём. Кроме самого Се Ляня, ужасно похудевшего, самого по себе острого и резкого, как все проступившие косточки и позвонки. А без груза ответственности и переживаний, вероятно, Се Лянь будет не тяжелее пёрышка.       В любом случае так много, что среди всего многообразия можно было отыскать и гордость. Это самое простое и поддающееся пониманию, что гэгэ мог бы обнаружить.       Но Се Лянь… Может быть, так хотело то застрявшее в груди вредное и пакостное, как говорил Хуа Чэн, а, может быть, и сам Се Лянь. Но, чувствуя в руках, под собой что-то драгоценное и переполняющее, ему только и захотелось откусить, сжать ладони и раздавить, не вынося это «много правильного и хорошего». Огромный спутанный комок чувств, едва ли мог вообще осмыслить, из чего он состоит, поэтому мог и выливаться в то… как Се Лянь никогда бы в жизни себя не повёл.       На короткое время зачем-то оторвав взгляд, чтобы осмотреться или не видеть, что он делал с таким драгоценным человеком рядом с собой, Се Лянь заметил оставленную тарелку с объеденным перекусом и пропитавшее салфетку пирожное, будто светящиеся на фоне отражающих свет вытяжки растяжки глянцевых фотографий на противоположной стене. Там, очевидно, не было кадров со времени, о котором Се Лянь жалел и в обычном состоянии искренне сокрушался, но не то чтобы это его успокоило. «Выпускной» Хуа Чэн совсем не то.       Они не удосужились действительно помнить, отмечать важным то, как гэгэ его прогонял, едва они начали встречаться, они не удосужатся помнить и то, что происходило сейчас.       Не совладав с обидой на всё, что только можно, у Се Ляня получилось только выдернуть мужа за ворот, на секунду заставляя не ожидавшую голову заболтаться на безвольной, с впившейся сзади стойкой шее, удариться, а зубы стукнуться. — Сань Лан, где ты был? Я ждал тебя полдня, где ты шлялся? Ты взял новый заказ, я прав? Очередная «просто пристроечка на два часа работы» и, минимум, неделю ночей без сна. Очередные правки, сообщения в любое время, «идиоты-заказчики, высасывающие душу за полтора метра кафеля с оформлением через дочернюю фирму»? — Чувствуя впившиеся в горло ногти, долетавшую слюну и все вытряхивания из него неугодных подтверждений, Хуа Чэн сумел только озадаченно нахмуриться, продолжая водить по талии и шее. Он попытался что-то сказать, но безусловно его не хотели слушать. — О-о, я прав, ты ввязался в это. Конечно, я же такой беспомощный, не зарабатывающий, такой только обременяющий своими «благородными» грошами, такая обуза. У тебя просто не было выбора не ввязаться в это дерьмо, конечно, я понимаю, так прекрасно понимаю. Хотя я много, о, так много раз просил тебя этого не делать. Просил быть выше, делать только то, что нравится? Не работать с теми, кто относится к тебе, как к дешёвой вещи. Просил же? Но ты, должно быть, уже просто привык проводить время с теми, кто ужасно с тобой обращается. Меня же уже не переплюнешь, да? — Се Лянь, хмыкнув, не дал и мгновения себя прервать и, брыкаясь, старался сбросить ладонь с шеи. Может быть, и сейчас он хотел пощёчины, но не чувствовал подступающего к щекам жара. — Просил не растрачивать талант на ерунду, и уж тем более — это же такая мелочь, тебе бы ничего и не стоило — ради меня. Тебе недостаточно просто возиться со мной? Глотать мои слёзы, носиться с подушечками, лишь бы, о, милый, такой милый, глупый гэгэ не поранился и его драгоценная задница опять во что-то не вляпалась — чего ты добиваешься, а? Или даже нет, пусть вляпывается, лишь бы только не ушибся, ой, ой, ой. — Он дёрнул за ворот ещё раз, хотя вряд ли Хуа Чэн, ненарочно, чтобы не упасть, державшийся за гэгэ крепче, и в этот раз был к такому готов. — Сам-то ты доволен, хорошо тебе со мной? Легко и просто, да? Вот оно твоё «лучше не придумаешь»? Что, вот это и есть «Понял, что такое мечта, как только меня увидел»? Хотел бы ты знать, во что впутаешься прежде, чем…       Возможно, «прежде чем обещание быть вместе станет перевешивать желание быть вместе». Это звучало логично у Се Ляня в голове, сколько бы ни хотелось засунуть пальцы в рот и вышкрябать, вырывая язык, потому что не нравилось и тошнило.       Хуа Чэн всё ещё не очень понимал, что конкретно выражало его лицо, чувствуя, как брови сдвигались и, на мгновение расслабляясь, жалобно приподнимались. Кристально и важно сейчас лишь то, что в гэгэ есть думающая вперёд него злоба.       И если, выплеснувшись, злоба может сделать мужу хоть чуточку легче, — конечно, Сань Лан может быть самым подлым и мерзким человеком на свете в его глазах. Лишь бы только однажды проснувшись, даже в закоулке сознания Се Ляня не осталось фраз «Я плохой». Ему, правда и честно-честно, неважно, как бы он смог этого добиться, лишь бы просто гэгэ было лучше.       Злобе, практически хищной и загнанной в ловушку, запрещалось выстреливать в никого, кроме себя, так что нет ничего странного и предосудительного, чтобы попытаться заслонить гэгэ и побыть мишенью, мешком с песком с нарисованной рожицей и кривой надписью «враг», несмотря на что-то действительно ранящее в его словах. До оцепенения унизительно чувствовать треск царапин, оставленных раскуроченным и убегающим от помощи человеком с голой до мяса и костей гортанью. — Солнце, пока хорошо тебе, будет хорошо и мне, — откашляв что-то зудящее в глотке, Хуа Чэн пытался звучать убедительно, как и чувствовал, несмотря на долгие месяцы глотаемых вместе с переваренными рисовыми кашами собственных слегка задетых, обиженных и бесправных эмоций. — А всё остальное не так страшно и…       Он попытался снова склонить к себе, но из-за возни Се Ляню на миг показалось, что Хуа Чэн отстраняется. Поэтому, усевшись на бёдрах и зафиксировавшись, он вдавил ладони мужа на прежние места. Учитывая полуобнажённый вид, размазанную по лицу тушь и трепыхающиеся крылья, это выглядело угрожающе. К тому же чулки ещё сильнее впились в бёдра, подчеркнув убегающую плоть над резинкой, а стрелка зазвенела и расползлась дальше, оголяя покрасневшее колено. — Приложится? Наладится? И как, налаживается, солнце моё? Удачно? Благополучно? — не дал закончить Се Лянь, язвительно болтая головой из стороны в сторону. — Ну и как тебе твой новый заказчик? Или как правильнее сказать? — Из-за метаний его волосы снова выбились, застилая лицо. Инстинктивно Сань Лан потянулся поправить, чтобы они хотя бы не попадали гэгэ в рот, пока он изгонял скопившуюся желчь, но ему хлопнули по ладони, снова переставляя на шею и дрогнув, когда пальцы проскользнули между других. — «Перспективный деловой партнёр в долгосрочной перспективе»? И как он из себя? Хорошенький? Или ты сорвал джекпот, и тебе достался симпатичный молодой наследник папиного состояния? Дорвавшийся до его кредитки и сорящий деньгами на воплощение всех-всех экстравагантных выдумок своего драгоценного и, какое совпадение, такого сексуального архитектора? Миленький, да? Такой, с лёгкой придурью, но умными глазками и хороший в душе. Твой вкус, прямо типаж, просто в яблочко, да?       Се Лянь и сам не знал точно, какого ответа добивался и что ожидал увидеть, когда, не обращая внимания на уколотое и собирающееся подорваться ради чего-то выражение мужа, грубо сжал его щёки в ладони, создавая впалые ямы между зубов, и услышал редкий для Хуа Чэна всхлип реальной физической боли. Он не знал и ничего больше, когда следом судорожно наклонился, расстёгивая пуговицы на рубашке и приближая к себе за накрученный на кулак галстук. Как делал много, о, много раз, обычно не игнорируя, как Сань Лан покосился и неуютно поёрзал, сводя туже ноги и сгибая их в коленях, и всё же…       Дешёвый трюк дешёвых сериалов с избитым тропом оставленных следов и губной помады на воротнике не оправдался. И в нём будто стрельнуло запоздалое, леденящее понимание, что и кому вообще он только что всё это наговорил.       Тесно обняв за шею, Се Лянь упал нос к носу, крепко зажмурился и, стиснув челюсти, заскулил, чтобы ещё сильнее, опять сильнее не разреветься. — …Я не хочу… о, боги, что же я делаю, я не хотел. Это всё из-за работы, да? Просто устал, намучился? Я же не такой на самом деле? Ты меня лучше знаешь, я не такой, да? Пожалуйста, скажи, что я не такой… Умоляю, скажи, что я не такой. Что я вообще несу, это же не я, это не должен быть я, я не могу, не могу быть таким…       Кажется, раздробленность привела стеснённого Хуа Чэна в чувства и собрала его по кусочкам в более или менее цельного человека. Наконец задышав и потеревшись о нос, он зашептал и стал рассыпать короткие надрывные поцелуи. Больше смазывающие бесконтрольные слёзы, но хотя бы отвлекающие его самого. — Ничего-ничего, дорогой, я понимаю, ты просто… Ты не такой, совсем не такой, ничего страшного, всё хорошо, всё хорошо… — Ох, Сань Лан, если это я, этого не может быть. Это точно не я, это всё работа, прости, боги, прости…       Его главным врагом по-прежнему оставалась собственная голова, канализационный сток мыслей и сцен повседневной жизни, перевязанных траурной ленточкой. И среди них, во сточном ворохе бесполезных убеждений — факт о дождевых червях, случайно въевшийся в память из-за вечно работающего канала о природе в процедурной, где они с Вань Цо находились часами. Черви вылезают во время и после дождя, потому пропитанная влагой почва не даёт им дышать.       Так иронично и жестоко называть их дождевыми, особенно что чуть ли не первое, что они получают, когда высовываются из безопасного укрытия — их давят. По такой логике такой же склизкий и мерзкий Се Лянь должен быть… своим? Да, и Хуа Чэн — селяневским. — Всё наладится, обязательно наладится… Мы с тобой… — Я не хочу больше туда, — жалобно всхлипнув на «мы», всё-таки сказал, о, всё-таки сказал Се Лянь, разрозненнее и решительнее, чем в принципе могло бы быть. — Сань Лан, пожалуйста, я больше не могу. Не хочу, чтобы мне было стыдно, так ужасно стыдно от того, что я знаю, что мне нужно прекратить там работать. Я не хочу не замечать всех твоих кактусов с саксофонами, думать, что как грустно, что ковра нам хватило только на пару часов, и больше этого не повторится. Я не хочу чувствовать, что тебе нельзя делать что-то для меня, пока я такой. Я просто…       Приподнявшись на локтях, Се Лянь засеменил ими, дёргано стараясь привстать, чтобы не доставлять Хуа Чэну ещё больших неудобств. Его дурацкий бант на шортах выше пупка ложился прямо на расстёгнутые брюки и чуть топорщащееся бельё, и это действительно жалко.       И всё-таки он заметил, как оставил на щеке царапину. Так что, как и со слезами, он ничего не мог с собой поделать, пытаясь её оттереть и уверить хотя бы себя, что её там не существовало.       Чудесный ангел в кружевах и уставших повисших бантиках взаправду выглядел падшим. — Я не хочу так, блядь, глупо выискивать в тебе что-то плохое, лишь бы не думать, насколько слишком ты хорош для меня. Я не хочу бояться тебя разочаровать, тебе не понравиться. Я… — Он обхватывал гладковыбритые щёки, и что-то пугающее промелькнуло перед глазами. Се Лянь, продолжив сжимать лицо, уткнулся лбом Хуа Чэну в грудь, тормоша распахнутую рубашку и в конец разболтавшийся галстук. Заведённо он мотал головой из стороны в сторону и царапал переносицу о пуговицы. Так Се Лянь снова чувствовал табачный, вытравливающих их двоих запах, так он снова думал, как папа много работал, обеспечивая и ему прекрасно бестревожную жизнь, как папа много курил — и как Хуа Чэн скрывал от него очередную подработку. — …не хочу не знать, что мне делать, если с тобой что-то случится, а я не знаю о болезнях твоего ёбаного отца. А если мы будем за городом, что-то случится, и в провинциальной больнице не будет ничего, кроме лидокаина? Что мне тогда делать? Ты должен мне пообещать, что я умру первым, я просто не вынесу, Сань Лан, я не вынесу. Давай набьём мне на шее стрелку и надпись «Спасайте сначала его». Я не хочу думать об этом, каждый раз, как вижу твою улыбку, когда собираюсь на работу и перед уходом смотрю, как ты спишь, и думать, что этого может не повториться, я не хочу пытаться запоминать всё в тебе, как последнее. Я не хочу думать, что лунатиков нельзя будить, и я не знаю, что мне с тобой делать, я просто… — Слов «я тут» бывает недостаточно, как и бывает недостаточно после деликатных поглаживаний по натёртым следам от лямок крыльев закинутой на шею ладони и хватки в запястье, пока всё тело дрожит и резонирует с дрожью в другом. — Боги, я это сейчас пытаюсь запомнить, как последнее, это ненормально. Я не хочу быть ненормальным. Я не хочу, чтобы ты боялся, что я могу что-то с собой сделать. Я не хочу быть человеком, который может что-то с собой сделать. Я не хочу вежливо кивать и говорить «На следующих выходных не получится, спишемся как-нибудь потом». Я не хочу чувствовать, будто я точно так же обхожусь и с тобой, будто ты посторонний. Я не хочу быть ненормальным. Я ничего из этого больше не хочу… — Должно быть, отбивать каждые пару слов лбом о ключицы было больно. Се Лянь… в каком-то смысле отсутствовал для всего человеческого, потому что его присутствие, как ему казалось, могло оборачиваться только таким. — Но я чудовищный, чудовищный человек, чудовищный работник, чудовищный друг… Ты ведь знаешь, что они наконец завели кота? А я не знал и не знаю, меня просто не существует, пустое место, просто ёбаная чёрная дыра, меня уже ни для чего нет… Я чудовищный сын, чудовищный муж, чудовищный любовник… Я не хотел даже спать с тобой сегодня! Я просто уже не хочу!       Это то, что он должен был понять перед потугами о гашении супружеских долгов, с самого начала; подумать, прежде чем называть своё состояние трусостью перед обязательствами или наветных, прикрывающихся выводов о некрасивости.       Отмерев и окончательно смутившись своей же истерики, или, может быть, масштаба всего, что его, оказывается, волновало, Се Лянь выдохся и перед тем, как обратно свалиться и улечься, совершенно по-детски буркнул: «Я всё». Его тут же бережно обняли, предвосхищая обессиленное и глуповатое требование: «Сань Лан, обними». — Вот и всё, котёнок, вот и всё, спасибо, что дал услышать. — Гэгэ потряхивало, но скорее всего это что-то остаточное. Или дело в том, что они лежали на полу в подступающей не самой тёплой ночи, а Се Лянь практически без одежды. Кое-как дотянувшись, Хуа Чэн подпихнул валявшийся пиджак и перевернул их на бок, укладывая, чтобы гэгэ и не соприкасался с холодным полом. Опустив и сведя плечи, Се Лянь сжался, и на фоне него замятое крыло казалось громадным. Как и сам Хуа Чэн, для хоть насколько-то большего тепла закидывая ногу, обнимая и располагая под подбородком. Это ещё пара секунд, когда можно отпустить лицевые мышцы и дать дурацким неостановимым слезам пролиться. — А-Лянь такой смелый, такой сильный, что рассказал мне, я так тебя люблю, так тобой горжусь, ты умничка, лучший-лучший… Такой молодец, теперь всё будет хорошо, молодец, хороший, храбрый, такой хороший…       Довольно необычно ощущать, как слова только зарождаются в плавающем по лбу кадыке. Но это своеобразный убаюкивающий ритм, где все слова хорошие. — Как я могу быть лучшим, если я так кричал… — утыкаясь, не громче шороха пробурчал Се Лянь и покрутился, чтобы устроиться. — …ещё и говорил такое…       Кажется, ему больше не были так остро нужны повторённые ласковые мантры — смущало и лишь подсвечивало жестокие слова и саму прожитую боль. Но он так думал и раньше, поэтому не перечил. Тем более… за ними, пусть и безуспешно, Хуа Чэн прятал шмыги носом. — Это нормально, с тобой всё нормально, и ты более чем нормальный. — И, наверное, нормально получать поцелуи в лоб, но у Се Ляня не было сил оценивать. Оставалось только успокаивающе приводить себя в чувство, лёжа в подмышке и зачем-то концентрируясь на подбородке мужа, из-за позы кажущегося бесконтурным, двоящимся, не таким идеальным и литым. — А-Лянь просто добрый за всех-всех людей на свете, поэтому А-Ляню бывает так тяжело. Но у тебя есть я, твой Сань Лан, и теперь будет легче, всё хорошо, ты молодец. Мы со всем, со всем справимся, всё будет хорошо, Сань Лан тут, а с тобой всё хорошо, мы справимся…       Всё, что было у Се Ляня, — гул опустошённой головы и боль в глазах со слипшимися ресницами.       Будто… резко выключило. Было никак. И это «никак» даже не ныло.       А ещё его обволакивали во что-то спокойное и пушистое все «мы», на которые неосознанно перешёл перепуганный лепечущий Хуа Чэн.       «Мы»… это так заманчиво…       В отличие от него одного, «мы» могли бы справиться со всем, что случится или взбредёт в голову.       Немного Хуа Чэну, немного Се Ляню — и всё будет хорошо или хотя бы сносно.       В каком-то смысле долгих месяцев в голове и бесперебойно шепчущих на ухо голосов было больше, чем вообще должно помещаться. Истеричные слова не то чтобы повисли в воздухе и грозились снова обрушиться, скорее оседали вулканическим пеплом. Грязно и было бы неплохо почиститься.       А этого так много, что чудился скрип тоски на зубах. Мыслей о прошлом, настоящем и будущем в разрезе, что случилось, что должно было случиться, что никак не могло случиться… Ещё и под соусом уставшей интерпретации и принятия близко к сердцу.       Голос его тревоги иногда и мог затихать, но был крайне настойчив. Нет, правда в нём слишком много сидело, так что выходами казалось…       Либо раздать себя на органы целиком: каждую клетку кожи, каждую нерадивую извилину и ресницу — отдать другому, кому нужнее и кто бы смог счастливее и разумнее с этим обращаться. Не в прямом, но всё-таки смысле разрезать себя первым попавшимся под руку кухонным ножом. Се Лянь и не знал раньше, что их нужно точить, а не просто смиряться с наступающей бесполезностью. Тогда бы Хуа Чэн мастерски повозился с водным камнем, вручил бы острое лезвие и… просто не было бы больше в мире вещей, которые можно было назвать Се Лянем.       Либо, раз всего внутри было так много, стоило наполнить себя ещё больше, перегрузить — запрыгнуть, оседлать, обскакать, сильнее гнуть спину, быстрее двигать бёдрами, стонать истошнее, просить и принимать глубже.... Чтобы в конечном счёте просто лопнуть. Хотя бы напоследок «осчастливив» мужа порционно вытекающими из него последствиями секса на фоне апокалипсиса слёз и сорванного голоса.       На самом деле нужно было только выговориться. Пока Хуа Чэн будет слушать.       Это так… Се Ляню показалось невероятно глупым, как он — не очень-то удачно — пытался отмахнуться от такой притягательной возможности. Прекрасно вообще-то о ней зная, и это тоже…       Сейчас стоило поставить жирную точку в своём болезненном состоянии. Но он, пусть и зарождающий кристальную готовность что-то исправить, начать взаправду «жить дальше» и по-хорошему не допускать новых срывов, не совсем понимал, как это сделать. Смотря на гору костей выше своего роста, что он только что исторгнул, Се Лянь и не знал, как с ней быть, чтобы пройти дальше. Да и как просто досмотреться до её вершины.       Поэтому просил от себя минимума — восстанавливал глубокое и тихое дыхание, стараясь не думать, как жалко звучали внезапные всхлипы и хлюпанья носом, да и как, не отдавая себе отчёта, периодически обнимал крепче или прятал глаза в плече. Больше вытирая поплывшую тушь с вкраплениями золотой подводки о белую рубашку и плавясь от разминающих касаний под лямками крыльев.       Точно выглядящий не лучше Сань Лан дал ему достаточно времени «побыть наедине», но всё-таки неуверенно, подступаясь барабанящими по пояснице пальцами, начал: — Гэгэ, мы… хотим помолчать или обсудить, что сейчас было?       Хуа Чэну не ответили сразу, и, кажется, он цокнул что-то злобное под нос. Эта гора костей не должна очистить Се Ляню дорогу, застряв у мужа в горле. — Я… я не знаю, что тут обсуждать, — только и хватило у него, смотрящего снизу вверх, что само по себе выглядело жалобно.       Сань Лан кивнул. Наверное, он ещё больше не знал, как из этого выбираться, но пока он сам по себе рядом, Се Ляня уже ничего больше не волновало. Сань Лан кивнул ещё пару раз, стараясь договориться с самим собой и подобрать слова. Пока Се Лянь снова не запустил в нём речь, погладив по окаменевшему плечу и ключице.       Хотя, может, это нужно было ему самому. Опереться или проверить, насколько ещё крепка его опора. Нет оснований сомневаться, но просто… да к чёрту. — Можно… можно я тогда предположу, что произошло? А ты, если что, меня поправишь? — Смахнув гэгэ волосы, чтобы не лезли в глаза, он и не знал, куда и смотреть. Хуа Чэн стушевался, вероятно, подумав, что снова давит. В сущности опять аккуратничал, но сердце от его тона отогревалось, поэтому Се Лянь чуть подтолкнул щёку в свою сторону, чтобы муж повернулся и не боялся. — Если не хочешь или не сейчас, тогда, конечно, мы…       Говорить после случившегося равнозначно преодолению внутреннего бессильного протеста всему, что было сказано. Если высматривать вершину той горы из метафоры, шея может и сломаться.       В этот раз Се Лянь не станет рассуждать, почему после вышкрябанных «котятами», «героями» и «солнышками» злых и плохих чувств, в нём так бушевал трепет перед его смелым мужем; почему хотелось прикоснуться и благодарно расцеловать, забыв обо всём.       На этот раз честно-честно не имело в себе разрушающей подоплёки или желания раствориться в Сань Лане и не существовать. Немного пристыженно он знал, что стоит делить все громкие и кровоточащие слова на два, что это лишь пик, не обязательно точь-в-точь отображающий правду. В то же время Се Лянь не мог не быть уверенным, что Хуа Чэн скорее стал бы умножать на два — и это затапливало хоть в чём-то убеждённой нежностью.       Он чмокнул щёку, но подавил желание сделать больше, почувствовав, как Хуа Чэн дёрнулся. Уверенность, что под толщей всего плохого всё ещё будет любовь, может и подождать. — Давай попробуем, только я… — «…боюсь сорваться ещё раз, но… хочу знать, что ты об этом думаешь». А ещё «выговориться» недостаточно, как и недостаточно знать слово «счастье», чтобы действительно быть счастливым. Хотя, с другой стороны, если вообще не знать, что это такое, так же вряд ли узнаешь, что именно испытал. Нелепо, что слова такие сложные. — У меня такая каша в голове… — И всё-таки он тоже стушевался, чувствуя необходимость попросить. Как выполненные маленькие дела, это придаст и Сань Лану стойкости. — Только, пожалуйста, давай передвинемся, чтобы руки были свободными.       Хуа Чэн тут же среагировал, стиснув в талии, пока Се Лянь обвил шею. Так уютнее, пусть он всё ещё не привык к тени от крыльев, их тяжести и неповоротливости. И всё же не хотелось снимать, а Сань Лан, чмокнув до куда дотянулся, и не просил. — Хорошо, фух, хорошо. Я тут, чтобы помогать. Надо обсудить, нам надо… Для начала… — Всё-таки неловко. Чтобы разобраться здесь и сейчас и взаправду оставить только любовь и заботу, так или иначе где-то тоившуюся во всех криках, Се Ляню не очень хотелось менять их положение, но… он и не мог остановить мурашки. Глупо, что даже после сильного плача твоё тело способно напрягаться и воспринимать по-особенному пальцы на коже, да и маяковать о дискомфорте из-за голой задницы и запавшего кружева. Бессознательно Се Лянь покрутил тазом, пока озадаченный взгляд сверху не перетёк в ни на что не намекающую перебежку пальцами ниже, выправившую бельё. Ха, он обращался только с телом, но это всё же не тоже самое, как воспользоваться расставленными коленями. Се Лянь вознаградил его, щёлкнув по болтающейся серёжке, и постарался улыбнуться. Скомканно, но он надеялся, что Хуа Чэн заметит. — Гэгэ, ты очень сильно устал. И тебе нужно было отдохнуть от нотаций Вань Цо, да и всего остального. Вырваться из больницы — «наполовину шахты, наполовину сумасшедшего дома»…       И ещё состояние подопечной ухудшилось, о чём Се Лянь не рассказывал и загружал себя больше. С ним делились «советами» медсёстры, что когда сильно болеющий человек на один день чувствует себя абсолютно здоровым, счастливым и чистым сознанием — он непременно умрёт завтра же. И что темнее ночь перед рассветом, как-то так звучало.       Поэтому он и не знал, чего боялся больше. Наверное, всего и сразу.       Смирившись, Се Лянь притянул себя к мужу ближе, теперь повиснув щека к щеке. Ему так не хотелось ничему отдавать Сань Лана. Или чтобы ничего Сань Лана у Се Ляня не забирало, даже рассевшись под языком или между рёбрами.       Однако только сейчас он понял, что нерадушие «коллег» к нему, возможно, и не было следствием скверных характеров, большей измождённости или вытравливания чужака. С их стороны очень благородно, если они видели его не совсем профессиональный подход, принимать удар на себя, чтобы Се Лянь не привязывался, как к подопечной, так и вообще к такой жизни — возможно, стоило на прощание подарить конфет? — …Но ты не мог это сделать только для себя. — Каждое предложение давалось Хуа Чэну с трудом и зыбкими паузами. Если он запомнил каждую реплику и прокручивал их про себя, а не просто подбирал выражения, гэгэ будет трудно снова не разреветься. — Иначе ты бы себя съел за слабость или что-то такое. Поэтому ты хотел что-то сделать для меня. И тогда у тебя как бы было бы оправдание ненадолго сбежать, я прав? — Се Лянь согласно промычал на ухо, а Хуа Чэн зачем-то слегка кивнул и засеменил ногами, чтобы они ими переплелись. Гэгэ еле сдержал от этого и вновь звякнувшей пряжки смешок. — Но… в то же время тебе было стыдно передо мной. Потому что тебе казалось, что в таком случае… ты мною пользуешься? — Он покачал головой. — Я не уверен тут, помогай. — Кажется… ты прав, но… — Говорить это так, куда более смущало, чем плакать навзрыд, размахивать руками и даже прикрываться хихиканьем. Прижавшись, он промямлил в ключицу, съедающую половину звука: — Скорее мне казалось ужасным. Ужасно, что это единственное, что за последнее время я для тебя собирался сделать. Ох, и на самом деле кажется. — Снова настал его черёд приподниматься и чмокать в зардевшуюся скулу. — Ты замечательный и на самом деле именно ты лучший и самый-пресамый. Даже сейчас так замечательно помогаешь мне справляться. Как никто и никогда не то что делал для меня, а просто смог бы сделать. Поэтому… когда у меня не получалось принарядиться, привести себя в порядок…       После внимающего слушания, запоминающего и отмечающего все детали мимики, замечательный человек крайне очаровательно склонил голову набок в искреннем недоумении, отчего захотелось прикрыться руками. Но Се Лянь, проваливаясь и сползая по шее, сдержался. — Не получаться? У тебя потрясающе вышло, о чём ты говоришь? — Конечно, ты так и скажешь, я знаю. — Даже когда он выстраивал в голове воздушные и логичные замки своей отвратительности, эта часть уже звучала по-идиотски. Тем более сейчас ответ скорее походил на бурчащий, извиняющийся писк. — Поэтому списывал всё это на то, что тебе меня просто жалко. Ну или там… тебе покажется, что меня надо подбодрить ещё и так… — Ох, гэгэ… — Се Лянь не мог быть уверен, что муж сказал бы дальше, но ему померещилась та самая лукавая и неконтролируемая интонация, отвечающая на выпрашивание комплиментов. Поэтому он, зажмурившись, судорожно прикрыл ему рот ладонью и спрятал голову в плечи. Но Сань Лан всё равно пробурчал, стараясь лишний раз не задевать пальцы. — И ты запрещал себе верить в обратное, что я всё равно тебя… эм… хочу? Потому что…       Возможно, и, зная разгадку, Хуа Чэн выжидал. Что прелестно выглядело с прикрытым ртом и больно косящим на мужа глазом. Вместо ответа Се Лянь, досадливо стекая ладонью с губ, ткнул в шею, в районе выцветших рубцов удалённой татуировки. На секунду стрельнул заразный импульс — расчесать, содрать, выжечь, но в итоге он лишь едва провёл вдоль.       Ему не хотелось бы говорить об этом целую вечность, но ещё больше не хотелось, чтобы это имело для него и для них значение. Он вздохнул не в силах сдержать зрительный контакт, поэтому концентрировался на прикушенных и бледно-розовых губах, повторивших его выдох ментолово тёплой обречённостью. — Ты правда очень важен для меня. И даже не потому, что, кажется, я без тебя уже просто не выживу. Нет, неправильно, просто не смогу. Да что ж такое, снова… Просто не хочу без тебя, вот. Ты важен, невероятен сам по себе. Поэтому… Сань Лан, я честно очень устал и стал… — Пересилив мимолётное головокружение, Се Лянь думал… Этот момент так или иначе должен был настать. Ему не стоило бояться реакции, да Се Лянь неожиданно и не боялся. Прожевав губу и слегка улыбнувшись, что Хуа Чэн бездумно повторил, он сглотнул и постарался сформулировать как можно конкретнее: — …будто проецировать на тебя всю эту ситуацию? С Вань Цо, её неминуемой смертью и… ну, вообще всей историей с папой, нашим расставанием… Ну знаешь, как я когда-то заслужил… прости, «заслужил» потерять что-то важное своими действиями, так и сейчас я «заслужил» потерять тебя, — усмехнувшись, он удивился, насколько бегающий по нему взглядом Хуа Чэн притих. — Однажды укушенный змеёй, десять лет боится верёвки? Я подумал, если сам не попытаюсь тебя прогнать, как тогда, тебе придётся уйти самому. — Се Лянь усмехнулся, что Хуа Чэн не повторил. — Придётся, я такой дурак, да?       Как насмотревшись документалок о вреде солнца, сложно было подавить панику от незамеченной раньше родинки.       Он был обречён проживать одно и то же. Или нет, но пока ему не в состоянии помочь в этом разобраться, поэтому Се Лянь уткнулся подбородком, тихо следя, как на Хуа Чэне образовывались цветастые эмоции. Его задумчивая и тяжёлая потерянность, на удивление, наоборот подчёркивала, насколько Сань Лан понимал. Тот и порывался что-то сказать но, облизывая губы, захлопывался и лишь усиливал хватку на талии.       Наверняка там есть такое же вредное, пакостное и постоянно шепчущее Сань Лану в ухо: «Он сам делает себе хуже и настаивает, что так и надо. И как, получается защитить, не давать ему больше слышать гадких слов в свой адрес? Получается что-то сделать, отстоять?»       С самого начала работать паллиативным волонтёром было дурацкой затеей. Никто из их благотворительного центра особо и не рвался подхватывать анкеты онкобольных, пусть и с добрыми намерениями, но помогая только доживать последние дни не так обречённо — «не наш профиль», как говорили между собой. Се Лянь и сам до этого, пусть и подвисая, игнорировал дежурные приглашения, вводные брошюры дополнительных курсов, потому что… Нет, он не знал, почему. Может быть, был умнее и цельнее и лучше понимал, что может, а что нет.       Пока в прошлый день рождения его не застал врасплох «подарок с того света», аккуратно переданный мамой. Эти печати, оказывается, воплощающие в себе не полученное от отца отношение, так жгли, что Се Ляню стало странно жить, как они жили с Хуа Чэном. Наполовину романтическими, наполовину пенсионерскими глупостями, с рутинной работой и монотонными добрыми делами, с периодическими дружескими вылазками и всем таким обычным и слишком хорошим в самом банальном смысле.       Будто тогда всё стало резко неправильным; перевёрнутую страницу сдуло обледеневшим ветром, и все залеченные парными пижамами и наклейками-звёздочками раны вновь открылись.       Разве что сейчас, зачем-то задерживая дыхание и пытаясь его синхронизировать с Хуа Чэном, можно было надеяться, что на нормальных страницах жизни осталась закладка.       Ни с кем не посоветовавшись, он просто вызвался «взять под опеку» пациентку Вань. Может, из-за звучного имени, а может — из-за идентичного папиному диагноза. И с самого начала он знал, что результат будет тот же, но… а вдруг нет?       Хотя чего он, собственно, добивался? Если бы выяснилась врачебная ошибка, Се Лянь съел бы себя чайной ложкой, постоянно раздразнивая и бередя заживлённые раздробленные переломы, что и с папой всё могло оказаться ошибкой, просто он плохо постарался. Если бы нет, его ждали бы вторые похороны в жизни, на которых с выключенными эмоциями ему бы казалось, что он чужой для всего.       По всем фронтам ему было противопоказано ввязываться.       Но его ждало полное погружение, нарочное макание в канализационные помои той истории, когда взваленный семейный бизнес разваливался, его с позором погнали из университета, кулуарно договорившись просто освистать на дипломной защите из-за того, что он не был согласен в будущем пользоваться реставрационной подписью ради наживы бизнес-стервятников, их друзей с кафедры и, конечно, того, о ком он и не хочет думать, но всегда находившегося поблизости с кубиками и детским конструктором. Тогда у него не было времени утешать себя, потому что нужно было быть сильным для мамы, и… совсем не было сил на только-только зарождавшиеся отношения с Сань Ланом. Первые отношения, на минуточку.       Эти отношения и так были слишком хороши для тогдашнего Се Ляня. Так что, утешая себя благом Хуа Чэна, ему ничего не оставалось, кроме как притвориться чудовищем, прогоняя его взашей, наговорив кучу страшных слов.       Пока бы он не вырос и не стал настоящим чудовищем? А звучало так складно.       Его благословение и удача, что Сань Лан ни одному и не верил, хоть и поддался в какой-то момент, показывая присутствие только подброшенными в почтовый ящик записками и встречающими перед уходом на очередную подработку меловыми цветочками на асфальте под окнами.       Сколько ночей он тихо проплакал в подушку, потому что Сань Лан не очень-то унимался и, прячась на пожарной лестнице, поджидал под дверью с домашними завтраками? Может, ему тогда мерещилось и он выдавал желаемое за действительное, а, может, в реальности Се Лянь саботировал обеды не просто так, а на самом деле уже тонул в прошлом тупой резью в солнечном сплетении, не получая реальных и заслуженных ударов.       Ему везде виделся тупик, и казалось, что оставалось только биться головой о стену или вернуться и прожить всё заново. Невероятно успешно Се Ляню удалось выбрать оба варианта.       У Вань Цо ещё и оказался похожий упёртый характер, будто он передавался через ментальную связь одинаковых злокачественных образований. Или это тоже было выдаванием желаемого за действительное.       И всё-таки, наверное, дольше, чем вся эта история продлится, он запомнит, как выглядел уже предчувствующий всё, чем эта жизненная глава обернётся, Сань Лан, узнавший нерадостную новость о новой работе. Словно все его настоящие эмоции насильно подменились на «Хорошо, я буду рядом» и по-детски закрытый на замок рот с демонстративно выброшенным ключиком.       Вместо «блядь, что ты творишь» — «Хорошо, я буду рядом»; вместо «мне не нравится, что ты делаешь» — «Хорошо, я буду рядом»; вместо «можем ли мы хотя бы сначала обсудить» — «Хорошо, я буду рядом», вместо «скажи, что ты неудачно пошутил» — «Хорошо, я буду рядом»…       И так со всем. Другого Хуа Чэн не мог себе не разрешить, не позволить прорваться. Изуверски отключил весь крохотный, но достигнутый прогресс: приобретённое умение перечить, не соглашаться, вообще отсвечивать, а не только проглатывать тревоги, лишь бы его не прогнали. Вот и вышло вычёркивание себя из «мы», где оставался только Се Лянь и забота о Се Ляне.       В каком-то смысле это одиночество для двоих. Возможно, есть что-то благородное в попытках закрыть собой от взрыва, но взрывалось что-то внутри.       Будто пока гэгэ вместо паллиативной помощи занимался ковырянием в пробитой голове и разбережённых ранах, Хуа Чэн действительно паллиативно волонтёрил его самого. Выхаживал. Помогал доживать.       Хах, это, конечно, не то, что можно, не превышая лимит символов, объяснить ради так необходимого совета посторонним людям на форумах. Это тоже было невероятно глупо.       В паллиативной помощи важно не ставить жалость на первое место, думать о жизни, а не о смерти и всё-таки не привязываться. В чём они оба провалились и оказались заплаканными и лежащими на полу в этот случайный день. Один в неподходящем по размеру и нелюбимом костюме, сносном для невычурной рабочей встречи, где он не хотел быть и кивать, записывая подробности в блокнотик. Другой — в соблазнительных тряпках, перепачканных признанием, что Се Лянь больше робел перед «желаемым» сексуальным неистовством и тем, что оно могло подтвердить, чем ждал его.       Хуа Чэну, не нужно разжёвывать, он в курсе, с кем живёт столько лет, и, как выражается Цинсюань, брал в мужья со всем скопом тараканов и «бэкграунда».       Отвлёкшись, Се Лянь вернулся к успокоивающему разглядыванию Сань Лана и заметил, как напряглись его желваки. Впрочем, это другая эмоция, совсем не похожая на «Хорошо, я буду рядом».       Как бы ни было больно, это к лучшему. Да, должно быть к лучшему. Немного Се Ляню, немного Хуа Чэну — и к лучшему. — Ты злишься, потому что… я мог так подумать о тебе? — шатко предположил Се Лянь, подлезая к отвёрнутому лицу, елозя носом по напряжённой челюсти. — Гэгэ, я сейчас хочу сказать глупость, — перебил и очнулся Сань Лан, — но мне очень надо, чтобы ты знал. — М? — Если бы я застал твоего отца… — Он развернулся, и в глазу, любящем слезиться только от умиления, была исключительная холодность и что-то, высасывающее воздух вокруг. — …я бы ему врезал. Не уверен, что хотел бы сдерживаться. И не стал бы.       Се Лянь рассмеялся, некрасиво хлюпая забитой носоглоткой. — Пф, боюсь, уже поздно. Да и будто бы хоть что-то тогда… — Как и начался, смех прекратился, так и не перекинувшись на тёмного Хуа Чэна. Видимо, серьёзность и нахмуренные брови были более заразительным. — Сань Лан. Я должен извиниться. — Обращая всё внимание, муж не стал предполагать или отмахиваться, лишь сжался, будто закусывал щёки. Потупив взгляд, гэгэ решил, что стоит расставить все точки, как бы не было снова жестоко это проговаривать. Особенно, если где-то внутри Хуа Чэна могла сидеть — или только зарождаться — мысль: раз он помогал маме с реализацией папиного подарка, он виноват больше всех. — Мне кажется… если бы я сейчас это всё не высказал, я бы обязательно сорвался когда-то потом. Но ещё… я, конечно, люблю твоё лицо, когда у меня получается чем-то удивить. И сюрприз, если отбросить всё лишнее — то есть не лишнее, я не могу придумать, как сказать точно, прости — был и про это тоже… Но я только сейчас понял, что будто собирался через тебя сделать себе хуже. Наверное, не только сюрпризом.       И Се Лянь наткнулся на пожёвывющую губы заминку. Однако под его долгим и честным взглядом лицо разгладилось. — Чтобы наказать себя? Или потому, что ты думал, что нет выбора? — пропустив волосы сквозь пальцы, Хуа Чэн перекинул их гэгэ через плечо. На фоне пернатой ангельской завесы открылся вид глубоко отпечатавшейся серёжки и воротника на покрасневшей скуле, по которой он воздушно провёл тыльной стороной согнутых пальцев. Он не удержался и чуть вздёрнул опустившийся кончик носа.       Может быть, знак прекращать — именно в этом.       Вместо никому не нужного подтверждения, Се Лянь грустно выдохнул и положил голову на середину груди, вырисовывая ногтем на впалой щеке что-то неразборчивое, то и дело заканчивая штрих у уголков губ, где-то в том месте, где должна быть ямочка — вот так выглядит его «маленький волшебник», кроме как волшебством то, что Сань Лан может с ним проворачивать, никак не назвать.       Совсем отрешённо и слабо он спросил: — У меня был шанс этому не поддаться?       С щеки большой палец проскользнул на нижнюю губу. Просто провёл и пригладил трещинки, не мешая Хуа Чэну ответить. — Если честно, не знаю. Может быть, но какой в этом сейчас смысл?       Всё так, конечно, всё так. В утешение Сань Лан бархатно перехватил запястье, паряще пощекотав косточку, и пару раз чмокнул подушечки. Следом переместил её Се Ляню на лоб и задумавшуюся, зарывшуюся переносицу, которая расправилась под непрямым поцелуем.       Умильно склонив голову набок и криво подмигнув, Се Лянь рукой мужа приблизил пальцы к своим губам и вдумчиво повторил жест. А потом прислонил подушечки к губам Хуа Чэна, концентрируясь на тёплом выдохе, и смахнул его оставшуюся под глазами влагу. Волшебник.       Когда Се Лянь возвращался к губам, разглаживая запавшую носогубку, Хуа Чэн клацнул зубами и мягко усмехнулся, за что получил щелчок по лбу. От которого он наигранно дёрнулся и охнул, сражённый, побеждённый или даже подстреленный. — Гэгэ, прости, что отвлекаю от чего-то более интересного, но я хотел спросить ещё кое-что. — Се Лянь вопросительно промычал, впрочем, не отрываясь от своего занятия и только шире улыбаясь, когда губы обнимали кончики пальцев. — При чём тут вообще был лидокаин и мои аллергии, и что ты этим хотел сказать? — Боги, это глупость, забудь, — он отмахнулся от нестоящего и рассеянного истерикой, но всё же не удержался и совершенно ровно ответил: — Когда я думал, что достоин тебя потерять, я же не мог рассчитывать, что ты так просто сдашься. Поэтому стал проецировать чуть иначе. Я, хе-хе, не очень хочу становиться вдовцом.       Шутка не понравилось сильнее, чем Се Лянь вообще мог рассчитывать. Резко Хуа Чэн сел, усадив гэгэ на колени и закинув пиджак на головы. Опешивший Се Лянь и не собирался куда-то рыпаться, но его железно схватили за щёки, столкнув лицом к лицу. Пусть он и ничего не видел, по инерции скосил взгляд в сторону единственного глаза. Пиджак кололся на плечах, но он бы и не заметил, если бы мужу не потребовалась длинная пауза. — Гэгэ, А-Лянь, солнце моё. Мы спрятались от всего на свете, и ничего сейчас тебя не достанет, даже ты сам. Поэтому скажи мне, — настаивал Сань Лан, провалившись средними пальцами в ушные раковины, проведя по ним и закончив маленькое путешествие на серьгах-гвоздиках, — только прошу, не закрывайся, не юли, не отмахивайся. Я понял, чего ты так сильно не хочешь. Понял, от чего ты бежишь, и со всем помогу. Вместе мы справимся. Но открой своему Сань Лану небольшой секрет, потому что из всей истории с падшим ангелом я не понял. Пожалуйста, скажи мне — что ты хочешь? Куда ты хочешь прибежать? — Оу… — «Домик» из костюмной шерстяной ткани оказался очень полезным. По крайней мере не подпускающим ко всему остальному их настоящему дому не удивлённый, горемычный и скорбно натыкающийся на то, что они уже сто раз проходили, выдох, зажимающий верхнюю губу. — Я снова забыл подумать о себе, да? С обедоужином ведь было то же самое? — Насчёт этого… Правда прости, я… наверное, я так настаивал на этом обедоужине, потому что сильно за тебя переживаю. Конечно, это не оправдание, но мне… — Хуа Чэну была слишком ясна хрупкость сложившейся ситуации, и что слово «больно» нельзя произносить. Но вот ему «домика» недостаточно, отчего он прислонился к изгибу шеи и обнял, задевая локтями отпружинившие крылья. — Когда ты упорно молчишь, как на самом деле себя чувствуешь, у меня перед носом как будто захлопывается дверь и отрубает конечности. Я не могу ничем тебе помочь и… достучаться? Или, наоборот, боюсь навязать то, что для тебя и не было важно. Поэтому… я переживаю ещё сильнее, нервничаю и злюсь, прости, но так сильно злюсь, будто у меня и вправду нет рук и ног. Я сам не понимаю, что творю. Можно было, можно было так много раз по-другому, но я… — Вероятно, тянул и откладывал, надеясь, что померещилось, или опять-таки боясь навязать. Он невесело усмехнулся, проведя по корпусу скрытого от него завесой пиджака крыла. — Не думать о себе у нас семейное?       Се Лянь пригладил юлящую макушку на груди и проскользил коленями по полу. Это его время подступаться. — То есть… когда ты видишь, как я игнорирую твою заботу, забываю о ней, потому что… — Короткий поцелуй приземлился на висок и кончик уха, и Хуа Чэн, возможно, догадавшись, что гэгэ собирался сказать, что ему не хотелось озвучивать, зарылся сильнее, будто мог прикрыть уши в просвете шеи и плеча в тонкую сетку. — Прости, я постараюсь так больше не делать… не считаю, что достоин заботы, или саботирую. Ты… невольно ополчаешься против меня же? Потому что я не даю тебе себе же помочь? Даже по мелочам, вроде обеда или чужих слов о том, какие мы, двое взрослых мужчин, гадкие?       Се Лянь его не удерживал, когда Сань Лан начал вставать и отстраняться, как и не старался стиснуть, оказавшись снова сидящим на столе рядом с облокотившимся Хуа Чэном. — Я не хотел, чтобы выглядело так, — разочарованно выдохнул Сань Лан, смотря на свои ноги и бедро в белом чулке, аккуратно пытающееся пристроиться поближе. — А насчёт… сюрприза? Всё ещё потрясающего и великолепного, ты меня сразил. Мне кажется, я мог… — Скорбящему и за что-то себя упрекающему Хуа Чэну нужно было себя чем-то занять, чтобы не говорить… вот так просто. А может, чтобы немного не смотреть на остатки сюрприза. Первое отвлекающее занятие — прикрыть колени гэгэ пиджаком, который он сначала, будто оглядываясь, отряхнул. Во время мельтешений у себя под носом Се Лянь заметил на рукавах запонки в форме маленьких цветочков с крохотными красными камушками. Вместе с детским кейсом для художественных принадлежностей и серёжками, да и, наверное, первой реакцией на крылья… Всё это давало понять, насколько, не разрешая о таком и помыслить, Сань Лан чувствовал себя заброшенным, добирающим внимание прошлыми любовными подвигами. Не нарушая печального желания Хуа Чэна иметь больше пространства, он вздохнул, отчего муж вздрогнул. — То есть, пожалуйста, пойми меня правильно. Мне очень льстят все твои слова обо мне, но я уж точно не лучше, с чего это мне быть лучше тебя? Я так злюсь, что тебе приходится всё это проживать. Снова проживать, хотя я мог бы, чёрт, ну хотя бы не быть таким же бесхребетным, как был когда-то. — Се Лянь хотел было переплести с ним пальцы и тоже постараться хоть как-то уравновесить, но Хуа Чэн аккуратно увернулся, впиваясь в край столешницы до побелевших костяшек. И не оставил возможности перечеркнуть прошлую фразу озадачившим: — Кажется, я отвык постоянно себя контролировать.       Прежде чем отвернуться к кухонному островку, Хуа Чэн отошёл за валяющимся на диване пледом, что стало вторым не менее важным делом.       Не переходя черту ничего не видящей опеки, ему всё ещё хотелось занимать себя контролирующими ситуацию вещами. Напрягающимися и прислушивающимися даже после собственной глупой фразы, шутки или факта, который он самодовольно выцепил в соцсетях, не перепроверив. Раньше и того больше, раньше его голова не могла перестать считать сердечки в сообщениях и не просчитывать по ним свою судьбу.       Конечно, он тоже не идеальный. Но прикладывает столько усилий, чтобы им быть, что теряется в том, кто он вообще такой и что на самом деле чувствует. Оставляя в себе только «Ничего, мы тебя соберём» на каждое «Я сломаюсь», не давая рассмотреть, пошло ли его туловище трещинами.       Третьим делом — он попытался, не касаясь лишний раз, укутать Се Ляня, но из-за крыльев это не особенно получилось, и покрывало висло на их возвышениях. Он так и оставил, уходя греметь чашками, параллельно застёгиваясь и затягивая ремень. Почему-то гэгэ показалось, что он не сбегал, а скорее… оберегал? — Поэтому мне… Правда, пойми меня правильно. Такая куча вещей в голове, гэгэ, и я… Не знаю, мне просто страшно представлять эту картинку: если я полностью отпущу себя, забудусь, когда мы будем… кхм, близки, обязательно случится что-то плохое. — Тараторящий Хуа Чэн щёлкнул чайником, и, если бы Се Лянь не знал его так давно, смог бы проигнорировать, что сделано это, чтобы оправданно немного повысить голос или скрыться за гулом. — Ну, знаешь, хоть я и хочу быть с тобой во всех смыслах, я не могу себе доверять. Я отвык? Поэтому должен быть абсолютно уверен, что злоба на ситуацию, на твои слёзы, на дополнительные смены, на «вообще» не перекинется… на тебя. Что я просто… не окажусь монстром, животным, которое только и думает, как облапать, пока ему плачутся в плечо. Или старается быть хорошим, утешает и помогает, чтобы просто можно было бы… ну, всякое.       Безусловная и многогранная любовь — едва ли козырь в глазах Хуа Чэна. Из пятидесяти двух карт существует практически бесконечное количество комбинаций, никогда в мире ещё не повторявшихся. И как «удивительно», что им досталась именно та, где Се Лянь отчасти был прав, что муж мог «не хотеть его хотеть», да и любить и быть уволоченным куда угодно ему не то чтобы легко и просто.       Переместив на колени тарелку с жоуцзямо, сильно громче закипающего чайника и его отщёлкнутой кнопки хотелось что-то сказать. Он мог спросить «И как давно?», но точно такой же вопрос Се Лянь мог задать и себе. Поэтому он только просипел: — Прости. — Тебе не за что извиняться, — тут же отреагировал Сань Лан, слишком механически возясь с заваркой. — Неправда, есть за что. Я за многое должен… — оборвал Се Лянь, увидев, как Хуа Чэн остановился и напрягся. Вообще-то не в первый раз?       Ему что-то хотелось сказать и, преодолев секундные муки совести, а, может быть, просто с ними не справившись, Сань Лан звякнул заварочным чайником по столу и, делая теперь каждое кухонное действие быстрее, грохотал дверцами, видимо, по пути забывая, что он хотел достать. — Как ты не понимаешь, я не хочу, чтобы тебе нужно было передо мной извиняться. Нужно было думать, что ты какой-то не такой для меня, что я могу тобой тяготиться, чего-то там не хотеть знать, о чём-то там подозревать, догадываться… — Не оборачиваясь и превращая диалог в рутинный, он плеснул кипятком в прозрачную чашку. Вода в ней будто продолжала темнеть и оставляла запаренный конденсат на стекле, очень похожий на вздутую венку у Хуа Чэна на виске и видной жилистой ладони. Со звоном оставив заварник, он так же надсадно и укрывисто спросил, будто перебивая самого себя: — Какая вообще моя роль во всём этом? Я сторонний наблюдатель или… Нет, что ты вообще обо мне думаешь? — Что я тебя люблю? — растерянно ответил Се Лянь, продолжая смотреть, как заходящийся и отзеркаливающий его прошлые слова муж нашёл себе новое контролирующее дело, разбавляя кипяток фильтрованной водой.       Неосознанно Се Лянь потянулся расчесать ожоги, но лишь придвинул тарелку ближе, впечатывая каёмку в торс. — И я тебя люблю, но не об этом. Что ты обо мне думаешь, какая роль твоего мужа во всём этом? — Наконец, стакан приземлился на столешницу под боком. — Надеюсь, это и для тебя риторический вопрос, потому что сейчас ты пьёшь чай. Ты жутко хрипишь.       В отличие от посуды, Хуа Чэн не знал, куда себя пристроить. И, пусть Се Лянь теперь мог видеть его лицо, это не особенно помогло ему выцепить что-то главенствующее в выражении. Возможно, среди всего очевидного, вызванного и долгой истерикой вперемешку со стыдом, что Сань Лан в принципе снова рявкнул, и всё-таки насильно погашенным возбуждением (что само по себе казалось слишком далёким), и долгими месяцами безропотных «Хорошо, я буду рядом»… Возможно, было и тихое, прикусывающее язык и теребящее ранки от грязных погрызенных кончиков карандашей во рту шипение, как бы ни хотелось, не позволяющее пойти на попятную.       В какой-то момент добрых слов, ласковых повторений становится недостаточно и нужно взять себя в руки, чтобы засунуть их в любимое горло по локоть и вырвать колючий и пакостный ком в груди, не думая, принесёшь ли ты дополнительную боль. Это у Хуа Чэна редко получалось, разве что, когда они сводили штрих-код, но едва ли после этого он не ходил вокруг гэгэ на цыпочках, с опущенной головой подступаясь с извинениями. — Я пью чай, вот видишь… — повторил Се Лянь, отхлёбывая, вместо того, чтобы, сдаваясь, поднимать руки. — И всё же, Сань Лан, я должен… — И просто для справки, — закрывшись волосами, перебил Хуа Чэн, смотря куда угодно, но не на Се Ляня, — заказчик — безвкусный, старый хрыч с во-о-от таким балластом, зеркальной плешью, явно что-то компенсирующий тачкой и огромными теликами с VR-ом, который удавится за банку краски. Не то чтобы это вообще имело значение. «Хорошенький», боги, «хорошенький»…       Ему слишком явно запретили хоть как-то оправдываться. Се Лянь всё-таки проследил за направлением взгляда Сань Лана и нисколько не удивился, обнаружив его на часах на плите, переваливших за полночь. Он часто видел подобное и в проверках телефона, когда удавалось урвать время без дел, и в тех же заведённых слишком рано (чтобы попытаться что-то сделать до ухода в больницу), но отключенных Хуа Чэном будильниках.       Еда и сон должны быть основными потребностями, но это не значит, что под обстоятельствами рези в горле после долгих криков, слёз, проглоченного Сань Ланом горького выдоха и повторённого едким, направленным вглубь себя голосом «хорошенький», потребности не перестроятся. — Всё, хватит, завтра уйду оттуда.       Прежде чем Хуа Чэн ошарашено, несколько раз не справившись с заправкой запутавшихся об серёжки волос за уши, повернулся и сканирующе уставился, у закашлившегося Се Ляня было немного времени примириться со сформулированным решением. И он не нашёл причин сомневаться и отступать. — Ч-чего? Ты правда уволишься?       Но он и не думал, что придётся убеждать Сань Лана. Скорее смятённого и пришибленного недоверием, давящегося до почти по-мультяшному отвисшей и бормочущей челюсти. Это лишь из-за его слабости и жалости, но потом обязательно будут корить себя? Или до — при всей нелюбви к такому определению — последнего старающийся быть неявным протест действительно чего-то стоит? Скорее это густыми пятнами неуверенности распускалось в Хуа Чэне, нежели взорвавшаяся радость. — Я же не оформлялся, не стажёр и не штатный сотрудник, — неожиданно отыскав в себе спокойную и в этот раз берущую на себя большую ответственность рассудительность, ответил Се Лянь, отхлебнув чая. Он выпрямился, чувствуя, как горячая влага обволакивала грудь и растекалась по телу, из-за чего захотелось неподходяще весело заболтать ногами. — Так что ничего меня на самом деле не держит. Я больше не хочу. Не хочу так.       Тем не менее пальцы заведённо стучали по чашке, заполняя кухню цокотом: Се Лянь как будто сумел сделать что-то кардинально новое, ранее ему недоступное и неподвластное, или у него, как минимум, выросла вторая голова. Хуа Чэн всё ещё непонимающе пялился, что, может быть, пощёлкал бы подсветкой вытяжки. Он перехватил кисть, которая до этого, оказывается, подрагивала, сжимая рваное колено. — Гэгэ, но тебе всё равно завтра рано вставать… — Не обязательно. — Будто выдохнув чёрное облако, Се Ляню, несмотря на прилипчивый и вязкий вкус под языком, оказалось проще, чем, наверное, должно было быть. — Фактически я делал больше своих обязанностей, так что можно по правилам прийти только днём после всех процедур. — Воу… хорошо, хорошо. Я рад, конечно, хорошо… — неуклюже бубнел Хуа Чэн, заглядывая в лицо и всё-таки выискивая признаки жестокой шутки или предтечи несдержанных последствий… решения, которое он не осмелился бы назвать так. — Ты уверен? — Это слишком для нас.       И снова сложить крупицы разрозненных чувств во всего пару верных слов оказалось проще, чем он думал. Как и просто тихо отставить кружку и протянуть руку, погладив никак не приходящего в себя мужа по макушке. — Ага, правда не то чтобы я напираю, это должно быть только твоё решение, всё-таки для тебя это важно, поэтому… — мямлил Сань Лан, неосознанно цепляясь за запястье, да так, что ещё немного — и рука бы опухла и без крови посинела, — если ты уверен, тогда, конечно… — Сань Ла-а-ан, — перебивая, протяжно позвал Се Лянь и приподнял его опущенную голову, приобняв щёку и стукнув большим пальцем по носу, пока Хуа Чэн продолжал неверяще смотреть сквозь. Если так и было, он видел только перепутанную копну волос и подсвеченное крыло. — У тебя должно быть право голоса. — У меня должно быть право голоса, — тупо повторил он. И кивнул, а следом, как болванка или шарнирная кукла, ещё пару раз, чтобы убедиться. — Право голоса, да… — Угу, и оно у тебя есть, — подтвердил гэгэ, улыбнувшись от того, как, быстро перебежав, его ладонь сжали в руке, а затем переплели пальцы. Опять слишком крепко, что, по ощущениям, костяшки могли бы выгнуться на другую сторону. Ничего страшного. — Тогда… я тоже этого не хочу. — Конечно, это нереалистично и слишком символично, однако чёрное облако облегчённого выдоха Хуа Чэна встретилось, перемешалось в воздухе с облаком Се Ляня и начало рассеиваться, тонкой струйкой затягиваясь в вытяжку. Пока что этого достаточно. — Да, я не хочу. Слишком, да, для тебя, для меня, для нас слишком. — Отлично, вот и решили, завтра ухожу, — только и ответил Се Лянь, оставляя квартиру в тишине, нарушаемую разве что прихлёбывающими звуками и пятками, стучащими по ножке стола. — Ну, уже сегодня.       Спустя пару секунд глупого моргания они синхронно рассмеялись, чувствуя себя скорее отыгравших родителей во время серьёзных разговоров детьми в болтающейся одежде на десяток размеров больше.       В таком случае, если Се Лянь сядет ему на плечи, накинет анекдотично широкий, нисколько не подозрительный плащ и нацепит на лицо накладные усы и бородку, они вдвоём сойдут за цельного, всегда знающего, как поступать, взрослого.       Несколько раз сжав ладонь мужа в своей, Се Лянь спрыгнул со столешницы, а его крылья, скидывая плед и не желая расставаться, плавно пропутешествовали от затылка до выпирающей части скулы. Попереставляв посуду и выбрав громадную и криво слепленную рыжую кружку с лисьим носом, кругляшками румянца и закрученными в улыбку усами, он завозился с заварником, потому что Хуа Чэн хрипел не меньше.       Такое приятное «тихо».       Без мерещащегося ключа в замке или, на крайний случай, стука соседей, обеспокоенных скандалом. Когда Се Лянь обернулся, держа подслащённый чай двумя руками, он встретился взглядом с Хуа Чэном, усевшимся на стол и крутящим в руках ободок с выправленной позолоченной проволокой. Как он только умудрялся.       Очевидно, до этого ему открывался потрясающий и уникальный вид полуобнажённой спины с крыльями, кружевной задницы и стройных ног, на которых он, даже если бы их не стягивали чулки, и не смог бы заметить синяков и царапин, — тем не менее глаз не поднялся, а лишь сместился вбок, будто позвав и развернув за плечо. Подходя ближе, гэгэ усмехнулся и привстал на носки, чтобы чмокнуть в щёку, но его перехватили, быстро напялив нимб и поцеловав.       Даже не «поцеловав», а скорее… Се Лянь не знает таких слов: ни обычных, ни избыточно красноречивых. Это не завоевание или владение, не совсем единственно существующее желание или утешительная, выдыхающая разрядка — может быть, всё вместе, продолжающееся с дурно поставленного студенческого спектакля, дополняющее и заменяющее не случившиеся поцелуи со времени недолгого расставания. В одно и то же время и лениво ехидная возня, затеянная, чтобы показать, где именно в зубах застрял кусочек лука, и обессиленный скулёж и шёпот «Если бы я мог» в плотно прижатую подушку и спрятанную под ней, выуженную из почтового ящика записку с просьбой дать помочь и позволить быть рядом.       Хах, оно имело и контекст, и подтекст, но так даже лучше.       Что бы это ни было, Се Лянь охотно поддался, чуть не споткнувшись о пиджак и не ошпарив кипятком.       Уже давно не «22:22», но плавно и слаженно, пока губы неглубоко соединялись, Хуа Чэн перехватил и отставил кружку в сторону, а Се Лянь переместился и встал между ног. Слегка прикусив нижнюю и улыбнувшись обнимающей хватке на щеках и большим пальцам, растирающим подтёки туши, Се Лянь обманно невинным манёвром заправил Сань Лану волосы за уши и, пока тот не успел опомниться, стащил нимб и надел его на мужа, чуть усилив напор.       Настала очередь Хуа Чэна поддаваться и, слегка царапая зубами, усмехаться в поцелуй, на что Се Лянь лишь приглушённо победно хмыкнул, трепетнее сминая губы.       Немного гэгэ, немного Сань Лану — и вот они, справляясь и разделяя атрибуты, станут посланниками небес, если не самими небесами.       В то же время… Се Ляню нужно быть честным, насколько бы сильно ни хотелось отрываться. — Сань Лан, — пробубнил Се Лянь в не сопротивляющиеся и отчаянно не просящие остаться на подольше губы, — прости, но я правда ещё хочу есть… — М? — так же промычал Хуа Чэн, слегка покусывая, играясь и закручивая волосы на затылке. — Так гэгэ мало, и он хочет пожевать что-то ещё?       Получив несильный толчок в грудь, он лишь глубже рассмеялся и отстранился сам, подсовывая в руки размякший обедоужин. Се Ляню не нужно цепляться, чтобы чувствовать, что Хуа Чэн рядом, как и не нужно голодно и стервозно хвататься за прикосновение пальцев, когда тот передавал тарелку. Поэтому, кинув пару повторяющихся кивков, сводящихся к «А ты будешь?», «Нет, спасибо», «Точно?» и «Точно-точно», гэгэ облокотился на гарнитур напротив, чтобы поесть и иметь возможность на него смотреть.       Под внимательно разоряющим и обожающим взглядом Се Лянь откусил больше, чем следовало, быстро зажевал и постарался облокотиться иначе, более красиво, чтобы талия под невыгодным светом вытяжки не перечёркивалась, а пояс шорт не топорщился невнятной складкой внизу живота. Но Хуа Чэн не обратил внимания на попытки выглядеть изящнее, лишь сощурился и слегка сдвинулся в его сторону, словно стараясь лучше рассмотреть.       Ему на лоб забавно отбрасывалась узорчатая тень абажура с бегемотиками.       Темнота поражает, показывая только малые части того, что на самом деле существует. Так что, может быть, не так важно, что ничего другого не видно. Всё равно кактусы с саксофоном, парные плюшевые сильваши обязательно есть, если пристально приглядеться. Как и «рожки» на одной из фотографий, которые не успели выставить до щелчка затвора. — Боги, ты ещё и блестишь… — упоённо пробормотал Хуа Чэн. — Какой же красивый, как же мне повезло...       После всего совсем неудивительно, что Се Лянь напрочь забыл о нанесённом креме с глиттером и тонком слое детского лака для волос, ради которого даже пришлось сделать немалый крюк днём и сгорать от стыда и картинок перед глазами, в которой его непрозрачный пакет интимного магазина вдруг рвался и демонстрировал содержимое между рядами косметики «для папиных маленьких принцесс».       В его глазах волосы лежали кусками, а кожа выглядела просрочено потухшей, но Сань Лан вглядывался и в другую часть реальности, так что… ему виднее и стоило просто согласиться. Пока для Се Ляня темно, Сань Лану всё прекрасно видно из-за метаемых глазом искр. — Это мне с тобой повезло, — всё-таки вяло опротестовал Се Лянь, крутя языком из-за застрявшего между верхних зубов волокна мяса. — Кушай-кушай, не отвлекайся. — Кроме всезнающей интонации существовала и эта, не задумывающаяся, сколько неги вкладывать и куда более подло влияющая на и без того пощекоченное сердце. Так же гнусно, ширя улыбку, Сань Лан протянул: — О-о-о, ты краснеешь. — Ничего я не краснею, — едва не поперхнувшись, пробурчал Се Лянь и подчёркнуто задрал подбородок, чтобы не видеть мужа. — Ещё чего придумал, с чего это мне краснеть.       Косящие глаза сдали Се Ляня с потрохами. Он чуть не пискнул из-за своей неугомонности.       Сань Лан подпёр голову и приподнял брови, что во всю его фирменную ехидную и ироничную физиономию с мотающимся из стороны в сторону нимбом хотелось непременно что-то запульнуть.       От чего его самодовольная улыбочка — после наигранного грациозного уворота в воздухе — разрослась бы лишь острее и зубастее. — Гэгэ-гэгэ, — укоризненно прикрыл глаз Хуа Чэн и скорее подталкивал голову вверх на неподвижной ладони, прежде чем развернуться за блюдцем с пирожным и небрежно бросить: — Ты точно так же говорил, когда мы впервые поцеловались, а кое-кто так рьяно и недовольно потянулся за «добавкой», что чуть меня не уронил. Кое-кто такой ненасытный.       То ли протянутая ко рту через неширокий проём ложка с горкой пропитанного бисквита, то ли восполняющиеся силы от скромного жевания уже второй лепёшки, то ли предательски обласканное и укрытое общими и — как банально — не только для него ценными воспоминаниями сердце заставили Се Ляня потянуться за сладостью и глупо спросить: — Ты помнишь?.. — Конечно, помню, звёздочка, — фыркнул Сань Лан и красиво, звякнув зубами по шейке ложки, вкрадчиво слизал остатки крема за мужем и причмокнул. — Как забудешь, когда тебя потом ещё так строго обзывают подлецом, колошматят и отчитывают за измену «замечательному человеку» с каким-то простым и «самым обыкновенным» гэгэ. Что я разрушил своё счастье, целуясь с тобой, видите ли. — Из семейного у них ещё говорить с набитым ртом, так что у Сань Лана весьма забавно отпечатались крошки шоколадного бисквита и крема на зубах, которые почему-то жутко захотелось попробовать. Но неожиданно Хуа Чэн с поднесённым ко рту кусочком десерта будто вспыхнул чем-то нехорошим и выпрямился, стукнув себе в середину груди ребром ладони с кокетливо балансирующей между пальцами ложкой. — Я еле-еле расслышал.       В этот раз Се Лянь действительно возмущённо подавился, почти выронив недоеденную лепёшку с порванными от пальцев дырками. — Эй! Я не настолько крохотный, тоже мне нашёлся. — О, его ещё и решили подкупить: постучав по тарелке, Сань Лан отломил кусочек побольше и протянул его к гэгэ, жалостливо приподняв брови и надув губы. — Да и мне уже было за двадцать! — Тебе и сейчас за двадцать, дорогой мой, — совершенно не убеждённый Хуа Чэн не унимался, сколько бы Се Лянь ни крутился и отмахивался от ложки, но в конечном итоге, отреагировав на показное жевание жоумяцо, сдался и съел сам, монотонно и тягуче облизываясь, чтобы гэгэ знал, чего сам себя лишает.       Гэгэ очень отчётливо огненным шаром в груди об этом догадывался. — Ну уж прости. — Всё-таки нужно было выбирать: либо есть, либо разговаривать, потому что Се Лянь всё-таки чуть не подавился, ненарочно выплюнув лист салата и неграциозно запихнув его обратно, размазав по губам соус. — Я больше точно не вырасту. — А тебе и не надо, в тебе и так всё прекрасно.       На интонацию беззаботного всезнайки у Се Ляня снова не находилось ни слов, ни возражений, кроме тихого и надувшегося «Кто бы говорил», которое он спрятал в громком отхлёбывании чая. А Хуа Чэн повторил, смотря сквозь пар над ободком своей лисьей кружки.       Вообще это, хоть и привычно, но всё ещё странно — так просто замолкать и не чувствовать неловкости за то, что нечего сказать. Можно только смотреть, как взлохмаченный Хуа Чэн в перемазанной тушью полурасстёгнутой рубашке, с кривым нимбом и торчащей из него вбок прядью кивает, улыбается и жуёт торт, совсем забыв, что с ненавистного делового вечера прихватил его для Се Ляня.       Может быть, в другой момент Се Лянь наигранно бы обиделся, что сладкое любят больше, чем его; что ему надо (что было бы крайне непредусмотрительно с точки зрения подкинутых следом сальных шуточек) одеться в ростовой костюм кекса, чтобы Хуа Чэн обратил на него внимание; что такими темпами Сань Лан не будет вылезать из очереди в стоматологический кабинет и не сможет от этой обязанности отвертеться, сколько бы ни пытался за уговорами «у меня ничего не болит» спрятать незрелый страх бормашины…       Но сейчас было хорошо. Хуа Чэн не трясся над ним, предлагая или спрашивая разрешения на каждую крошку и на каждое проявление себя, даже такого нелепого, с торчащей разошедшейся ширинкой и сбившимся воротом с нечёткими отпечатками слёз гэгэ.       Важно себе напоминать, что лучше вылечить дырку в переднем зубе, чем перестать улыбаться.       Как в утешение разревевшемуся ребёнку, Се Лянь может сказать, что у него будет ещё сто, нет, тысяча миллионов миллиардов таких тортов… и это окажется правдой, по крайней мере, потому что примерно столько, наверное, они и целовались.       Они доели, всё так же обмениваясь кусочками утки и бисквита с кремом и кормя с рук, практически одновременно, и Хуа Чэн, приобняв за талию и чмокнув в висок, перехватил грязную посуду, складывая её у раковины.       Гэгэ чего-то всё ещё хотелось, но он никак не мог понять, что именно. — А что ты тогда чувствовал? — Заглядывая мужу в лицо снизу вверх, Се Лянь склонился у столешницы рядом, возможно, стараясь спрятать свой паточный вопрос за шумом выкрученного крана. — Я имею в виду… когда мы впервые поцеловались?       Мало того, что он там был, эта история рассказывалась множество раз, но ни он сам, ни уж точно Хуа Чэн, подбирающий вариант избитой трактовки помилее, не станет Се Ляня осуждать за бесхитростное желание ещё раз послушать.       Сань Лан хмыкнул, закатав рукава и нанеся средство на губку. Совершенно не реагируя на то, как Се Лянь семенящими, нисколько не подозрительными перебежками, всё-таки прижался ему под бок, будто погладив по спине крылом и прижав им. — Хм-м-м, дай-ка подумать. — Цокнув, Се Лянь ничуточки не поверил его маленькой забывчивой постановке и лягнул коленом по бедру. Хуа Чэн лишь хохотнул на нетерпеливость, аккуратно смещая локоть на плече. — Мне казалось, что все актёры издеваются лично надо мной и тем, как я всё не решусь взять тебя за руку. Кстати, возможно, это так и было, сколько слухов только ни ходило. — Наверняка много, но они, если даже до Се Ляня и доходили, были такими же запретными, как и шутки, подставляющие себя на места главных героев пьесы. Ластясь и совершенного этого не стыдясь, он обнял Сань Лана поперёк талии, вынуждая его балансирующе покоситься, а ложку в руках сместиться до брызнувшей в лицо и ойкающему Хуа Чэну в торс воды. — Потом я подумал, что, если я так боюсь объясниться и само объяснение мне кажется ещё страшнее любых действий… Тебе удобно? — На секунду, пока Се Лянь кивал и тёр кулаком глаза, крутящая по тарелке рука остановилось, и, заметив заминку, гэгэ немного развернулся, чтобы чмокнуть бок, ненароком об него вытираясь. — Знаешь, я всё время думал, что надо ещё что-то сделать, прежде чем сказать. Надо накопить на нормальную одежду, на нормальное свидание, на какой-то подарок… надо бы научиться, кхм, целоваться…       Пока нимб царапал кухонный шкафчик, и Сань Лан, машинально облизнувшись на последних словах, засовывал мыльную руку в узкое горлышко заварника, а потом и расставляя по сушилке посуду, он не мог видеть, как под локтем, задрав прижатое к талии лицо, Се Лянь на него смотрел, словно тот был единственным в мире источником света. Такой удивительный.       Вполне вероятно, его неотступные скороговорки о мангостине, личи и энуклеации глаза были только извращённым желанием подумать о чём-то без примесей хорошем. Просто, наталкиваясь на больничную реальность, они переворачивались с ног на голову, забывая о главном: Хуа Чэн удивительный.       Удивительный, когда встаёт, как цапля, и отставляет ногу, запинаясь на косточке лодыжки и поглаживая по икре.       Удивительный и когда освобождает одну руку и сжимает голову гэгэ под локтем в мигающем приступе желания затискать.       Се Лянь узнает завтра, на неделе или в ещё более свободном «потом», но удивительный и в том, что уломал скупого заказчика на трёхъярусный фонтан, который будто все, включая их, считают несусветной пошлостью, но был бы очень кстати одному гидротехнику, готовящемуся к свадьбе с самым любящим красивые и дорогие вещи человеком из тех, кого они знают.       Или в том, что, возможно, перехватил звонки Фэн Синя, не могущего никак попасть на время, когда Се Лянь мог бы его выслушать, и разговорил его тревоги по поводу знакомства родителей с Му Цином в новом статусе. Вероятно, криво и злорадно, но всё-таки хоть как-то разведал ситуацию и настроения, «подстелил соломку» через Се Суодэ, до сих пор общающейся с госпожой Фэн.       Удивительный и в том, что, если его спросить напрямую, наверняка бы он ответил, что до гэгэ слабо понимал, как может быть не плевать на каких-то людей. И это тоже целиком зарывающаяся в ямочку приближенность, заставляющая себя чувствовать хорошим.       Удивительный в том, что сохранял жизнь в порядке, сохранял её в спокойном ожидании гэгэ, пока Се Лянь отсутствовал и даже не надеялся, что «обычное и спокойное» не имело шансов окончательно разрушиться, пока подпиралось сильными плечами «малыша Хуа Чэна».       Возможно, завтра Се Лянь сможет настоять и не позволить выкинуть жареный рис и сосисочных осьминожек в контейнере, или его нога, закинутая на Хуа Чэна во сне, всё-таки с ним срастётся и тот не залунатит.       Удивительный и когда продолжает перечислять свои прошлые «надо», раньше сведённые в несуразном пушистом блокноте, совершенно не догадываясь, что давно выполнил всё это и даже больше.       Отставляя ногу назад и согнувшись практически пополам, Се Лянь, вероятно, выглядел глупо и по-детски, раз слипся с ним и повис. Но думал лишь о том, какой Хуа Чэн тёплый, когда потирался щекой. — …Да и много чего ещё, — продолжал Хуа Чэн, ухмыляясь представлению у себя на поясе, — но тогда мне показалось, что я просто не успеваю и вот-вот всё упущу. Ты через пару месяцев выпустишься, начнёшь больше работать, и у меня не останется удобного оправдания. По типу: я просто гулял по этажам, а не мечтал случайно на тебя наткнуться и украсть проветриться. До самого дальнего круглосуточного, в котором мне вот прямо сейчас позарез что-то понадобилось. — Например, энергетик, совсем бесполезный после вспыхнувшего душевного разговора, в котором Се Лянь назвал его «самым близким человеком». Спрятав улыбку в рубашке, гэгэ, будто пружиня на одной ноге, перетащил себя ещё ближе и поблагодарил прошлого, тоже по уши влюблённого Се Ляня, не смогшего сдержать язык за зубами и решившегося ляпнуть такое. — Что даже если ты был самую малость мной увлечён и заинтересован, как только у тебя будет на руках диплом, ты станешь взрослым-взрослым и тебе точно не будет до меня никакого дела…       Как только Се Лянь мог, даже уставшей головой, ревновать, да и хоть что-то плохое предполагать? Совершенно заворожённый он очнулся, получив холодный и мокрый тычок в нос. — Бип, — усмехнулся развернувшийся в объятьях Сань Лан, следом вытерев об себя руки. — А потом мне ужасно захотелось попробовать и узнать, что значит с тобой целоваться. Дальше я уже мало что понимал, мой средний балл будто уменьшился вдвое. — На что Се Лянь лишь фыркнул, ведя головой за рукой, погладившей его по макушке. — Устал? Пора ложиться? — Угу. Хотя было бы неплохо сполоснуться, — недовольно квакнул и проворчал гэгэ, всё ещё облокачиваясь на столешницу и утыкаясь лицом с осыпающимися полосками туши в бок, и обнял двумя руками, не давая мужу сдвинуться. — Договорились, мне бы пока не мешало переодеться. — Гэгэ так и не пошевелился, стискивая лишь крепче на попытки покрутиться. — Эй, ангел мой, ну что? Пойдём?       Выпрямившись и закинув руки, Се Лянь так горестно вздохнул в лицо, что Хуа Чэн не смог удержаться, чтобы не спародировать ещё громче, к тому же выдавая из себя высокое и надломленное «ах». Точно так же не удержавшись, гэгэ укусил за нос и положил голову на плечо, тыкаясь в развернувшуюся шею. Пока пальцы, щекотно юлили по загривку, закручивали прядки, он наблюдал, как ободок дёргался, нимб и серёжка покачивались, а на щеке углублялась ямочка.       Хуа Чэн чуть освободился, чтобы потянуться и выключить свет вытяжки, и на обратном к талии пути Се Лянь перехватил его руку, в молчаливой темноте сплетая пальцы и перерисовывая контуры расслабленных костяшек мужа. — Сань Лан, а ты… — только смутно предполагая, что хочет, он не вкладывал чего-то особенного в голос, а просто смотрел снизу вверх и ловил зрительный контакт. Это получалось не только благодаря тусклому, «удивительно» не погашенному звуками чей-то орущей автомобильной сигнализации свету уличных фонарей и полос, огибающих мебель и чудный профиль с выразительной тенью небольшой горбинки у переносицы, — но и потому что в сущности это проще простого. Вдохнув излом выпирающего и перетекающего во впадинку плеча сухожилия, Се Лянь едва заметно прорисовал губами вопрос на коже ключичной косточки: — …не хочешь присоединиться?       Не думая ни об отказах, ни о согласиях, ни о том, что они могут значить, Се Лянь подтянулся и чутко, сахарно, будто пробуя мельчайшие остатки крема и шоколадных крошек, поцеловал. И он не остановился, когда постепенно разгоняющийся и поверивший ему Хуа Чэн, упираясь носом в щёку, сгибаясь и не отпуская ладонь, медленно наклонился в поцелуе и подхватил под коленями, тут же крепко обвившими поясницу. Разве что, облизнув нижнюю губу, Се Лянь хихикнул от резкого горячечного выдоха.       По-хорошему обычного, появляющегося, когда гэгэ удаётся его удивить.       Се Лянь хихикнул в сплетённые губы ещё раз, когда направленные шаги Сань Лана запнулись из-за крыльев, перегородивших дверной проём. Он так забавно нахмурился и недоумённо открыл рот, позволяя гэгэ протиснуться глубже, слаще и позволяя себе не останавливаться перед встреченным препятствием.       Этот поцелуй продолжался и когда Хуа Чэн поставил гэгэ на коврик ванной, а руки поднялись по бёдрам выше, вслепую развязывая бантики на «шортах». И когда обогнули ягодицы, подлезая под кружевные кромки чулков и дразня ногтями розовые отпечатавшиеся узоры.       Приподнимая то одну, то вторую ногу, чтобы его избавили от белого, в итоге свалившегося клочковатого капрона, Се Лянь, так же играясь, задевал коленями растущее возбуждение мужа, за что опасно был прижат задницей к стиральной машинке, слегка прогибаясь над ней с мерно трепещущими крыльями из-за усиливающегося и пережёвывающего напора.       Стиральная машинка всегда была подключена к сети, так что запиликала случайным выбором программ и рифмованными звяками перескакивающих режимов отжима, перебивая обоюдное довольное мычание, когда Хуа Чэн подлез под ажурный и тонкий край белья, уделяя значительное внимание складкам под ягодицами вклинившимися ногтями.       Семеня ногами, чтобы сбросить кружево, и стекая от загривка к торсу, сам Се Лянь не отставал: спешно расстёгивал оставшиеся пуговицы и вытягивал болтающийся галстук вниз за узел, не упуская возможности провести уже по голому железному торсу, с предвкушением останавливаясь как раз у ширинки брюк. Всего лишь пряжка и пуговичка сдались, совершенно ему не мешая.       Рывками Хуа Чэн поводил плечами, заломил руки за спиной, стряхнув рубашку, и от полосок цветочного орнамента резинок чулок на расслабившихся, но всё ещё пышных бёдрах поднялся к прозрачным лямкам, пока Се Лянь, зарывшись в волосы, помогал их забрать ощупью нашаренной поблизости резинкой. Но, как и Сань Лан с крыльями, остановился у ободка с нимбом. И только в этот момент их губы, не переставая касаться, разъединились, чтобы едва ли не синхронно, торопливо спросить: «Можно?» и «Могу я?» Два шустрых кивка несли в себе нелепое столкновение подбородков, выдохи, весьма отдалённо смахивающие на смешки, и два глухих удара падения в сущности никогда и не нужного реквизита.       Они продолжали целоваться, когда Се Лянь просяще поднял руки, обиженно цеплялся губами и проходящимся по задней кромке зубов языком, и мычал в рот, негодуя, что придётся прекратить, чтобы его полностью раздеть.       Невыполнимое испытание обернулось слюнявым и всё-таки сползающим от губ, по обострившемуся кадыку закинутой головы и до ворота топа, поцелуем, пока Хуа Чэн подлезал под сетчатую ткань, дойдя до неё переминающими поглаживаниями мягкотелой талии.       Се Лянь откровенно потирался, пачкал брючную ткань и извивался, когда муж сполз ниже, обнял губами прилипший к коже бантик на соске. Пока обрисовывал границы, возможно, даже в состоянии распустить узелок или выгрызть нитку стежка во рту, он задевал зубами покрывающуюся мокрыми и розовыми пятнами румянца грудь — так что Се Лянь совсем не виноват, что его непослушные руки, закручивая волосы в жгут и твёрже вдавливая в себя, соорудили настолько кривой пучок, неуклюже провисающий и распадающийся на пряди от одного более тяжёлого взгляда.       Который, очевидно, проскочил, едва топ, наэлектризовав расходящиеся лучиками волосы, затерялся и слился с грудой перьев, сиротливо сверкая мокрыми атласными и вывернутыми наизнанку бантами, и руки Се Ляня нашли себя ныряющими под пояс брюк вместе с бельём и трезвонящей о раковину пряжкой. Его основания ладоней упирались в тазовые кости, а пальцы сжимались, царапая ноги, потому что, пройдясь по светящейся коже, Хуа Чэн влажно вернулся к губам, одной рукой стиснув торс под мышками, второй — перехватив поперёк талии и вдавив член себе в район пупка.       Штаны уже мешковато сползли до колен, когда одним резким, собирающим задницу в кучу над локтем движением, Сань Лан его поднял, разворачивая и перетаскивая в ванную.       «В полёте» взгляд гэгэ проскользил по отражению зеркала с нелепо оставленными брызгами зубной пасты от прошлой подготовки Сань Лана. Но кроме вихря из рук и спин и светлого мазка красивой, будто треугольной, спины Хуа Чэна, он ничего и не заметил. — Поставь меня, я могу сам! — взбеленился Се Лянь из неудобного положения не дотягиваясь до брюк, но не оставляя попыток разодрать мужу поясницу. — Знаю-знаю, можешь сам, — только причмокнул Сань Лан, через бортик целуя и размашисто ведя зубами от губ до линии челюсти. Топчась на месте, он шарил руками по обнажённому телу, едва ли крепко стоящему без опоры, но и не желающему облокачиваться на плитку, чтобы не отстраняться.       Заметив краем глаза, как вывалившийся из кармана кошелёк забился под шкафчик, Хуа Чэн на секунду отстранился и, оставив другие вещи валяться, быстро его поднял и положил на видное место. После чего уже сам перешагнул бортик, закрывая их от мира раскатистым скрипом задёрнутой шторки.       В упор смотря на мужа, скалящегося и зажимающего во рту будто из ниоткуда взявшуюся шпильку-меч, Се Лянь никак не ожидал, что его тут же развернут. И, собирая и вытягивая за волосы, пройдутся вдоль шеи, подкрепляя одновременно нежные и нетерпеливые прикосновения присосавшимся к углубившейся впадинке укусом, щекотной вознёй носа в плече и членом, красноречиво упирающимся в ягодицы. Гэгэ не знал, куда деть руки, поэтому просто завёл их за голову, уложился на ключице и повис на шее, напрягающейся под его щекой, и потёрся снизу, изгибаясь сильнее и метче.       Приятно елозя металлическим кончиком заколки по коже головы под перекрученными блестящими прядями, Хуа Чэн закончил с волосами, но не оторвался от спины и прижимаемой к себе раскрасневшейся талии, а чуть сдвинулся, опуская лейку на уровень нижней части лица гэгэ, и наугад выкручивал кран.       Всё это естественно. Он, совсем не задумываясь, принимал капли неотрегулированного ни по силе, ни по температуре напора, закрывая гэгэ от малейшего дискомфорта и не давая даже прикоснуться к ещё не нагревшейся плитке.       Наощупь Хуа Чэн проскользил по туловищу до лица, вытирая и размазывая снова потёкшие комки и ручейки туши, пока поцелуями спускался к центру спины, к хребту, покусывая выпирающие лопатки. Как не в себе, он проходился по отпечаткам крыльев, оставляя их на подольше, будто выдалбливая своими запечатанными следами клыков и розовыми пятнышками засосов.       Хотя Се Лянь уже и не помнил, но, кажется, он не прислонялся ни к чему, чтобы перья действительно оставили отпечатки — так что, возможно, за крылья Хуа Чэн принимал рассмотренный им множество раз и выученный разлёт лопаток, испещрённых россыпью родинок и детскими белыми шрамиками от соревнований по лазанью на самые высокие деревья или гонок на велосипеде. Разлёт лопаток лишь сильнее обозначался и возвышался над изогнутой ложбинкой позвоночника, когда Сань Лан перешёл к удерживающей на месте, прогибающей и скребущей игре с сосками между сложенными в жесте мира пальцами и сплошному и намоленному хвату члена. Он елозил вверх-вниз, будто собирался вдавить, забрать целиком и слить с собой, игнорируя материальность тела, под идеально тёплой водой распадающегося на рваные вдохи и пророненные, выливающиеся «пожалуйста».       Со всей великолепной и обходительной выправкой, сорвавшимся с цепи желанием Хуа Чэн потирался и сам, в какой-то момент заныривая возбуждением между ягодиц, и дальше — между для него туго сведённых бёдер. Так, что, если бы Се Лянь опустил орошаемое и глупо лыбящееся лицо, мог бы видеть его покрасневшую и простодушно плескающуюся головку.       Ещё бы он заметил знакомый небольшой росчерк татуировки со своим именем у Сань Лана на предплечье. Похожий на настоящую, оставленную своей рукой подпись, а не что-то мажущее тушью из оттиска печати. Впрочем, так и есть.       Вместо этого он только чувствовал, как вода постепенно горячела и кипятилась, реагируя на смазанные и сочные шлепки задницей по металлическому крану.       С силой подаваясь назад до, наверное, появившихся на Хуа Чэне синяков в форме крестиков смесителя, он получил благодарный, зажёвывающий мокрые тонкие волосы на загривке стон на ухо, прервавшийся на благоговейный шёпот: «Ангел мой, точно ангел» и более хлёсткие надрачивающие движения. Да и если бы не вода, кожа Се Ляня на внутренней части бедёр точно бы стёрлась.       И ведь он знал, как Хуа Чэну это понравится, а не просто угадывал.       Даже сквозь струящийся шум гэгэ расслышал новое и явно надолго сросшееся с ним обращение и изящно, будто танцуя и не отпуская рук, развернулся и столкнул себя нос к носу, а, значит, и достоинство к достоинству.       Занятно, что больше держались за самого гэгэ, нежели за его член, раз ладонь за время полукруга, возможно, оставив бороздки ногтей поперёк ноги, симметрично сжала ягодицу. — Сань Лану так нравятся сладости? — стараясь дерзко, копирующе мужа, усмехнуться в губы, Се Лянь расчертил себе путь по боку до призывно сталкивающегося и бьющегося об него члена.       Конечно, им было суждено плотнее соединиться в окружении его жадной, нейтрализующей электрические искры ладони.       Конечно, ему было суждено переоценить свои силы и смазано съехать, полося зубами щёку и захлёбываясь лезущей в рот серёжкой Хуа Чэна. — Это всё ещё ты, — лишь серьёзно и клятвенно ответил муж, зажевав преступно светлое место на шее, пытающейся от него спрятаться в поднявшихся и выгнутых сладкой судорогой плечах.       На шее — прямо на тонком, важную часть жизни приносящем только жгучую душевную боль, рубце от татуировки. О котором Се Лянь и не вспомнил бы.       Конечно, Сань Лану было суждено его подхватывать, пошатываясь и стискивая задницу, свободной рукой разворачивать за затылок и возобновлять мокрый, о, действительно мокрый и умоляющий задышать с ним вместе поцелуй.       Поцелуй, который стремился доказать, что по-настоящему ангел Се Лянь никогда и не падал.       Из-за воды, так или иначе капающей с взъерошенных бровей, у них едва ли получалось что-то чётко видеть, но упорно, игнорируя слипающиеся ресницы, глаза не закрывались и вплотную разглядывали друг друга. Правда всё-таки прерываясь на сдувающее фырканье и потряхивания головой, как дождевые городские птицы.       Сань Лан всегда пытается смотреть в центр, находя гэгэ на его хрупкой разглаженной переносице, и иногда перебегает вниз; Се Лянь — только влево и тоже вниз, туда, где их губы соприкасались, будто начиная слепливать и всё остальное.       Вау, как он забыл, что это может быть так. Что ему не нужно готовиться и соблазнительно манить пальцем, а просто…       Оказывается, Се Лянь хотел близости. Его путаница мыслей по поводу планов на сегодняшний вечер из-за сумасшедшей больничной неразберихи и беспорядочных воспоминаний утыкалась в её единственное, самое показательное и грубо скулящее проявление, не замечая полутонов или попросту загораживая собой другое.       Безусловно, раз он, надежнее обхватывая два члена и ненарочно составляя из промокшей линии волос на животе Хуа Чэна незамысловатые завитушки, уже несколько раз повторил про себя, что вода — плохой лубрикант, Се Лянь всё ещё хотел большего.       Правда это не вся близость, которую он хотел бы от… не только своего Хуа Чэна, умеющего потрясающе дразниться, медово и жестоко измываться, заставлять выть от распирающего чувства, до крови закусывая запястья, и неистово трахаться, но ещё своего милого Сань Лана, расхаживающего по бюро с кейсом маленького волшебника и забирающего волосы обгрызенным чёрно-розовым карандашом с Куроми.       Да, и своего мужа, пускающего в ход язык и гладящего за ухом, прежде чем спуститься рукой по груди и, не забывая пошкрябать и покружить по соску, помочь в усмирении возбуждений. Мужа, который всё ещё с непоколебимой лёгкостью держал гэгэ, повисшего на шее согнутым локтем и бороздящего ногтями спину. Что тоже немного незаконченно смахивало на вторые крылья, отросшие из укусов и следов поцелуев.       Сегодня Се Ляню хотелось близости больше обычного. Хотелось банального и спокойного «ты и я» без драмы или знания, что драма точно наступит. Им есть ещё с чем разбираться, о чём разговаривать битые часы, да и было бы наивно считать, что всё-всё окончательно решено и не стрельнет в случайный момент от мимолётного напоминания или SMS-ки о выкупленном номере контакта, который не поднимается рука удалить. Но всё-таки пока сцепленные руки вели по двум прижатым членам, Се Лянь не думал, что надевать завтра и как может быть непредсказуема и коварна погода в пять утра в сравнении с дневной. Когда большие пальцы натыкались друг на друга и искристо задевали венки, Се Лянь не думал, что, если бы всё протекало лёжа в кровати, он скорее бы замечал не Хуа Чэна над ним, а скопившуюся в плафоне пыль.       Куда яснее и привлекательнее проскакивала мысль: если бы не парные татуировки, сейчас они бы стукались друг об друга кольцами.       Ему хотелось, чтобы Сань Лан его снова поцеловал, и сам облизывал губы и тянулся глубже — пусть они и так продолжали целоваться. Ему хотелось немного ускорить темп, и Хуа Чэн, читая мысли и посасывая язык в захлёбывающемся рту, метал брызги, не переставая переплетать пальцы.       Се Лянь чувствовал его вкус на кончике языка — и это, оказывается, имело столько оттенков и вариантов.       Ему хотелось смеяться от упрекающего пиликанья вновь уходящей в спящий режим стиральной машинки, и он гортанно смеялся, впрочем, не отвлекаясь и глубже запуская пальцы в волосы Хуа Чэна, в итоге вконец их распуская и заставляя его встряхивать головой, чтобы сбросить мешающуюся теперь резинку. Ему хотелось склеить разбившееся кашпо-панду или, лениво валяясь с Сань Ланом с крутящимся на фоне предсказуемым сериалом, потратить полдня на выбор самых уродливых вещей в интернет-магазинах из разделов «Декор и садоводство», и он, играясь, сильнее разлохматил мужу волосы и подрагивал от мокрой щекотки, когда выбившиеся прядки задевали живот. Ему хотелось вернуться к своей жизни, ответить на, возможно, существующее сообщение от Цинсюаня с на самом деле переживающим за него вопросом «Как всё прошло?»: без подробностей, просто поделиться возрастающей радостью и порасспрашивать о котёнке Рыбе — и он думал, что завтра, то есть уже сегодня, у него даже будет время закупиться для него и друга гостинцами.       Довольно давно Се Лянь сказал, что, когда они впервые поцеловались, у него отпали все вопросы и он убедился во всём, что только можно. Сейчас он сможет, словно по-детски молясь в туристической многолюдной от школьной экскурсии пагоде, добавить: если поцелуй будет продолжаться ещё секундочку, пожалуйста, всего лишь секундочку, все его тревоги сойдут на нет и в будущем совсем-совсем развеются.       И медленно, прищуриваясь, он будто заторможенно считал: «Раз. Два. Три. Че…Четыре. Пять, шесть, семь, восемь»… Порядок чисел продолжался и преображался в пересчитывание сминаний губ, ненароком проглоченной изо рта воды и толчков так же целующихся головок.       Боги, как же много ему хотелось. Ему хотелось спустя столько лет перестать стесняться и переснять Сань Лану эротические видео, в самый непредсказуемый момент злорадно отвлекая от работы или встречи с заказчиком — при этом быть готовым принять все не менее злорадные последствия. Ему хотелось кормить и кормиться сладким с рук и слизывать крем, давая пальцу путаться с языком и ползать по нёбу. Ему хотелось вместе дурачиться, драться подушками; слушать о чём-то, как всегда, умном и гениальном, пока сам будет занят только любовью к Хуа Чэну; порисовать, возможно, на природе и, о, пригласить на импровизированный пленэр с самодельными сандвичами Сюань-Сюаней, и дать Сань Лану вдоволь посамоутверждаться самым мастерским акварельным этюдом.       Се Лянь — самый глупый, но самый счастливый человек на свете. Если до чего-то он не может дойти своим поражённым опаской всё потерять и всех подвести умом, обязательно дойдет завёрнутым в неописуемую и в настоящий момент вожделенно терзающую задницу любовь сердцем — это просто.       Его истинные чувства — не только стёртые сообщения и мольбы вытащить из утомительных и мучительных обстоятельств, не только звонки по давно не существующему контакту мёртвого человека в надежде, что гудки прекратятся, а всё последовавшее за похоронами исчезнет, — но и то, как тепло пустой голове под навесом подбородка Хуа Чэна и как можно обкусывать его вытянувшуюся, придушенную губами и пульсирующую шею. Его истинные чувства только богаче набухали и расцветали в истинные желания, когда из стонущего рта на него текли струйки проточной воды и обрывочных «спасибо».       Хотелось «хорошенько потрахаться», поговорить, порыдать в плечо, вытирая об него сопли; хотелось вспомнить, что секс не только место, где силы теряются, но и набираются; хотелось услышать, что, может быть, он, как и сам Хуа Чэн, не идеальный, но зато его; хотелось спорить, увлекаясь самой недальновидной игрой «кто любит сильнее», чтобы в конечном итоге доказывать и упрямо сталкиваться в том, кто больше чувствует себя любимым…       Хотелось многого, так что с каждой нечёткой мыслью о будущем в подступающем волнами оргазме Се Лянь совсем не мог контролировать, что часть огромного желания близости вырывалась и превращала его в капризного партнёра на пике конфетно-букетного периода.       Конечно, на всё отвечали и отвечали только согласием.       «Сань Лан, ты можешь завтра взять отгул?» — торопливое «да», подкреплённое кивком и угодившим на крыло носа поддерживающим поцелуем.       «Сань Лан, ты можешь и сегодня-сегодня, и завтра-завтра взять отгул?» — в ответ лишь новое «да» и «конечно, сколько захочешь», перетёкшее в бессовестный трюк с перекрученной на членах ладонью и перебивающий воду стон.       Никто и не разобрал бы, чей именно.       «Сань Лан, давай придумаем план на выходные» — не просто согласие, лишь бы отвязались, а проскользивший по шее, всегда слышащий вопрос: «Куда солнышко хочет?», и чудящийся кивок носом, подбадривающий сказать и не держать в себе, что за кадык приподнял подбородок.       Неосознанно Се Лянь смял ладонь у их оснований.       «Сань Лан, мы должны пойти полетать, как я летал с Му Цином» — Хуа Чэн легко рассмеялся в покусанную ключицу и, будто у него бесконечный запас сил, терпения и желания быть ближе, добавил, что у гэгэ хоть каждый день могут быть дни рождения ещё с турнирами по аэрохоккею и всем сладким в городе.       «Сань Лан, пойдём куда-нибудь утром на завтрак» — и, переходя ко второй ключице, Сань Лан оставил на коже вместе с лопнувшими в любви капиллярами многозначительное слово «обедозавтрак».       «Сань Лан, я хочу ещё торт, как сегодняшний, но целый. И хочу вафли» — Сань Лану было откровенно весело и легко наконец не задумываясь отвечать: «Для тебя что угодно» и выцеживать желания гэгэ вместе с прекрасно скулящими звуками от всего лишь более бойкой работы рукой, не перестающей переплетаться с его.       Хуа Чэну не нужно спрашивать, в каком заведении и какие вафли. Он знает, что с двойным сыром, яйцом и шпинатом и повышенными чаевыми за «боги, такую вкуснятину».       В конце концов, этот факт в неменьшей степени его «бэкграунд».       «Сань Лан, пойдём в кино. Только не с утра на мультики, Сань Лан, а то так тебе точно не перепадёт».       Гэгэ пытался звучать кокетливо, но это едва ли могло выйти, когда по кривоватой ухмылке и только для Се Ляня подлому прищуру догадались на середине фразы о её продолжении, и он получил звонкий крапающий шлепок по ягодице, приблизивший его к долгожданному и заветному окончанию.       Содрагаясь, он заваливался и, пытаясь сдержать равновесие, только бессистемнее перебирал ногами, стукался коленями, так что в итоге поскользнулся, падая и роняя запавшего в слив пяткой Хуа Чэна. Непонятно, как ему удалось, отбив костяшки, придержать затылок мужа, но машинально прошедшаяся и сильно сомкнутая рука довела и Сань Лана до финиша и прокушенной губы.       Душ стучал по сорванной и накинутой на них шторке, пропускающей рассеянный и вытравленный верхний свет, пока они вперемешку отходили и осознавали изменённое положение за более громким гулом крови в ушах.       Се Лянь пришёл в себя раньше, резко выпрямился и сел Хуа Чэну на бёдра, скрипуче стиснув и начав озабоченно ощупывать. — Боги, Сань Лан, сильно ударился? Где болит? Двигаться можешь?       До мурашек на расцелованной спине и перепачканном белёсыми подтёками животе его пугало, что Хуа Чэн только следил, как им кукольно вертят и шарят по голому телу, приподнимая предплечья, смахивая мокрые прядки-змейки и заглядывая даже под мышки. Перехватывая руку и наблюдая, как ошарашенно застыл гэгэ, он изо всех сил сдерживал рвущийся смех и, слизнув яркую капельку крови, обожающе почтительно поцеловал в центр ладони.       У него всё-таки не вышло не рассмеяться в голос, когда напуганный Се Лянь в вуали из подаренной ещё на новоселье «весёленькой» шторки в морскую звезду, озадаченно поднял брови и сам перехватил его запястье, чтобы тупо чмокнуть в похожее место. — Малыш, — после хлопающей ресницами паузы, заражаясь смешками и каркая грудью, покачал головой гэгэ, — ты всё-таки ударился головой.       Которую он всё ещё поддерживал, плавно и шелковисто погладив по затылку и сместившимся большим пальцем по скуле, никак не отдающей наглый завиток волос. — Всё в порядке, золотце, — безуспешно пытаясь звучать ровно, Сань Лан только делал себе хуже и скатывался в прыскающие звуки. — Я просто переживаю самый сбивающий с ног оргазм в своей жизни. Дай мне, пф-ф, минутку.       Он постарался снова потянуть к себе «подарившую столько счастья и удовольствия» ладонь мужа, но, цокнув и пробухтев: «Тебе лишь бы посмеяться», Се Лянь всё-таки выключил кран и сбросил с них карниз шторки. Очень изящно вытягиваясь, щекоча кончиком опавшего члена, он прощеголял голым и поблёскивающим от воды торсом над ехидно и слышно облизывающимся лицом.       Следом гэгэ вылез, подавая Сань Лану руку. Он еле-еле успел первым дотянуться до полотенца и начал заботливо и хозяйственно обтирать мужа, стирая свою же тушь, сбивая и отжимая волосы.       Такого — невозможно довольного, вопросительно наклоняющего голову, бегающего взглядом по оставленным засосам и лыбящегося от уха до уха — так и хотелось проглотить.       Тем не менее с его пострадавших волос аж капало. — У меня ещё ничего, а ты подсушишь? — в подтверждение тряхнул головой Се Лянь и, закончив обхаживать мужа, обернул на бёдрах Хуа Чэна полотенце. — Я пока приберусь тут.       Ему не ответили сразу, но Се Лянь, перезабирая покрепче свои волосы, и не успел толком заволноваться, глядя на облокотившегося рядом и явно не собирающегося двигаться, даже чтобы помогать, Сань Лана. — Только если гэгэ меня поцелует. — Скрестив руки на груди, он был непреклонен, пусть и кусаче втягивал щёки, на этот раз — чтобы не засмеяться. — Иначе гэгэ меня прогоняет, как я сделал дело и стал ему не нужен.       Что ж, он своего добился и уже сам оказался прогнувшимся над стиральной машинкой и скребущим пальцами по сброшенным крыльям. Ни сам Хуа Чэн, ни его тупо скрипнувшие по кафелю пятки не ожидали с лёту получить что-то настолько голодное, давящее на щёки, чтобы прошмыгнуть внутрь, обсасывающее и заживляющее все мелкие ранки и трещинки. — А теперь? — улыбаясь в губы и, напротив, невероятно нежно потираясь носом, спросил Се Лянь. — Бесстыдник, — фыркающе выдохнул Сань Лан и напоследок трепетно прикусил нижнюю, звучно и побеждённо вдыхая. — Слушаюсь, дорогой.       Отстраняясь и кружа по комнате, он аккуратно переложил нимб к перьям, пошарил по полу и вывернул карманы своей одежды. Ничего особенного не обнаружив, в конце концов Хуа Чэн перехватил бумажник с раковины и теперь уже беспристрастно готовый выполнять важное, порученное ему дело, он остановился, услышав короткую усмешку гэгэ, не удосужившегося себя чем-то прикрыть, но обтеревшегося и закончившего с починкой карниза. — Сань Лан стоит с кошельком наготове, пока я голый, а из нас двоих я бесстыдник?       Может быть, прозрачно нарываясь, красиво облокотившийся и перекрестивший ноги Се Лянь и был готов к какому-то продолжению, но два шага в его сторону обернулись рисковым бликом хищной улыбки. В миг пленящей и подкашивающей его, дрогнувшего точно-точно только от внезапного холода. — М-м, не думал, что у Лянь-Ляня такие фантазии.       Вспыхивая до кончиков ушей и бормоча под нос «ну тебя», гэгэ всё-таки удалось вытолкать мужа из ванной и без постоянных отвлечений разобраться с оставшимся беспорядком и подготовиться ко сну.       Едва только дверь закрылась, в неё постучали, и Се Лянь, прикрыв глаза, мог до крупицы разобрать картинку в воображении, на которой отчётливо и искристо поблёскивал глаз стоявшего в коридоре Хуа Чэна.       Он и обнаружил его облокотившимся о стену и тоже совершенно точно не демонстративно положившим ладонь себе на бок с осторожно и намекающе просовывающимися под край разболтанного полотенца пальцами. — Так нечестно. Это был поцелуй после секса, а на прощанье?       Чмокнув в лоб, гэгэ выпихнул его прежде, чем задобренному Хуа Чэну пришло бы в голову выпросить ласку с каким-то ещё предлогом. Например, за «мягкое приземление».       Закинуть вещи в стирку — не самое долгое дело, и вот, спустя длинный день разнородных эмоций и словно нескольких прожитых и перепаханных жизней, Се Лянь снова стоял перед зеркалом.       В этот раз отражение ему подмигивало и истончало губы в улыбке.       Одновременно прилизанные и пушащиеся волосы, румяные щёки и плечи; то тут, то там проявляющиеся темнее звёзды засосов с лучиками царапин, за столь короткое время успевшие сложиться в созвездия — это всё такой же Се Лянь, просто где-то заблудившийся пару часов назад. Скорее всего и раньше, но это не играло никакой роли.       И правда, цвет — лишь ощущение в мозгу зрителя.       Пока он смывал остатки косметики и чистил зубы, по-глупому задумчиво пуская вспененные слюни по краям рта, в нём ширилось предчувствие наступающей на пятки новой жизни, хорошего завтра и всех последующих лет. От чего хотелось расправиться и вдохнуть полной грудью.       Благодаря Сань Лану «новая жизнь» не так уж редко с ним случалась, но почему-то из всей вереницы случаев и сцен вспомнилось, как они переезжали сюда.       Строго говоря, их квартира не была тогда одному Се Ляню по карману, да и сейчас вряд ли. Но тот, кто делает эту квартиру домом, ему по плечу.       Сначала не было не то что приятных мелочей, но и никакого вычурного кухонного гарнитура, крепкого и по-разному опробованного стола, да и мойка по-сиротски торчала из стены, а спать приходилось на голом матрасе в окружении только зашкуренных стен.       И в какой-то полный ремонтом день они только под вечер вышли на улицу в поисках обеда и попали под внезапный и солнечный летний ливень. В них въелся запах шпаклёвки, бетонной крошки и всего остального, они рысцой, смеясь, обгоняя и прикрывая друг друга чем придётся, добирались до хоть какого-то ларька с перевариваемой едой и жадно на бегу вдыхали этот въевшийся на годы запах озона и новой страницы жизни.       Запах дождя никак не похож на запах воды, прошедшей через городские и где-то обязательно проржавевшие трубы и обострившей кислый привкус лака для волос на мокром загривке — но чувство было слишком похожим.       За дверью перестало шуметь, и, глядя в отражение через плечо, Се Лянь о чём-то мечтательно задумался и неосознанно промычал, будто пробуя идею на языке.       Да, Сань Лан вместе с их хорошей спокойной жизнью заслужен и ему по плечу, а крохотная выходка, заполонившая мысли — на зубок.       Переодеться в домашнее и перед открытием двери небольно сжать кулаки, чтобы собраться и понять, что не хотелось заранее задумывать слова — меньше минуты.       Добраться до спальни с поставившим телефон гэгэ на зарядку, переодевшимся в одни пижамные штаны, уткнувшимся в экран мужем, сосредоточенно и погруженно пожёвывающим кончик заплетённой косы — ещё меньше минуты.       И наконец увидеть его рассветный взгляд снизу-вверх, который сгребал всего чуть застенчиво потирающего друг об друга ноги Се Ляня в белье и громадной, растянутой до середины бёдер футболке, со съехавшим набок, истлевшим и выцветшим воротом в дырках, но с величественно раскинувшимися позади крыльями — останется на вечность.       Или, может быть, новая, куда более вечная вечность, сформируется вокруг их протяжённых и переплетённых красной нитью взглядов. Нисколько не замечающих ни прошлые ожоги и ссадины, ни сбитые о кафель костяшки и потёртые от неудачного приземления в ванную колени, ни неестественно покрасневшие локти и вот-вот покажущиеся синяки над ними. — Ангел вернулся к своему спасителю и любимому человеку, — не нарушая момента, прошептал Се Лянь и забрался на быстро расправленную для него кровать, подлезая на коленях к вытянувшемуся и всем телом обратившемуся к нему Хуа Чэну, — чтобы подарить новый поцелуй на ночь. И в благодарность за вознесение.       Никакие сто тысяч миллионов миллиардов пропитанных пирожных не сравнятся с той сладостью, что гэгэ ощутил на губах и облюбленном солнечном сплетении. Ему не нужно ни слов, ни истерик, ни прыжков выше головы, ни молитв, чтобы Сань Лан, упиваясь собственным поражённым всхлипом, согревающе и светло погладил его по волосам, мило болтающимся в неказистом пучке.       В неразрывном и скорее порхающем поцелуе Хуа Чэн, ласково проведя по плечу и коротко помассировав шею, потянулся гэгэ за спину и вырвал пёрышко из крыла. Он щекотно провёл им по предплечью, прежде чем вслепую вытянуть руку и надёжно вставить клинышко в розовое саше.       Не отрываясь, Се Лянь побеждённо и осчастливленно повёл головой и сильно сощурился, чтобы не пустить горячую слезу. Которая всё-таки прокатилась по возвышенности разулыбавшейся щеки, расслышав за зеркалящими его чувства губами на грани слышимости произнесённое, будто наколодованное: «Всё хорошо, звёздочка».       Может быть, завтра или в более подходящее «потом» в его занятой, но более свободной жизни Се Лянь заметит в сентиментальной вазочке кое-что для себя новое — маленький резиновый брелок кислотно-зелёной бактерии со шприцом в карикатурно накаченной руке. Ему вручили эту безделушку по какой-то акции в аптеке, куда перед концом длинной смены он забежал за мелатонином, по опыту облегчающим приступы лунатизма. Уже в машине, вручив упаковку мужу, он выгреб в бардачок бумажный мусор из чеков и брошюр с, видимо, затесавшимся между ними брелоком.       Но пока он только нехотя разорвал поцелуй, под щелчок погашенной подсветки снял крылья, опрятно и бережно сложив их у своей стороны кровати, и улёгся Сань Лану на грудь. Под беспорядочно прорисовывающиеся линии у себя на боку быстро проваливаясь в сон после действительно долгого, кажется, суточного бодрствования, он периодически разлеплял веки, чтобы ещё раз посмотреть на торчащее в вазочке пёрышко. Такое белое и завораживающее в окружающей темноте, но едва ли серьёзно соперничающее с расслабленным профилем Хуа Чэна.       Обе картинки немного двоились в уплывающем сознании, но он искренне был только этому рад.       Кажется, Се Лянь, стискивая поперёк груди и закинув ногу, уже практически спал, когда его потревожил на самом деле привычный и обычный, но давно не проявлявшийся и не унимающийся шёпот: — Гэгэ, я так не смогу уснуть: что ты делал на видео? Там заснялся только потолок.       Боги, он никогда от этого не отвертится.       Но ему, фыркающему в полудрёме из-за ненарочно прилетевшего и подсунутого под нос кончика косы, и не надо.