Хуа Се

      Се Лянь завозился, переворачиваясь с одного бока на другой, всё никак не находя хоть сколько-то удобного положения. Голова казалась такой тяжело затёкшей, позвякивающей, цельнометаллической в висках и на затылке. И одновременно, вместе с остальным телом, ватной. Не как приторное, но кажущееся чем-то простым и радостным сахарное нечто в форме зверюшки на палочке. Разве что только в том, какой липкий и неизбежный осадок оно оставляло.       Где-то на краю его сонного самосознания проскользнула, всё теми же будто клейкими пальцами размазав по внутренним поверхностям черепной коробки следы уставшего присутствия, мысль, что совсем не таким он хотел встречать одну из их с Сань Ланом дат.       А он ведь так соскучился.       Но всё-таки. Дата. Это главное, и, наверное, если он полежит чуть побольше, чуть подольше будет не существовать, находиться в хрустальном моменте между сном, пробуждением и бодрствованием, встретит её как полагается.       Итак, дата.       У всех пар есть тема, которую лучше не поднимать во избежание инцидентов. Обычно это вопросы о свадьбе, обрушающиеся новой волной смущения или капающие раздражением на темечко, потому что двое только-только разобрались в своих статусах и, возможно, ещё даже не видели друг друга спящими. Вопросы к недавно обручившимся девушкам, когда же они уже понесут первенца. Когда первенец всё-таки порадует взоры бесконечных тётушек и новоиспечённых бабушек — бескрайние перетолки о втором ребёнке; и далее, далее, далее…       Неожиданно, но для однополых пар таких вопросов не меньше. Если повезёт, они звучат тише, приглушённее. На вечерних кухнях, в резко меняющих общую интонацию финалах будничных телефонных разговоров. В дверях сразу после родительского поцелуя в щёку на прощанье или перебив внезапно зависший взгляд посреди готовки.       «Давай серьёзно, ты точно уверен, что это навсегда?», «Ещё есть время передумать, по-настоящему остепениться, как думаешь?», «Молчу-молчу, и слова поперёк не скажешь, но всё-таки, да, это точно?», «Может быть, сходишь на свидание с соседской дочуркой? Всё-таки, если бы была девочка в доме, было бы»…       Вопросы, кто у вас сверху, а кто снизу, и то звучат поприятнее. И даже забавнее наряду с притормаживающим и кажущимся таким логичным: «То есть вам надо стелить два полотенца? Сколько же их тогда у вас?»       Но у них с Сань Ланом есть и другой вопрос, который лучше лишний раз не поднимать, чтобы не нарваться на глубоко супружескую, поддразнивающую и не замечающую ничего вокруг перебранку: «Вы такие милые! Так смотритесь вместе, такие сладкие! А кто из вас сделал предложение? Как это было?! Делитесь немедленно!»       Ну… то есть… не очень большой части таких вопросов. Когда новый человек в их жизни не сразу предполагает, что Се Лянь — ведомый. Ведомый, соблазнённый, пойманный в амурные сети, покорённый, о-боль-стив-ший-ся нахлебник и далее, и далее, и далее.       Потому что версии и, главное, оценки произошедшего разнятся. К великому неудовольствию Хуа Чэна, совсем не считающего, что его провал, во-первых, касается посторонних, во-вторых, действительно может вызвать счастливо преддиабетное состояние. Хотя для Се Ляня это было триумфом.       Для Хуа Чэна тоже, но не в его — напрашивающихся на добрые слова и настырные переубеждения — интересах откровенно с этим соглашаться.       Истошное и перепуганное «нет» — вот, что было произнесено первым, после того, как между ними прозвучал этот важный, судьбоносный вопрос: «Ты выйдешь за меня? То есть, эм… возьмёшь меня замуж? Или лучше… станешь моим супругом?»       И «нет-нет-нет-нет», «серьёзно?», «гэгэ, нет, не шути так», «ты правда?» посыпались из Хуа Чэна дальше. Неутихающим градом рваных интонаций и дрыгающегося кадыка, пока он ощупывал и выворачивал даже несуществующие карманы в поисках своей коробочки с кольцом. Купленном на днях и дожидающимся свободных выходных с приемлемым для исторического события прогнозом погоды.       Хуа Чэн ждал эмодзи солнышка в клетке календарных дней, едва ли в состоянии не видеть в лёгкой улыбке этого пиксельного жёлтого кружка с лучиками того единственного блаженного выражения, что ему так хотелось рассмотреть на гэгэ после согласия.       Так что… он представлял и мечтал, нет, планировал это совсем не так, как случилось.       В идеальном мире Хуа Чэн, как и полагается, предварительно бы получил самое смущающее родительское согласие у Се Суодэ. Он не был даже в курсе, принято ли так в кругах когда-то именитой семьи Се, но в фильмах об ужасно и вопиюще богатых людях подобное было обязательным пунктом.       Другие обязательные пункты, вроде проверки совместимости гороскопов, к своему постыдному любопытству, он выяснил, сделав выводы, ещё на первых курсах. Как и видел Се Ляня в красном, чувствуя себя обвенченным только от вида парня, заспанного и лениво потягивающегося не в своей растянутой футболке, в одно из совместных пробуждений.       Поэтому, когда он всё-таки получил официальное согласие, Хуа Чэн… пусть и растерялся, но, подобравшись, выпрямив спину… бережно держал в руках вытащенные прямо из ушей последние золотые серёжки госпожи Се, всё распинающейся и не понимающей, достаточно ли будет такого, если Сяо Хуа — не совсем невеста. Невеста на такое и не рассчитывала и проглотила язык, чтобы вежливо не отказаться и случайно не накликать беду на свой предстоящий брак.       И продолжала держать спину прямо, пытаясь унять желание поклониться Се Суодэ. Не с благодарностью, а как… родителю. Наряду с небом, землёй и самим Се Лянем.       Но это была только часть марафонского спринта испытаний с мамой Се. Начавшихся даже не с перешагивания Хуа Чэном через себя, чтобы тайком заглянуть в телефонную книгу гэгэ и скопировать номер. И не с попытки держать голос ровным, когда он спрашивал, можно ли её навестить, умалчивая о причинах, умалчивая, насколько «они с А-Лянем» к ней собирались, умалчивая, почему звонит именно он, умалчивая… в общем-то обо всём.       А, банально, с титанических усилий утихомирить любопытство этой женщины, всё норовящей обговорить с сыном скорую поездку, будто она совсем не понимала, к чему всё клонило. Клонило ещё с прошлых совместных праздников, знакомства и серьёзного разговора с Лянь-Лянем. Шёпотом и на кухне, чтобы у так быстро выросшего ребёнка не было возможности витиевато уходить от ответа, пока «его мальчик» от волнения переставлял туда-сюда скрипящие по столику чашки в гостиной.       К тому же ради поездки пришлось наплести Се Ляню о внезапной командировке, «катастрофически важной» для будущего. Фактически он вовсе и не врал, просто будущее с гэгэ его волновало куда больше, чем только-только занятое место ассистента старшего архитектора.       Впрочем, Се Лянь с мамой против него ополчились потом, уверяя, насколько благозвучнее будет, если фамилия «Хуа» встанет первой. Честно, Се Лянь не хотел поступать настолько подло, но никакие другие меры не помогали. Если ещё честнее, за это Се Ляню никогда и нисколько не было стыдно. Что даже сонно прокручивая ту сцену в голове и воочию представляя то самое лицо Сань Лана, которому для крайнего важного дела настойчиво трезвонила будущая мама… губы сами расползались в лёгкую блаженную улыбку.       А Хуа Чэну вообще-то и так было сложно держать язык за зубами, когда любовь всей жизни радовалась его быстрому карьерному росту. Начинала сюсюкать, хвалить и просить рассказать по сотому кругу, как именно Сань Лану об этом сообщили, какое в точности («преточности») было лицо — радостное, что отхватил такую умницу; гордое, что у него будет такой специалист под боком; сдержанное, чтобы «выскочка не зазнавался» — у руководителя отдела нового градостроительства, как в деталях невзлюбившая его тётенька из отдела кадров поперхнулась и кисло зачитывала рекомендательное письмо…       Как тут можно было сдержаться и не расплыться в довольной кошачьей ухмылке, брякнув посреди рассказа по ролям: «Гэгэ, может, ещё и поженимся?» Это тяжёлый и неоценимый вклад в их крепкий многолетний брак, который должен был начаться с идеальной картинки.       Дальше по плану Хуа Чэна следовал забронированный прелестный крохотный красно-золотой ресторанчик в хутунах — хоть что-то, если они не могли обручиться по всем традициям.       Он заморочился. Правда Хуа Чэн заказал и отельный номер в гостинице неподалёку — но совсем не для «продолжения праздника». А чтобы, добравшись до места встречи на пару часов раньше, не предстать перед «будущим женихом» вспотевшей насквозь дворняжкой и в третий раз за день помыться, привести себя хоть в сколько-то допустимый вид.       Об этом допустимом виде Хуа Чэн и так думал слишком долго. Наверное, тоже с первых курсов.       Как виньетка к идеальной открытке — дотошно составленное и напечатанное только для них меню, позиции в котором поэтично рифмовались. Например, для лимонно-маковой булочки в традиционном тесте — «Алый маковый цвет, принесённый в дом», пряный ламянь — «накликивающие процветание хвосты Нюйвы»… Хуа Чэн даже договорился с местным, плохо говорящим на городском акценте поваром, чтобы тот ни в коем случае никуда не клал морковь. Да и с ним, в целом, было трудно договориться, едва тот понял, что «отысканная половина души», ради которой так старались, совсем не хрупкая и миниатюрная девушка. Но Хуа Чэн правда бывает очень убедительным. Или достаточно угрожающим.       Ещё он выбрал десерт, с которым бы они отмечали помолвку! И это не какой-то задрипанный и заветренный кусок чизкейка Нью-Йорк, какой дают, слишком переняв европейское и считая его лучше всего классического, в подарок в заведениях на дни рождения или другие важные поводы. Им бы, наоборот, он давился, если бы не получил своё «да».       Впрочем, Се Лянь иногда так серьёзно бурчал «Сань Лан», так серьёзно представлял его знакомым, встречал и провожал… что Хуа Чэн почти и не думал, что его мог ждать отказ. По крайней мере он сильно-сильно надеялся.       Потом за угловым столиком — желательно под какими-то спускающимися лианами домашних растений, в тени их прохлады, — с приглушённым светом Хуа Чэн встал бы на одно колено, набрал больше воздуха в лёгкие и начал бы, покорно склонив голову и скрыв глаз чёлкой:       «Гэгэ, для тебя совсем не новость, что ты стал особенным для меня с первого взгляда. Ты будешь смеяться, но я это понял, когда увидел, что ты для нас, совершенно посторонних и чужих людей, даже не студентов, а только лишь абитуриентов, накупил конфет. Как можно не влюбиться, когда у тебя были сладости за правильные ответы на твою же викторину по истории искусств? Я до сих пор жалею, что не смог тогда тебя порадовать и хоть что-то ответить. Даже если бы я знал, не смог бы. Честно, я потерял дар речи и не мог разговаривать связно ещё пару дней. Ты самый добрый, красивый, умный и проницательный человек, из всех, кого я знаю. Из тех, кто вообще жил или будет жить на свете. Для меня неописуемая радость, что я просто знаю тебя. Да даже то, что я просто видел тебя и дышу одним воздухом. В то же время… оказывается, любить тебя так просто. Я не смог бы любить кого-то другого, быть с кем-то… Как и быть без тебя. То, что ты заметил меня, ответил на мои чувства, делает меня самым счастливым человеком. И я бы… Надеюсь, тебе так же хорошо со мной. И я бы… хотел и дальше прикладывать все, все, все усилия, чтобы и ты был счастлив. Поэтому… Кхм… Молодой господин Се, Се Лянь, ты станешь моим мужем?»       В завершении, как бантик на подарке и вишенка на торте, аккуратное, вытащенное из кармана единственных прилично сидящих на его спичках широких классических брюк, кольцо с выгравированными «怜怜». Потому что его «Лянь-Лянь» и «любовь» значат одно и то же.       Это было бы так… красиво, изящно, достаточно просто, но уютно и со вкусом.       В реальности же Хуа Чэн всполошился, чуть не ударив гэгэ плечом по подбородку, плюхнулся с дивана на пол, запутавшись в ногах и общем пледе, с испуганным и непонимающим выражением. Как у ребёнка, у которого в последний момент почти его, самая красивая и крутецкая игрушка рухнула, выскользнув из клешней автомата с кран-машиной.       И ему совсем не помогали не заикаться последующие, не удивлённые реальной сценой реплики мелодраматического мыла в псевдоисторических декорациях, доносившиеся из ноутбука на коленях Се Ляня. Выбранного, как оказывается, ради пары проникновенных слов, прозвучавших до этого и приумножающих смелость гэгэ, собиравшегося спросить.       Кто же знал, что та самая «командировка» просто наведёт Се Ляня на мысль, что ему не очень-то хочется впредь так надолго расставаться. А если и расставаться, встречать в совершенно другом, более значительном статусе. Как свою законную и — насколько это возможно — признанную часть семьи, а не в слишком узком для Хуа Чэна слове «парень».       Благо Се Лянь ему подыграл и через пару дней состоялось «правильное» предложение. Можно сказать — и эта была версия, сохраняющая мироздание и достоинство Хуа Чэна перед друзьями, знакомыми и, о, конечно, единственно важным человеком во вселенной, — что им было необходимо двоим задать вопросы и двоим ответить «да».       А ещё через несколько месяцев, без каких-либо предупреждений и предпосылок случилось третье предложение руки, сердца с душой, клапанами и желудочками и всего остального. Точно такое же по сути, но… В тот раз коварно и предвкушающе улыбающемуся, ёрзающему Сань Лану внезапно захотелось отыграться, окончательно смутить и сбить с настроя своего жениха, едва тот, кусая щёки, пристроился между закинутых на плечи ног и стал медленно и напряжённо проникать.       Тогда Се Лянь ещё не привык в полной мере, ещё слишком переживал сделать что-то не так или больно… Ведь в его понимании большее удовольствие того, кто принимает любовь, не в стимуляции каких-то магических точек, а в возможности полностью вверить себя другому человеку, не задумываясь ни о чём постороннем.       К таким, заслуживающим полное доверие людям, Се Лянь никак не мог себя отнести, особенно, если это касалось А-Чэна.       …Но со звонким ударом кожи о кожу; машинально крепко, до глубоких царапин, стиснутых, чтобы не потерять равновесие, бедёр; растерянного и резкого вхождения отпустил себя, едва услышал и осознал смысл посмеивающегося: «А ты знаешь, что это иногда скромно и стыдливо называют “колечком мышц”? Так во-о-от… раз Лянь-Лянь в моём кольце, значит, он согласен быть моим мужем?»       Хорошо, что ему не хватило наглости рывком опрокинуть Се Ляня на себя и, плотно зажимая ногами, влажно прошептать на ухо: «М-м-м, ты вошёл в меня, может быть, ещё и выйдешь за меня?» Впрочем, из-за своей выходки Хуа Чэн в ту близость достаточно получил и сам наскулил своё ничем не замутнённое «да».       И всё-таки сколько бы Сань Лан приторно ни дулся, что не он первым сделал предложение такому замечательному, волшебному и чудесному гэгэ… он был счастливее, чем когда-либо.       Его выбрал гэгэ, он первоприоритетен. К нему правда-правда и честно-пречестно есть чувства, а не только ответ на них. Он основное блюдо на красивой тарелке, а не заветренный сандвич из автомата, чтобы перебить тошнотворный голод. И, если Се Лянь шутя щёлкнет ему по губам за фразочки: «Гэгэ меня совсем не ценит и искренне ненавидит», это не будет притворством.       Потом, и это вышло случайно, они перестали вести счёт, и традиция делать друг другу предложения периодически вспыхивала сама собой, конечно, не упуская главной даты. В день помолвки перед друг другом соревнование больше напоминало гонки.       Кривовато запаянный киндер-сюрприз, в котором вместо однотипной хлипкой машинки с наклейками лежала самая крепкая из-за своего смысла, завязанная под размер красная ниточка, опоясывающая крохотную, аккуратно выведенную записку: «Мой Сань Лан и мой диди рады такому сюрпризу?» и маленьким рисунком колечка с непропорционально большим камнем.       Накрученный на палец провод от тату-машинки и маленькая стопка ватных дисков в зубах — как результат случайно проскользнувшей идеи обновить клятвы их увековечиванием. «Случайной», если не учитывать целые курсы.       Просьба научить паре приёмов ушу, чтобы быть ближе и «мочь за себя постоять», обернувшаяся внезапной скупкой бесполезного, но качественного инвентаря. И предложением навсегда оставаться так же близко, как и две пары запястий в будто не настоящем хулахупе, за отработкой круговых движений кистей.       Бесцельная прогулка по супермаркету в муках выбора, что приготовить на ужин, приведшая к отделу с заморозкой и такому же безыдейному втыканию во множество рядов полуфабрикатов, нисколько не упрощающих задачу. И почтенное коленопреклонение благочестивого смиренного муженька с упаковкой замороженных колец кальмара для фритюра в протянутых руках…       И вот всего этого Се Лянь намеренно лишал себя.       …Он ещё глубже и туже укутался в одеяло, почти накрываясь с головой. Боже, как же Се Лянь по нему соскучился. Настолько, что сама мысль о муже избавляла от гуляющей внутри головной боли и её же усиливала.       Сань Лан — единственное хорошее, что, казалось, есть у Се Ляня. Но ведь… не было львиную долю будничного времени.       А Се Лянь соскучился до такой степени, что, даже когда в очередной раз задерживался из-за чужой прихоти на работе, он останавливался и прислушивался к каждому мелодичному «гэгэ» в фойе или коридорах больницы. Которые заезжающим ухажёрам кидали обычно неприветливые от беготни и слишком большой нагрузки санитарки.       Они лишь на вид такие грозные. Хоть и цыкали, что Се Лянь бесцельно расхаживает туда-сюда, мешается под ногами, но всё же довольно мило в редких приступах радушия расспрашивали, что он тут вообще забыл, ведь это у них не было выбора, куда устроиться, а он, с виду умный и видный парень…       Откуда только вечно сплетничающие медсёстры и санитарки всегда всё знают? Или они просто попадают наугад, когда в словно выдаваемые поштучно и под подпись минуты свободного времени клеятся к Се Ляню, кокетливо предлагая тоже его подлечить. Он и не думал, что это так видно.       Конечно, своё до безумия довольное, чуть ли не запрыгивающее и повисающее на шее «гэгэ» Се Лянь тоже получал, едва выползал из-за скудно облицованного пластиковыми панелями поворота фойе. Наряду со способными размолоть кости в труху объятиями и тактично переводящими тему вопросами: «Был ли у Лянь-Ляня сегодня самый вкусный бенто в общей столовой? Весь персонал обзавидовался? Тоже захотели себе такую жену? Обломятся, и кстати, у той вредной старшей медсестры отбился подбородок, когда её челюсть отвисла?»..       Так было приятно хотя бы в эти моменты уже поздних вечеров радовать его искренними, облегчёнными и облегчающими «да».       «Да, Сань Лан. Всегда да. Как же может быть иначе, любимый? Не говори так, каждый заслуживает счастья, даже если самое большое досталось мне одному»…       Как и радовать хоть кого-то.       Но сколько бы Сань Лан ни старался удивлять ни разу не повторившейся выкладкой овощей на гарнире замысловатыми узорами; от постоянной тряски непонятно как сохраняющих положение фруктами с мандариновой улыбочкой на молочном желе; преувеличенной небрежностью к своей персоне, остающейся безопасным островком неутихаемоего оптимизма, морей по колено и гор, едва доходящих по пояс; умением сотней рецептов приготовить говядину до распадающихся волокон…       …где-то на подкорке это не вытесняло из памяти Се Ляня сцену, когда один раз он вышел из корпуса раньше и заметил, как в только что припаркованной, судя по слепящим до всполохов фарам, незаглушенной машине, Хуа Чэн облокотился лбом на сложенные на руле руки.       Се Ляню не хотелось его прерывать или ловить с поличным, так что этот немой и обоюдно неподвижный кадр просто продолжался. Всего пару минут, пока Сань Лан, так глубоко зарывшийся в тесный треугольник локтя, не тряхнул головой, совладав с выражением, а Се Лянь, сделав несколько шагов назад, не притворился, будто только что освободился, беззаботно и радостно замахав рукой.       Как и притворился, что совсем не чувствовал запаха табачного «горького утешения» за убойно ментоловой жвачкой.       Чем сильнее углубляешь поцелуй, тем дальше можешь залезть к тому, что тебе не хотят показывать, чтобы не расстраивать.       И чем сильнее тебя обнимают, тем больше шансов почувствовать, как изгрызенные ногти цепляются за привезённую (потому что даже в пальто казалось холодно) толстовку.       Хотя один раз Сань Лан встретил его прямо на выходе из палаты. Наверняка он хотел провести ещё больше времени вместе или волшебным образом угадал, что вымотавшемуся гэгэ в конце недели побыстрее захочется отвлечься на что-то хорошее. Однако вид у Хуа Чэна был настолько… встревоженно-обречённый… как у эпизодических героев медицинских драм, дожидающихся хоть слова и готовых ради ответов запрыгнуть на голову усталого хирурга, выходящего из операционной.       Шуточки о пародонтозе с предупреждений на пачках сигарет и увещевательные угрозы никогда из-за этого больше не целоваться даже не успевали сформироваться, оседая чем-то сухим и игольчатым под языком. Куда уж до фривольных аналогов про импотенцию.       И куда уж там до предложений дымными колечками, оседающих прямо на палец, после самодовольных фраз: «Гляди, как могу».       Возможно, было бы более объединяюще, если Се Ляню приходилось принюхиваться к кажущимся стерильными пальцам в непроходящих ожогах или собственному влажному вороту рубашки. Но с Вань Цо не стоило шутить и провоцировать возвращаться к старым вредным привычкам: как бы она, вопреки выцветшим плакатам с лёгкими, забитыми окурками по самые трахеи, ни ругалась, что одна сигарета не сделает в её случае никакой погоды. И что уже поздно начинать заботиться о себе.       Хах?       Да и как что-то учуешь от постоянно мерещащегося застрявшим в ноздрях запахе металла, а иногда и озона.       Так что отчего-то загрязнившийся ворот увлажнялся не от — сколько бы тебе ни было лет, ощущающегося подростковым и бессильным — застирывания в больничной раковине. Она ещё и вся в трещинах и с несмываемым жёлтым пятном налёта.       А от редких возможностей побыть на работе в одиночестве. В бесславно убегающих от переходящего через край напряжения вылазок в уборную и вопросов «Что же я делаю?» под выкрученный до металлического стука кран; вопросов «Зачем же я это делаю?», содрогающих довольно тусклое отражение зеркала. Прибитом без подрамника, с острыми, по-рябому черноватыми торцами.       Он соскучился по беспечным будням. Се Лянь соскучился по Сань Лану и себе, что был с ним чаще. Так, что кажется, одеяло, натянутое до глаз, пахло исключительно им, а не ими вместе. Если бы было вообще возможно чувствовать себя.       Но он же не из тех людей, что себя жалеют попусту? Хотя по правде А-Чэн прав, когда говорит, что Се Ляня порой тяготит его же добродетельность.       По правде он никогда и не знал усталости, пока Сань Лан не научил этому слову. Научил проникновенными паузами, замедляющими бесконечный, безленостный, беспокойный бег ладонями в ладонях и «Ты хорошо себя чувствуешь? Не перетруждаешься?» в моменты, когда Се Лянь намеревался сделать ещё минимум столько же.       Что, впрочем, и к сожалению их двоих, не всегда останавливало Се Ляня взвалить на себя ещё больше, взгромоздиться на вершину «всё равно надо, и я должен». Чтобы, видимо, потом свалиться с неё кубарем в бережные руки человека, не знающего фраз: «А я говорил».       Поэтому вместо того, чтобы продолжать тратить средства муниципального учреждения на в никуда уходящую сквозь пальцы или стекающую по онемевшим щекам воду, Се Лянь забирался на узкий подоконник мужского туалета с ногами и упирался в чат с мужем. Укладывал голову между коленей и обнимал икры, чтобы казаться незаметнее, меньше, наплевав на тянущую боль в пояснице от неудобной позы.       Каждый раз его ждало что-то новое.       Замысловатые рецепты из невообразимых ингредиентов, за которыми Хуа Чэн самолично бы съездил, если гэгэ заинтересуется. Хотя, кого он обманывал, ему интересно всё. От каждой чешуйки пучеглазой рыбы до остатков грязи, налипшей к импортным овощам, если это связано с мужем.       Шутки и трендовые картинки, за смыслом которых Се Лянь и так слабо поспевал, но теперь Сань Лан прикладывал расшифровку сразу, на опережение. И даже, повторяясь, переписывая целиком, а не просто пересылая сообщения для напоминания.       Как будто прикидывался, что Се Лянь не забыл, а просто не знал. Прикидывался, будто ни разу не видел, как гэгэ останавливался на месте, пытаясь вспомнить, что он вообще собирался делать.       Ещё, конечно, «харизматичный и обаятельный» попугай в шляпке, беспечно сидящий на холке чёрной невозможно худой борзой с нелепо вытянутой мордой. И лаконичной подписью «мы».       Даже в таких мелочах у Се Ляня с полным зоопарком фотографий было столько возможностей для самоидентификации. Да и более правдивых поисков себя и открытий «истинной натуры».       Фотографии смешных безделушек из магазинов подарков. Вроде говорящих хомячков, танцующих с саксофоном кактусов или барабанных установок, которые крепятся на вентиляционную решётку кондиционера в машине. Теперь это всё рассовано у них по дому для скрашивания будней «кажется, заскучавших по гэгэ» парных сильвашей. Сань Лан просто сгребал всё, что может назвать весёлым и могущим поднять настроение. Не очень успешно, раз такой остроумный человек дошёл до скупки барахла.       И, наверное, не очень здорово, раз годовщина их предложений на тот момент близилась, но ни в одной «прикольной» штуковине не было кольца. Ни за обивкой, ни в отсеке для батареек…       Се Лянь старался об этом не думать.       Просто селфи или короткие видео. За готовкой, в муках выбора, что надеть; в качестве отчёта, что он пошёл на ненавистное ему совещание гильдии архитекторов. В зеркале ванной с щёткой во рту, нарисованным на стекле пастой смайликом и надписью «гэгэ» в районе плеча. На одной фотографии Хуа Чэн жалостливо дул губы, проходя в свой перерыв около кофейни, вовсю готовящейся к весне парными предложениями напитков с кучей сливок, сублимированной малиной и персиками, выложенных в форме цветов. На другой — ехидливо показывал язык, пока переглаживал кучу вещей, в основном Се Ляня, собиравшегося в этот вечер уж точно переделать самому уйму дел по дому.       Он присылал даже смазанные…       Как будто… Сань Лан всё время показывал, что есть что-то, кроме плесневелого пятна в затирке плитки процедурной, о котором его гэгэ не переставал отправлять бессчётные жалобы или прошения вывести самостоятельно. Он бы так и сделал, если бы не безосновательные упрёки и настоятельные предупреждения, что его «попрут» оттуда.       Какое занятное слово «попрут». А попрёт?       Но будто… хотя бы так, хотя бы реакциями сердечек на сообщения, Се Лянь мог бы наверстать, что из-за своей же придури пропускает.       Хотя ни в одном контейнере ни одного колечка или записки с предложением не было. Что не значит совершенно ничего, просто… Он старался об этом не думать.       Се Лянь… рад вниманию и заботе, хоть и виртуального Сань Лана в его жизни стало больше, чем живого, тёплого… мужа и всего остального. Всё-таки навряд ли он бы пережил, если и переписка с А-Чэном превратилась в список покупок и перекидывание фраз: «Подъезжаю», «Прости, придётся задержаться», «Всё хорошо», «Скоро буду»…       Зачем он всё это делал? Почему ему не сиделось спокойно и дёрнуло устроиться в это место? Он так соскучился…       Так соскучился, что, даже слыша «котёнок» в явно детских радостных вскриках, ему хотелось обернуться, на секунду обманываясь, что всё наконец закончилось или было дурным, просто навязанным подсознанием, повторяющимся сном. По крайней мере, в таком случае это могло иметь хороший финал.       Интересно, а если бы Вань Цо, эта суровая, почти такая же бескомпромиссная, как был папа, скупая на эмоции женщина, придумала ему ласковое прозвище, что-то бы изменилось?       Хотя сами по себе голоски малышни должны были напрягать в этом-то корпусе. Несмотря на их ребяческий восторг от получения долгожданного, до этого запретного родителями хвостатого компаньона.       И напрягали бы, если у Се Ляня оставалось время на проглатываемые грустные вздохи, трепание по так рано, несправедливо и заставляюще усомниться в существовании богов поредевшим макушкам и приветливые вопросы, что же за мультяшный герой нарисован на фланелевой, явно поношенной и почти неснимаемой пижамке. Правда это первое, что ему приходило в голову, чтобы не съедать свои внутренности чайной ложкой, спрашивая, как принято у детей, кем бы они хотели стать, когда вырастут.       В возрасте этих ребят у него был ответ. В нынешних годах даже тот, наивный и мечтательный «Я хочу строить дома! Нет, я хочу, чтобы все старые домики были как новые!», казался не его. Что и говорить о новых и отсутствующих вариантах.       Хотя муж так упрямо ему твердит, что за время отношений Се Лянь правда вытянулся и «подрос».       «Стал бы даже выше меня, если бы чаще целовал своего бедного и несчастного…», — что обрывалось раньше недовольным зырком, поцелуем в щёку или щелчком по носу.       И каждый свой обеденный перерыв, поклёвывая бенто на подоконнике мужского туалета, Се Лянь был бы не прочь ещё немного подрасти, отблагодарив мужа поцелуем в лоб, скулу, в висок… Но у него был лишь бенто, жадно и быстро доеденный до последней крошки, и куча сообщений, на каждое из которых он хотел и отвечал.       Пытаясь не подавиться, он старался не думать, что и с Сань Ланом он вот-вот облажается. Или уже облажался, просто снова ничего не понял… Чтобы хоть как-то себя утихомирить, Се Лянь цеплялся взглядом за татуировку лотоса на пальце, будто выжигая её заново зрачками, и надеялся: если бы он впрямь мог окончально упустить и мужа, краска под кожей сама бы рассеялась.       Этого не происходило, рисунок оставался таким же ярким, как и блуждающие вспышки под веками, дыхание потихоньку восстанавливалось, и ком в горле проглатывался вместе с кусочком вкуснейшей говядины.       Да… В последнее время у них с Сань Ланом было мало времени друг на друга. Не то что на выходы куда-то, да и домашние свидания.       «Качественный досуг» куда-то улетучился. А вместо него остались только редкая — в масштабах привычной необходимости — цифровая реальность, забирания с поздней работы… и урывочные поцелуи в лоб и потирания носами, пока Се Лянь, отодвигая подальше от мужа кофейник, наблюдал за заспанным и помятым Сань Ланом, давящимся слишком жидкой рисовой кашей в пять утра, чтобы разделить ещё и завтрак.       Пока он клевал носом, пытаясь бодриться щипками, комья каши плюхались с ложки обратно в миску, хоть как-то скрывая вздохи гэгэ. Он не хотел его мучить, но и убедить остаться в постели у него тоже реже получалось. Как и совсем не веселило, что муж так силился лишний раз не моргать, что выглядел как в мультиках из детства. Разве что не хватало ломающихся между век спичек.       А когда-то это казалось забавным.       Всё чаще простая каша оказывалась приторной, переслащённой. Сань Лан ставил её в рисоварку с отложенным стартом с вечера, а Се Лянь, смирившись, что его опять не услышат, хотел сделать больше под вкусы Хуа Чэна.       Но в итоге перебарщивал и всё портил.       Не такие рассветы в компании Сань Лана он любил всей душой. Да и сладость не та.       А ведь прошло всего лишь две недели… Или три, четыре, даже пять? Се Лянь стал терять счёт, периодически путаться в числах. Но всё равно та вылазка в бар казалась чем-то невозможно далёким, как и несколько месяцев со второй половины лета на медицинских курсах.       Слишком необременённым, когда легче дышалось, было больше времени (да и пространства под мелко сокращающейся диафрагмой, не стеснённой постоянными колющими взрывами вины под рёбрами) на вдохи полной грудью, а не по квадрату, как учили уже на других подготовительных курсах. Да и сам воздух казался красочнее и насыщеннее.       И даже теперь, когда он вспоминал о том вечере, у Се Ляня слегка кружилась голова, как от гипервентиляции лёгких.       Что совсем не похоже на чувство, будто простые лезвия в бумажных упаковках, которые выдавали стабильным пациентам, чтобы те сами привели свои головы в порядок под присмотром медсестёр, застряли у него поперёк горла.       Не двигайся, Се Лянь, одно движение — и будет хуже. Тебе кажется, что будет легче, на деле же сглотнёшь, и тогда…       «Нет, они не отдалились или остыли на фоне очевидного нелёгкого этапа, что точно бывает с другими парами» — вечно напоминал себе Се Лянь, зная, что со временем всё обязательно образуется. Шуточки и соревнования в выдумке с кольцами просто неуместны. Наверное. Зная, да, просто вечное напряжение дало метастазы.       Всё более прозаично, да, Хуа Чэн это тоже понимает.       Понимал в редкие дни без переваренной рисовой каши, когда Се Лянь, стоя в дверях и облокачиваясь на косяк перед ранним уходом, набирался сил, засматриваясь на мужа. Спящего уже не так крепко, нахмуренно и озадаченно ощупывавшего остывшее место под боком.       Понимал и в дни, когда Сань Лан просыпался, успевая только проводить, и пытался быть дерзким и смешным, бормоча: «И куда ты такой красивый и сексуальный собрался?», пока Се Лянь безуспешно воевал в попытках освежить немытые волосы в пучке.       Понимал, и когда Се Лянь слишком явно не хотел слышать будильник, прячась в футболке или торсе напротив, закрывая уши ладонями. И когда гэгэ шептал сам себе: «Я должен со всем справиться», а Хуа Чэн, целуя в макушку и забывая не произносить вслух, безысходно выдыхал: «Зачем только тебе всё выносить».       Понимал, и когда подбирал и выискивал слова о напарнике, о ком-то, кто кроме него ещё может помочь, что Му Цин имеет опыт с подобным, что тот был бы совсем не против разбить некоторые часы, не накладывающиеся на… понимал, ритмично постукивая по рулю и подглядывая в зеркало заднего вида за гэгэ, растерявшим всякое желание вообще разговаривать и издавать звуки, держать маску и уткнувшимся виском во всегда прохладное стекло. С Сань Ланом можно не притворяться.       Вань Цо не любила Хуа Чэна, он ей не нравился — «Человек не нашего круга, А-Лянь, будь осторожен». Чужая нелюбовь ко всему «нетрадиционному» знакома Се Ляню ещё с детства и перекрещенных за спиной пальцев. Но всё-таки, что отчего-то заботило и злило неслучившимся и каким-то обманом, в её понимании Хуа Чэн — мерзкий и противный гей, из похотливых лап которого Се Ляня ещё можно вызволить.       Сань Лан понимал, наверное, и когда удерживал себя, не начиная колошматить по рулю, оглушая всю округу, а только утыкался в сложенные на нём руки.       Дела и обязанности, обязанности и дела. Се Лянь вполне осознавал, что делал больше, чем от него требовалось, зря так привязывался к своей подопечной, прекрасно зная, как мучительно потом будет расставаться; был уверен, что он мог в любой момент уйти, и никто бы его за это не осудил, да и не принудил; чувствовал, что ему совсем не обязательно было рушить все границы и всегда вестись на уговоры Вань Цо. И, например, чёрт побери, до ночи играть в карты за вымученно правильными диалогами. Для «поднятия общего духа», как она выражалась.       Какой только дух в дорогой одноместной палате, которую сам же и оплатил. Он умеет делать только глупости.       Тонкий, впившийся под кожу и провонявший одежду запах неудачника без образования и карьерных планов — только таким рядом с ней Се Лянь себя и ощущал. Хотя мог бы чувствовать и вину, за то, что жив, что лёгкие полностью раскрываются, а кровь циркулирует. Легко отделался.       Всё последнее время Се Ляня подобно сражению.       Он сражался, когда ложился спать значительно раньше Сань Лана, не имея достаточной возможности наобниматься, достаточно поговорить о милых бессмыслицах на ночь, достаточно узнать, как у Сань Лана дела на работе, и достаточно пожелать ему удачи завтра.       Ему никогда не будет достаточно, никогда не получится наслушаться, как Сань Лан, когда возится и укладывается, бухтит и наигранно пародирует интонации сварливой бариста или старшей медсестры: «Бла-бла-бла, я грымза и клуша, поэтому бла-бла-бла, буду тупо завидовать и злиться на Се Ляня, пока он наконец не скажет волшебные слова: “Эй, дура, ты знаешь, кто я и мой муж”, бла-бла-бла». Как всё напряжение спадало от этого. Когда притворством было только наигранное недовольство невоспитанностью мужа, а не всё остальное.       Сражался, когда с утра всё-таки разлеплял глаза в тесных объятиях и по ощущениям вместе с Сань Ланом и его настойчивыми, знающими как лучше руками, тихо и аккуратно отлеплял от себя и кусок собственной плоти. Или ему хотелось, чтобы это не было фантомным ощущением, чтобы он мог раздвоиться и оставить больший кусок с мужем.       Или ему не хотелось крутиться, шептать: «Тихо-тихо, поспи ещё», а хотелось закричать во всё горло. Осипнуть от того, насколько он никуда не хочет, не хочет вставать, не хочет просыпаться, не хочет идти туда. Сорвать голос, вопя, что ему хватило чувства больничной беспомощности ещё с папой и его последними нравоучительными попытками «слепить из сынка-сосунка человека». Что у него и в этот раз ничего не получится, да и из него ничего не получится!       Сражался, в пик запары не доставая телефон, не выхватывая из рук случайных людей в коридорах их мобильники, чтобы набрать номер Сань Лана, который он знает наизусть, и не прореветь: «Пожалуйста, забери меня. Сань Лан, пожалуйста. Пожалуйста, давай уедем, я так больше не могу, я так больше, я, пожалуйста, Сань Лан, пожалуйста».       Он сражался с подрагивающими руками, когда ему нужно было зачитать Вань Цо свежие анализы, до которых ей, впрочем, не было никакого дела.       Сражался, пытаясь удержать ровное и доброжелательное выражение лица, когда она сказала, что ей хотелось бы сходить на выступление старомодного комика из новогодних гала-концертов в выходные, но раз билеты раскуплены, она никогда больше с ним не встретится.       И сражался с собственной совестью, когда подбирал аккуратные слова для мужа, рассказывая, как он обязан провести их выходной в поездках по перекупам и попытках договориться с идиотским комиком, чтобы их пустили к нему в гримёрку.       Се Ляню даже никогда не нравились его выступления, ему не хотелось улыбаться ему и выдавливать из себя правильно звучащий богатый смех «за компанию». В какой-то степени ему даже не хотелось видеть осчастливленное и наконец слегка румяное лицо Вань Цо, потому что он прекрасно, чёрт возьми, знал и отдавал отчёт, что это не то лицо, которое ему нужно было видеть улыбающимся за все его старания. Ни сейчас, ни когда-то давно.       Ему не хотелось быть в курсе, как обязательно навыдумывавший планов, только-только собиравшийся его осыпать идеями, обделённый любовным вниманием Хуа Чэн, не подаёт вида, что расстроен. Сань Лан будто набирал побольше воздуха в рот, стиснутый предвкушающей улыбкой, надувался, чтобы потом маленькими выдохами… сдуться. Не как большой воздушный шарик, идущий за компанию со сладкой ватой, радостью и детским счастьем, а как… тоже жутко уставший от всего человек.       Се Ляню не хотелось знать, как он самолично заставляет давиться не случившимся. И правильными, ужасно и невозможно правильными словами: «Ничего страшного, гэгэ, я понимаю, у нас будет ещё следующий и все остальные разы».       Следующий раз. Се Лянь не любит следующие разы.       Он уже лажал перед ним. Он уже так глупо его оставлял. Он не может…       Чёрт возьми, он хотел провести те выходные с мужем! Никуда не выходить! Полдня лежать с ним под одним одеялом лицом к лицу и не иметь дела важнее, чем пересчитывать ресницы! Ещё раз выяснить, сколько понадобится комплиментов, чтобы щёки Хуа Чэна порозовели! Хотел возиться, драться подушками, стукаться коленями, ничего больше не делать и не думать ни о каких «разах»!       Нет, ну вечером, как они належатся, можно и куда-то выйти! В кино! Погулять! Купить продуктов, да что угодно!       Да что, чёрт возьми, угодно! Может быть, он хотел назло своей гомофобной «работодательнице» все выходные безвылазно грязно трахаться.       Хотел не мочь ничего сказать, не потому что у него нет сил, нет слов, нет объяснений, нет правильных реакций, нет решений, нет не разрушительных эмоций, нет выхода. Не быть самому выбитым, не иметь выбитого, как из-под ног табуретка, воздуха в груди. Не мочь ничего сказать, потому что вся глотка заполнена под завязку слюнями, закатившимися другими слезами, спермой, смазкой и…       Ужасно пошло трахаться, чтобы потом раздражать всех до середины недели неспадающей сытой пришиблённой улыбкой или прихрамыванием. Кричать и срывать голос. Видеть другие слёзы и скулёж. Пропахнуть не бинтами и стерильным ничем, а сексом. Да, трахаться. Со своим мужем. Мужчиной. Человеком, у которого тоже есть пенис. Прекрасный, красивый, крепкий и толстый, чуть изогнутый у основания…       Кхм.       Ни один узор соуса на рисе в контейнере не был в форме кольца.       Се Ляню хотелось пожить своей жизнью, а не таскаться по малейшей прихоти, потому что… потому что…       Но, конечно, он таскался. Он продолжал работать, заводить будильники на беспросветную рань, удивляя даже настройки телефона.       К сожалению, только в мыльных фильмах о войне — которые так часто заставляли смотреть за компанию папа и Вань Цо, потому что это настоящее искусство — время посередине сражений останавливается, чтобы главные герои могли поговорить о чувствах, нежности и любви.       В реальности же…       На последней, присланной вчера открытке в напоминание пообедать, лисёнок, виляя хвостом, держал в лапках баоцзы, от которой шёл пар. Не румяную булочку из красной фасоли в форме… Тогда…       Нет. Какая глупость! Сань Лан не стал бы остыв… наказывать так! Ничего это не значит! Нет-нет-нет и ещё раз нет! В реальности у Се Ляня есть сегодня и завтра — прекрасные дни, в которые он выбил себе полные выходные с отключённым звуком на телефоне и без цитатных песен, необоснованной тоски по Мао Цзэдуну и фраз «раньше было лучше».       Потому что его «лучше» именно здесь и сейчас. В выходных с мужем по случаю их важной даты.       И ещё целая жизнь впереди! Тоже вместе с мужем! Он просто… Сань Лан слишком умный и слишком много слов ему открыл, поэтому-то Се Лянь и так взвинчен.       А ещё он явно отоспался, вот и лезет всякая чушь в не уставшую голову! Она и болит-то слегка, только потому что у него есть время. С Сань Ланом слишком спокойно, от того и взволнованное, но постоянно отодвигаемое на вторые планы с ним цветёт и пахнет всякой навязчивой ерундой, съеденной до крови кутикулой и закусанными запястьями.       Потому что с Хуа Чэном что-то внутри проникновенно твердит: «Тише-тише, теперь можно подумать и о себе», когда столь долгое время мысли и действия заполняли другие.       И совсем не вина Сань Лана, что Се Лянь так легко сдаётся мареву этого шелковистого голоса. Но и хороших мыслей о себе у него убавлялось с каждым рабочим днём.       Дата. И подарок Сань Лану.       Нужно подарить быстрее. Самому сказать, как Хуа Чэн важен. Отблагодарить. Метафорически поцеловать в лоб, подрасти и стать выше всех невзгод. Или хотя бы встать на цыпочки.       Хотя бы чуточку, хотя бы сегодня быть правильным с ним, а не так нагло пользоваться добротой и любовью.       Быть не тем человеком, который еле-еле подстраивает свои дела под мужа и просит под них разрешения. А тем неотягощённым собой, что так запросто мог уйти раньше, чтобы в важную дату арендовать байк, украсить его свадебными ленточками и дурацкими пищащими темноволосыми пупсами на руле и, заехав к архитектурному бюро к концу рабочего дня, протянуть Сань Лану тоже самый дурацкий, какой только смог найти, белый шлем с ресничками со словами: «Малыш, прокатишься со мной до “долго и счастливо”?»       Обменяться фенечками, напомнить, что они уже прошли возраст «дружеского» брака, приготовить торт с таким количеством свечек, сколько длятся их отношения, а ещё, ещё, ещё…       Самому дать Сань Лану хорошее, правильное, идеальное. А не только брать-брать-брать, как бездонная яма, выплёскивающая при этом свои же силы непонятно во что.       Правда подарок вышел с послевкусием. Но всё же это… набор для ковровой вышивки.       Се Лянь даже не придумал, как это вообще связано со свадьбой. Но…       Но чем не качественный досуг? Они соткут его вместе, будут шутить и болтать обо всём и ни о чём, возможно, направлять друг друга, обхватывая ладони, или награждать поцелуями или скормленными с рук мармеладками за ровный (и не очень) ряд стежков по очереди. Конечно, Се Лянь уверен, что муж и с обузданием игл и швейных пистолетов справится лучше и никакая помощь ему не потребуется.       И всё же.       Этого будет достаточно? Что будет считаться «достаточным», когда это Хуа Чэн?       Но хотя бы потом по старой привычке Сань Лану будет теплее сидеть на полу после работы, занимая себя чем-то до момента, как надо ехать за гэгэ.       Ещё немного повозившись, Се Лянь стал лениво подниматься. Но только-только он упёрся на локти и оторвал затылок от подушки, тут же рухнул обратно, придавленный весом вообще-то взрослого и умеющего быть крайне убедительным мужчины. — Сань Лан? — как же хрипло, глухо и совсем не любовно амбициозно это звучало. Но он не был услышан из-за более привлекательной для Хуа Чэна возни, которая пригвоздила гэгэ к месту. — Ну Сань Ла-а-ан…       Желание «побыть вместе» внезапно исполнилось в чём-то слишком буквальном, потому что он не мог пошевелиться, обездвиженный крепко обнимающим ногами и руками мужем.       Если они не срастутся сейчас, наверное, тогда подобное физически невозможно. — Мне нравится, что первое, о чём ты думаешь, как просыпаешься, это я, — совсем не сонно промурчал на ухо Хуа Чэн, потираясь щекой о щёку, тоже желая с ней слипнуться. От этого действия они оба слышали, как безмятежно пульсировало сердце гэгэ в сжатом ухе. Как море, океан или отпуск, который отодвинулся на неопределённое время. — Ещё хочу, чтобы ты хорошо высыпался и вообще-вообще всегда был в поле зрения.       «А ещё я хочу, чтобы от тебя не пахло антисептиком и марлей», — но этого он не сказал, зарываясь в запутавшийся кокон почти распустившегося низкого хвоста и стараясь надышаться родным запахом.       Это благостно до щекотки и фантомно чешущегося носа. Правильно, что он не состриг волосы ни за компанию, ни для соответствия «нормальным мужчинам».       Се Лянь слегка опешил, но скорее… потому что отвык от ничем не стеснённых, неконтролируемых приливов нежности, нежели от неудобства. Ему просто было уже привычнее суетиться и тянуться за телефоном в судорожных попытках проверить, какой сейчас час, чем просто… спокойно существовать. Он предпринял ещё пару попыток выбраться, что обернулись лишь непреднамеренными потираниями и более настойчивым удержанием на месте.       Хорошо, ему нравится, на самом деле нравится, и по этому он тоже скучал и тоже бы хотел «вообще-вообще» не расставаться.       Честно сказать, очень-преочень-преочень скучал. Его как будто макнули в сахарный сироп и заглазировали привязанностью, в которых хотелось залипнуть навечно, даже если бы это означало больше не шевелиться.       Но подарок сам себя не подарит. Поэтому Се Лянь, не желая оставаться в моральном плане неблагодарной коротышкой с необлюбованным мужем и откашливая хрипоту, попробовал иначе: — Конечно, Чэн-Чэн. О чём мне ещё думать, как не о самом важном и единственном плане на день. — За что сначала он получил довольное урчание и погружённый в спутанные мягкие пряди поцелуй в висок. Но далее, словно до Хуа Чэна с опозданием дошёл смысл сказанного всего лишь «на день», тот раскрыл рот, прислоняясь зубами и намереваясь резко прикусить. Се Лянь аж вздрогнул от неожиданного жара, влажности и серьёзности предстоящей угрозы. — Хотя нет, погоди-погоди, я придумаю получше. Хм-м… — Без обещанного укуса маленькие ленивые поцелуи спустились со скул к линии подбородка. Они такие порхающие, что едва ли сочетались с силой хватки, оставляющей ноги сомкнутыми, а руки вдоль корпуса. — Удивительно, что я вообще могу связно разговаривать, да и думать рядом с тобой.       Правда ему чуть ли не насильно, перемалывая желание отстроиться заново в местах всех прикосновений (видимо, начиная с ушей), приходилось думать о дурацкой коробке с холстом для ковровых ниток. Который он кое-как спрятал в кладовке в не слишком длительный перерыв, несмотря на увещевательные просьбы Хуа Чэна не пропускать обед.       Но этот такой минимум. Хотя почему-то замеченный и отмеченный хихикающей, принявшей курьера медсестрой, как «повезло же твоей благоверной, что ты так легко уламываешься на дуристику» и совершенно непонятное «всем бы таких».       Знала бы она, что с Се Лянем и его будто вытащенными, подлатанными, дотошно почищенными от настоящей «дуристики» и вставленными на правильные места органами делает одно лишь присутствие мужа. И уж тем более тем, насколько много тот ему даёт просто… собой. Своим в буквальном смысле согревающим и под рёбрами существованием, а не, как не унимались те же въедливые медсёстры, общим банковским счётом с двумя карточками.       Сань Лан — это много, хотя его никогда не достаточно. Много, особенно в сравнении с самим Се Лянем, куда уж более подходящим на роль никудышного партнёра.       Хуа Чэн не замедлил с ответом, потираясь носом и облюбовав участок тонкой кожи под челюстью, в которую и пробурчал: — Недурно, гэгэ. — С такого ракурса Се Лянь видел только его спутанный, лохматый и кривой пучок, впрочем, кажущийся такой же частью собственного тела. — Но всё же я бы хотел слышать твой голос, чтобы, даже окончательно ослепнув и потеряв все ориентиры, я смог бы идти не только к теплу, но и на ангельский звук.       Это действительно мило, у Се Ляня никогда не получится быть настолько сентиментально метафоричным. — Ва-а-у... Стой, я ещё подумаю. — Хуа Чэн усмехнулся, опустившись тихими причмокиваниями вдоль шеи, слегка подпинывая лбом и носом подбородок, чтобы Се Лянь запрокинул голову. Задумавшись и разомлев, он поддался. Горло тоже нуждалось в реконструкции заботой и приоритетностью, настолько, что кажущаяся проявленной без поцелуев серость и безликость отходили на второй план. — Знаешь, иногда мне кажется, что в языках очень много мишуры и ненужных слов. Согласись, было бы куда лучше, если останется только «Сань Лан». Потому что это всё, что мне нужно.       Ах, так было бы действительно лучше.       До мурашек выдохнув на влажный след ближе к ключицам, муж остановился и приподнялся, вперив вопросительный взгляд и подняв бровь. Правда на скулах образовался чудный след румянца.       Три комплимента или знака внимания. Сейчас ему понадобилось только три. А то и ещё меньше. — Мне нравится. — Всё ещё не отпуская, Хуа Чэн переместил руки так, чтобы зафиксировать локтями плечи, и снова наклонился к слишком обездоленным и одиноким, по его мнению, щекам, придерживая голову и потираясь большими пальцами. — Тогда ты бы говорил только: «Сань Лан, Сань Лан, Сань Лан!»       Интонация, пусть и не подкреплённая трущимся давлением на пах, не оставляла вариантов трактовок. И это… хорошо! Но попозже, пожалуйста, чуть-чуть попозже, как Се Лянь разберётся с подарком!       Поцелуи так и сыпались по лицу, избегая главного и давая гэгэ возможность потянуться или, например, буркнуть, что можно переходить уже к десерту; сделать шаг и самому перевести милования в нужное русло. Он покрутил головой, и Хуа Чэн прекрасно понял намёк, сползая, уютно устраиваясь на груди и щекоча шею высоко забранными волосами. Всё так же глубоко вдыхая, полной, продавливающей Се Ляня грудью.       Но он всё ещё держал, снедаемый и заражающий желанием ничегошеньки не делать.       Вот бы срастись прямо сейчас. Тогда можно было бы — возможно, малодушно — не появляться в больнице и вежливо не смеяться над шутками, которые пусть Се Лянь и понимал, но устарели лет на двадцать. — Кхм, — кашлянул Се Лянь, чтобы поставить точку в неразумных и не ведущих никуда размышлениях и отогнать постоянно лезущие и мешающие картинки склеенных перепонок пальцев. — Сань Лан, а который час?       Довольно трудно было двигать головой и шеей, но всё-таки Се Ляню кое-как удалось извернуться и приподняться, чтобы, некрасиво согнувшись до бессчётного количества складок подбородка, поцеловать макушку хоть куда-то.       Ластящегося Сань Лана, всё ещё поглаживающего из неудобного положения рук щёки и виски, то и дело на пальцах закручивая пушок на них, это нисколько не беспокоило. Как и не беспокоило, что свет за окном совсем не походил на утренний. — М-м, где-то четыре? Около того. — Сколько?! — Се Лянь подорвался, но очередная попытка выбраться, потряхивая конечностями, обернулась очередным провалом. На что Хуа Чэн издал совершенно жуткий звук победного, искривленного слоями ткани хихиканья. — Ну Сань Ла-а-ан отпусти, ты меня так задушишь.       Не самый плохой вариант из всех, что лишали воздуха. Наверное, всё-таки лучший. Но, боги, сколько же он проспал, сколько же драгоценного времени так нелепо спустил в ничто. — От любви любимого мужа ещё никто не умирал. — Едва начав, Сань Лан внезапно перестал возиться, будто сказал что-то не то. Даже несколько понуро он поднял голову, уперев подбородок в грудь и заломив брови домиком, и искренне виновато буркнул: — Прости… — Но это не значит, что я хотел бы быть первым! — Не придав значения переменившемуся настроению и кое-как освободив кисти, Се Лянь попробовал переменить тактику и, дотягиваясь лишь до немного оголившихся боков, принялся нежно водить по ним подушечками пальцев. Хуа Чэн на это только поджал губы, всеми силами стараясь не извиваться. — Эй, не отпустишь, чтобы и я тебя обнял? — Хм, идея хорошая. И даже собла-блазнительная, — всё-таки дрыгнувшись, ответил Хуа Чэн и, чтобы совладать с вырывающимися из-за щекотки писклявыми нотками, в отместку прикусил ключицу и переплёл их пальцы, фиксируя и упираясь всем весом, когда оторвал корпус и навис. — Но риски слишком велики. Сегодня наконец гэгэ целиком мой. А это просто чудо, которое надо беречь. Быть на страже, понимаешь.       Это сплетение рук — не что-то особенное и скорее… нет, всё-таки не такое же, как в тех же медицинских драмах и наконец полученном разрешении не только услышать в чужом рассказе и анамнезе, но и увидеть «как он». Но изголодавшееся что-то в Се Ляне всё равно ёкнуло, отзываясь на простую близость.       Сань Лан говорил глупости так серьёзно и основательно, что ему ещё больше хотелось подыграть. Нет, скорее отпустить всё, принимая и давая раскрыться роли только залюбленных и вечно стукающихся коленей и задирающейся домашней одежды, прижатого сердцебиения, роли пространства между выставленными и сцепленными с его, Се Ляня, ладонями, пространства между повисших и выбившихся из пучка волнистых прядей, даже завитками направленных к нему.       Поэтому Се Лянь слегка повернул голову к плечу, прищуриваясь. — Неужели девятое?       Хотя в каком-то смысле он правда просто напрашивался на комплименты. Возможно, это тоже малодушие в сравнении с собственной недостаточностью… Но пока Сань Лан недвусмысленно склонялся к лицу, подтягивая и протаскивая своё туловище выше. И, предвкушая со всей медлительностью, что в этот раз у них была, ласково и широко улыбался.       До ямочек. Кто ещё вообще в курсе, что у Хуа Чэна есть ямочки. В которые Се Лянь, если бы позволяла ситуация и их положение, обязательно бы тыкнул, убеждаясь, что не почудились, что и они не растворились вместе с тату-пигментом, убеждаясь, что его кончики пальцев всё ещё попадают в них как влитые, что всё это реально, и что ему ещё можно сказать и увидеть что-то хорошее… — Все ошибаются, чудо только одно, и это… нет ты! — Нет ты! — По хитрому выражению чуть уменьшенной, явно закушенной щеки Се Лянь сразу понял, к чему всё клонило. Пусть они и сказали это практически одновременно, Сань Лан просто прочитал его как открытую книгу. Или скорее как их свидетельство о браке, хранящее примерно столько же информации, что и Се Лянь сейчас. — Вот же упрямый, как… как… — У него никогда и не получится продолжить как-то грубо, даже если это детсадовские обвинения и дразнилки. — …барашек!       На что Хуа Чэн, задрав подбородок, тряхнул головой. Отчего и так отлёженная и хрупкая причёска вконец разболталась, превращая мужа во что-то ещё более… плюшевое и мягкое. — Хм-м. Гэгэ прав. Я белый. Пушистый. Как барашек… — Вместе с каждой частью фразы его губы приземлялись на новый, ещё даже не остывший участок кожи. — …и, как барашек, млею-блею от гэгэ.       Губы испещряли всё лицо, отогревая и потихоньку возвращая здоровый румянец и блеск. Ещё пару минут назад они отказались от этого, и что теперь?       А теперь поцелуи сыпались и на более синеватые, к сожалению, не прошедшие всего за один долгий сон круги под глазами с выразительными тенями слёзных борозд. На невыветрившийся, протяжённый залом от подушки на щеке, вместе с выдохнувшимися лучиками во внешних уголках глаз, образующий замысловатую паутину красноватых полос. В более явную, но потерявшую от милований большую часть остаточной хмурости и растерянности складку между бровей. На не до конца затянувшуюся глубокую, но не длинную царапину от бритвы в месте над линией челюсти, где был рыхлый, не впечатляющий для его лет, очаг редкой растительности, впрочем, ещё и больше порицаемый, как нежелательный и ему не подходящий, «работодательницей».       Может быть, из него бы вышло что-то более толковое при должном уходе и терпении.       Всё ещё частично обездвиженный, Се Лянь чувствовал себя… нет, не как любимая игрушка, которую укладывают с собой на ночь, желают добрых снов, доброго утра и перед которой искренне извиняются, если к пробуждению она оказалась на полу. А скорее как… бездыханное от усталости тело или полежавшая освежёванная противной рутиной туша с прилипшим к побелевшему лбу листочком заявления о зачислении в волонтёрский штат больницы… в которую каждым поцелуем возвращалась душа. Или в которую наконец мог вернуться добрый призрак этой души.       Забавно, как Хуа Чэн всегда чувствует, когда можно урвать себе внимания. Хотя в такие моменты не то чтобы Се Лянь был бы против, если бы тот чаще его… бескомпромиссно требовал? Или попросту забирал, например, разбудив пораньше.       Сильно пораньше. — Млеешь-блеешь. — Лишённый возможности укоризненно на него зыркнуть, всё же довольно посмеиваясь, Се Лянь быстро заморгал, надеясь, что хоть шорохом ресниц дотянется и отрезвит. Пусть потребности не было в этом никакой, просто снова забавно ему противостоять, распыляя на всё новые категоричные нежности.       И, не имея шанса ответить, немного завидно. — Ага, всё так. Млею и блею, — проворковал Хуа Чэн, потираясь щеками о щёки. — А ещё, может быть, чуть-чуть из вредности бодаюсь. — Его «вредность» правда заключалась в лёгком стуке, даже скорее просто столкновении лбов и носов. — Барашки вообще кусаются? Ничего, я буду особенным барашком.       Конечно же, почти перешедший границу игривости укус пришёлся на кончик носа. Се Лянь наигранно взвизгнул: — Ай! Сань Лан, ты совсем… не ручной барашек! И мне вообще-то больно. — А я вообще-то не ребёнок, чтобы вестись на такие простые уловки, — парировал Сань Лан, но всё же извиняясь новой порцией поцелуев по всему небольшому периметру, где только что были зубы.       Какой же он…       И Се Лянь, отчётливо чувствуя его широкую, совсем не раскаивающуюся и неубеждённую ухмылку, фыркнул: — Ты правда невыносимая вредина.       Что совсем и точно-преточно не противоречило тому, как Се Лянь повернул голову, то ли нарочно дуясь, то ли подставляя другую щёку под вредные губы.       Всё-таки «вредные» всегда оказывались роднее и ближе, чем всё «вредоносное».       Так или иначе Хуа Чэн вернул его голову в прежнее положение лёгким пинком носа. — Весь я и остальные мои достоинства к вашим услугам, дорогой муж. — И он же сползал по крыльям носа и невидимой, но фантомно ощущающейся запавшей носогубной складке, чтобы переместиться к уголкам губ, а потом и ближе к их центру…       «Дорогой муж»… Они ведь не очень часто называют друг друга именно так. Это не то же самое, как полные имена или любая ласковая вариация. Скорее что-то сакральное, тихое и удивительное, с небольшим оттенком облегчённо-восторженного выдоха. Скромно торжествующее «у нас и правда получилось» и глуповато-протяжное «вау».       Это словечко для момента, когда, гордясь и заново влюбляясь, засматриваешься со стороны, как другой пританцовывает во время уборки и, увлёкшись, использует первый попавшийся предмет, как микрофон. Конечно, громче фоновой музыки и не попадая в ноты. А тебе лишь и остаётся, подперев наклонённую и мечтательную голову, наблюдать, чтобы не спугнуть момент.       И это словечко для момента, когда, конечно, подадут знак, что тебя видели с самого начала и протянутой рукой и энергичными упрашивающими кивками попросят присоединиться.       Это что-то идеальное в своей сути. А от идеальности вообще всего отчётливее пробивалась идеальность такого уютного, домашнего Хуа Чэна. И от этого хотелось и самому быть тоньше, ближе, яснее, звонче… Чем он совсем не явля… Се Лянь уже почти чувствовал губы на своих, как…       Но вместе с ними он чувствовал свежее дыхание и зубную пасту, так контрастирующие с ним, с его, совсем не…       Он совершенно ужасен. Он проспал весь день, вместо того, чтобы быть с Хуа Чэном.       И Се Лянь видел ямочки. Он обратил на них внимание. На то, что должно быть всегда и рядом, не обращают внимания. Это приятная, милая, чарующая данность, а не открытие.       Когда до этого Сань Лан улыбался? Что Се Лянь для этого сделал? — Стой! Я ещё не чистил зубы, погоди! Я так не могу! — Секунду назад среагировавший, отодвинувшийся и застывший Хуа Чэн выразительно поднял бровь, безмолвно спрашивая, с каких пор это хоть кого-то из них стало смущать. Под проницательными взглядом и замершим беззвучным ртом Се Ляню оставалось только скосить глаза и виновато пробурчать, пряча голову в плечи: — Просто, знаешь… Сейчас очень хорошо, так хорошо и тихо, и я тебя так люблю, поэтому не хочу… — Даже в его голове это звучало глупо и жалко. — …портить момент… тухлыми яйцами и рыбой.       Кроме того, что он ужасен, он ещё и дурак.       Что он сделал, чтобы не портить момент? Что он сделал, чтобы соответствовать моментам? А соответствовать Сань Лану?       От Хуа Чэна всегда можно было ожидать многого. Он мог вести себя, как дерзкое олицетворение фразы «ещё как посмею», мог превратить эту сценку в ребячливые «чмоки» назло каждому «бу-бу-бу», как сам же и выражался. Мог бы, в конце концов, озвучить, какая это мелочь, или постараться переубедить.       Но вместо всего этого озадаченность на его лице лишь усилилась, засев какой-то странной невысказанной тенью. К тому же он уже больно сжимал ладони, но Се Лянь и не пикнул.       Будто он видел гэгэ насквозь, даже то, о чём Се Лянь и сам не догадывался. Точь-в-точь как и когда задавал вопрос «Что тебя волнует?» ещё до того, как гэгэ понимал, что его что-то тревожит.       Ну или как выдёргивал изо рта запястье, когда Се Лянь уже и не знал, к чему в себе придраться, чтобы выплеснуть внутреннее напряжение.       И… Сань Лан как всегда всё видел, но… не очень-то хотел обнаруживать то, что обнаруживал.       Но почему это опять такой момент! У них выходные и… о, боги, подарок! Дурак-дурак-дурак!       Собрав все силы и воспользовавшись секундой потери контроля Хуа Чэна, Се Лянь рванул вверх и всё-таки перевернул их, устроившись и усевшись сверху. Теперь уже сам обездвиженный и утонувший в ворохе перекрученных одеял муж, быстро придя в себя и сменив угрюмое выражение на более подходящий клыкастый смешок, присвистнул: — Ух, гэгэ передумал? Сначала нечищенные зубы, а теперь такое стремительное развитие событий. — Его руки, видимо, куда более пронырливые, чем у Се Ляня, без каких-либо сложностей выпутались из некрепкой хватки, оказавшись на бёдрах, и начали мелодично по ним постукивать. — Теперь я не только барашек, но и лошадка?       В подтверждение Сань Лан со звуком, похожим на «пф-ф» и «пр-ру», резко дёрнул бёдрами вверх так, что Се Лянь подпрыгнул на нём. И приземлился весьма… живописно, кое-как закружившейся головой поймав равновесие и уперевшись ладонями в грудь, не нарочно стискивая её.       За что его ждало самое невинное моргание, подкреплённое согнутыми ногами для лучшего «сцепления».       Пару секунд у Се Ляня была отличная возможность без лишних усилий слезть и воплотить все свои планы. — Это… это не то! — вместо того переполошился он, как ошпаренный одёргивая руки и складывая их на груди. — И вообще, ты вообще… Ты сам виноват! — Признаюсь, сдаюсь, согрешил, виновен, — только и отреагировал Сань Лан на возмущенное жужжание и одумавшиеся, но неуспешные попытки слезть, — и готов принять любое наказание. Даже… — Хуа Чэн продвинул руки выше и завёл их за спину, успокаивающе поглаживая и настырно укладывая на себя. Теперь прижатый грудью Се Лянь тщетно брыкался, запрокидывая голову, чтобы хоть как-то отодвинуться и не давать вдыхать то, что «портит момент». Впрочем, мужу, как-то умудрившемуся вывернуть ноги, чтобы оплести и зафиксировать гэгэ между ними, удалось прижать ещё сильнее. Он провёл раскрытыми, после продолжительной паузы в несколько недель кажущимися огромными ладонями ниже, останавливаясь на ягодицах тихим приминающим хлопком, и прислонился губами к уху. — … высшую меру. Вот раньше я до этого не дотягивался. А ведь десятое чудо света, не меньше.       Если Се Ляня будут и дальше так нагло лапать, до подарка сегодня вообще и не дойдет дело! Он ведь не железный, а скорее очень… взволнованный!       Пусть и дурак! И вообще! И много чего ещё, но он не настолько груб, чтобы лишать минимума из ковровых ниток! — Сань Лан! Ты… ты… голодный! Я… я… я хочу есть! — всеми силами он ухватился за эту мысль, как за спасительную. — Завтрак! Нам нужно поесть!       Хуа Чэна это ничуточки не волновало, пока у него, применившего тактику наступления и обнимающего до звучного хруста позвоночника, есть возможность пройтись губами ниже и присосаться к вздувшейся венке, к изгибу плеча и шеи…       Так что Се Лянь совсем не виноват, что пришлось резко и влажно дунуть ему в ухо, чтобы подловить момент растерянности оглушённого собственным неприятным кряхтящим звуком мужа и выпрямиться. — А я уже не гожусь для завтракообеда? — обиженно буркнул Хуа Чэн.       Как же мило и соблазнительно он дул губы, для пущего эффекта качнув головой, чтобы пряди беспорядочно и ещё более жалостливо лежали на лице. Если бы не «самая, по его мнению, драгоценная ноша», Сань Лан бы ещё скрестил руки на груди. Так что Се Ляню стоило всего запаса выдержки, чтобы настаивать на своём. Особенно всё ещё сидя верхом на «лошадке». — Я серьёзно, А-Чэн. Уже сколько, пять? Ни за что не поверю, что ты поел, пока я спал.       А «дорогие мужья», даже когда их распалили, и если хотелось бы побыстрее воплотить план «безвылазно и г-грязно трахаться», перед действом хотя бы убеждаются, что партнёр не потеряет сознание от голодного обморока в процессе.       «Дорогие мужья» вообще много чего делают, что Се Лянь, пусть и не намеренно, игнорировал.       Ох…       Ему стало слегка неуютно, будто торс, на котором он неприкаянно ёрзал, ожидая то ли когда ему поддадутся, то ли не послушают, становился всё меньше и меньше под ним — неправильно повернёшься и снова свалишься.       Неожиданно Хуа Чэн ничего не ответил, не продолжил гнуть свою, впрочем, весьма заманчивую линию. Он словно проглотил что-то слишком большое, как лишний выдох, и аккуратно сел, чуть больше необходимого оставляя и придерживая гэгэ на своих коленях. — Ладно, солнце, просыпайся, — до невозможности мягко сказал Сань Лан, всё-таки нехотя отстраняясь, вставая и целуя гэгэ в лоб. — Я пока поколдую над нашим завтраком. Люблю тебя.       И… Он действительно ушёл. Приготовить поесть, да. Завтрак — важнейший из приёмов пищи, определённо.       Теперь в спальне из вещей, напоминавших о муже, были только брошенный на краю постели телефон, ворох одеял и вытащенный из бардака нижнего ящика тумбочки, подаренный на прошлый день рождения, тетрис.       Насколько же ему было скучно. А ещё Се Лянь со своими детскими отговорками про тухлые яйца.       Но как бы до этого — если бы Се Лянь, непонятно даже для себя зачем, не прервал уют — ни было всё хорошо, в первую же секунду отсутствия мужа буквально перед носом, он подумал… что ни в одной реплике Хуа Чэна не было подтекста или намёка. И что ему до сих пор не сделали предложение.       Он безнадёжен. И, вероятно, заслужил.       Доковыляв до ванной, выкрутив кран и хотя бы на запотевшем зеркале оставив пальцем улыбочку, Се Лянь против воли думал, что ему в последний раз говорил отец. Не то чтобы редкое явление в последнее время.       «Жизнь — это череда выборов и нош ответственности за свои выборы», — прокручивалось в голове попеременно то мужским, то женским хриплым, со следами многолетнего курения, голосом, пока он водил зубной щёткой во рту, до неприятной рези царапая щетиной дёсны. — «Будь мужественен, чтобы принять, что какие-то выборы тебе неподвластны, а какая-то ответственность — тяжелее твоих плеч».       Очень мудро и проникновенно, так определённо мог сказать Мао Цзэдун. И крайне неутешительно, потому что Се Лянь раз за разом, упрямо предпочитая извилистый и «свой уникальный» путь, в конце концов окажется под грудой такой величины, что обычная ответственность покажется детской наивной сказочкой.       Под этой грудой же не будет Сань Лана?       Он не выбрал просто смириться, поэтому загонял себя в угол и шипя — потому что больно — натирал запястья мазью от ожогов. Он не выбрал не потакать своему крохотному желанию быть полезным, заслуживающим и соответствующим возложенной «почести», поэтому не мог выйти из дома налегке, не прихватив с собой подаренные, слишком массивные для постоянной носки, печати с выгравированными подписями. Он не выбрал не спасать того, кого не спасти… Он не выбрал…       Се Лянь обманывал себя столько времени. Но что-то внутри в один день перевернулось, и в глубине души он уже знал, что на самом деле не выбрал жить дальше. Не выбрал в полной мере. Поэтому Се Лянь ответственен за то, что кольцо объятий, кольцо любимых рук, в котором он оказался с утра, было изголодавшимся, а не помолвочным.       Огромные весы непонятного правосудия: на одной чаше «Признаюсь, сдаюсь, согрешил, виновен», на другой — непрощённая, отринутая, но незабытая вина. Не иссекающая, а лишь приумножаемая от попыток хоть что-то поправить.       Можно же было просто сказать, что несмотря на разногласия и разницу поколений, им гордились, верили, что он и сам знает, как ему лучше. Тогда, может быть, Се Лянь не оказался бы в такой идиотской ситуации.       Тем не менее он же не мог в ней не оказаться. Потому что это очередной его выбор.       Когда он не знал настоящего значения слова «хорошо», ему было легче принимать за него промедление и ничто.       Наскоро вытираясь полотенцем и стряхивая лишние мысли, он дыхнул в ладонь. На удивление ничем не пахло, и… можно хотя бы попытаться решить, что чем сильнее углубится возможный поцелуй, ничего постороннего Сань Лан не обнаружит.       Сначала на цыпочках и зажмуриваясь он заглянул в кухню. Но что он, собственно, ожидал увидеть, кроме предсказуемой спины Сань Лана? Возившегося с кофемашиной и ни на миллиметр не обернувшегося, чтобы, хотя бы забавляясь, показать язык или потянуть воздух, будто на той стороне веревки гэгэ к нему притянется.       Се Лянь спокойно шагнул вперёд, стараясь придать лицу беспристрастный вид.       На этот раз Сань Лан отреагировал и, развернувшись и безмятежно улыбаясь, пнул задвинутый к столу стул, предлагая гэгэ сесть к своему скромному завтраку из подогретой баоцзы, упаковки которых всегда валялись у них в морозилке для ленивых дней.       Спасибо, что не рисовая каша. — Прости, что пока так скромно. Просто надо готовить с любовью, — воркующе начал Хуа Чэн. Впрочем, не дожидаясь, когда Се Лянь, не додумавшийся что-то сказать в ответ, подаст голос, он выложил оставшиеся карты: — Поэтому я ждал, когда ты проснёшься.       Се Лянь, не сев, как ему предлагали, едва пересилил себя, чтобы тоскливо не ткнуть во… всё-таки чудесно, но не так, как он представлял, пахнущую булочку с фасолью, фунчозой и мясом.       Хотя чего он, пока Сань Лан не смотрит, строит такое кислое лицо? Он что, сам встал пораньше? Приготовил завтрак в постель? Соорудил из европейского хлеба машинку с улыбающимися полосочками сладкого перца пассажирами-сосисками, как в том видео, что ему присылал муж? — Я проснусь, и?.. — И-и? — переспросил Хуа Чэн, ни капли не обиженный непонятым флиртом. — Ты проснулся, а кофе почти готов.       Хуа Чэн продолжил возиться, что-то напевая себе под нос, а Се Лянь и не знал, куда ему можно пристроиться. Он чувствовал себя бельмом на собственном же глазу, портящим такую картину, не подходящим к виду любимого человека, стоящего, как цапля с лохматым гнездом на голове. Будто только наблюдатель, а не участник. Будто ему нельзя даже обнять его со спины, не получив при этом осуждающий взгляд парных сильвашей, сидевших на вытяжке и когда-то прятавших в своих кукольных штанах детские кольца.       Получается… он выписал, лишил себя этого самостоятельно? Из этого.       У «этого» вообще-то есть определения. Из жизни, из необременённого, стойкого и непоколебимого спокойствия, из возможности не подсчитывать в уме количество оставшихся часов без беготни; из — на фоне-то регулярных спешных сборов — не кажущейся вечностью минуты за чисткой зубов по песочному таймеру со смайликом; из любви Хуа Чэна, которая, конечно, безусловно, никогда не являлась наградой за что-либо, но всё-таки…       Если бы у них в доме висели огромные настенные часы, они бы непременно тикали, напоминая о каждой секунде без предложения ещё раз пожениться и отдаваясь у Се Ляня в висках, сильнее обычного. Но их не было, потому что в их нормальной семейной жизни им не нужно было следить за временем.       Наступая себе на горло, но всё же какой-то частью, цепляющейся за всё хорошее, не желающей оставлять весь сегодняшний день и последующий год на самотёк, Се Лянь, будто оттягивая несуществующие рукава до костяшек и прикрывая татуировку, заговорил серьёзным, таящим срывающиеся звуки тоном: — Скажи честно. Ты… — Залезший почти с головой и возившийся с чем-то в холодильнике Сань Лан благодушно и участливо промычал. Оттого следующая фраза едва ли походила на вопрос. — Ты не собирался в этом году делать предложение? Я понимаю, что в последнее время из меня…       «…просто ужасный, катастрофически ужасный муж… и я всё время либо в больнице, либо не в состоянии нормально побыть с тобой… Нет, я тебя не виню, конечно, и всё понимаю. Это я вёл и веду себя совершенно эгоистично, по своей прихоти, из-за своих же загонов и не советуясь с тобой, перевернул всю нашу жизнь вверх дном, но всё-таки… ты… правда не собирался?» — так Се Лянь не продолжил, потому что Хуа Чэн наконец обернулся.       В его руках — два блюдца с трясущимися желейными котами: один белый, другой ярко-розовый. Они не в заводской пластиковой упаковке, потому что у розового вместо рта проделана прорезь, в которую всунуто его помолвочное кольцо.       Се Лянь тут же закрыл лицо ладонями, чтобы не видеть застывшее, осколочное выражение лица Сань Лана, ещё хранившее в себе черты хитрого и трепетного предвкушения, и того, как медленно на нём рассасывались ямочки.       Из-за очередной, на самом деле много о нём говорившей глупости, Се Лянь приходил к простому уравнению: «всё хорошее» равно то, что действительно ценно; «ценное» равно то, за что надо платить; и не имея возможность отплатить, ты этого лишаешься, тебя наказывают, даже если это последнее.       Как бы очевидно ни звучало, их связь — бесценна. А ещё в этом умозаключении Се Лянь как-то не учёл, кто по такой логике его будет наказывать.       Тот, кто твердит ему: «Когда ты делаешь что-то для себя, на самом деле ты делаешь и для меня».       Тот, кто всегда звучит и выглядит так, будто ему и не стоит задавать вопросов, будет ли он выхаживать и кормить с рук, если что-то случится.       Тот, кто, как Сань Лан сам как-то стыдясь рассказывал, в первый день рождения Се Ляня после знакомства плакал, потому что не мог себе позволить в подарок практически ничего.       Он же любит его больше жизни. И Сань Лан не жизнь, чтобы так жестоко с ним обходиться.       Блюдца звякнули о столешницу, и Хуа Чэн, аккуратно отняв руки Се Ляня от лица и не сводя чуть суженного взгляда, потянулся к вытяжке, на которой стоял тот нелепый кактус с саксофоном, а потом — к кухонному ящику со всякой мелочёвкой. Как батарейки поместились в отсек на дне плюшевого горшка, кактус с шелестом ткани приветственно изогнулся туда-сюда. И отреагировал на последующее нажатие кнопки с нотой по-мультяшному изменённым голосом Сань Лана: «Гэгэ, поженимся?»       Мелодичное «туц-туц-туц» и протяжный весёленький игрушечный вой саксофона были слишком оглушительными.       Как же Се Ляню стыдно.       Мысль, что Хуа Чэн его любит, проще, чем факт, что для игрушек на батарейках нужны батарейки. Тем не менее Се Лянь провалился во всём. — Гэгэ, неужели ты думал, что я забыл? Или… гэгэ просто растерянный, пока голодный? — Он пытался перевести всё в шутку, но подвис и остановился из-за того, как побито гэгэ к нему прильнул, не обнимая беспризорно болтающимися руками, но кутаясь от себя и самого Хуа Чэна у него под мышкой. — Ох, боги, Лянь-Лянь, я должен был… правда прости… — Прости меня.       И снова они сказали это практически одновременно. Если вообще промямленный лепет Се Ляня можно считать за слова. Хуа Чэн, как подступая к раненому зверю, взял руки гэгэ в свои и переместил их себе за талию, практически заставляя его скрепить пальцы.       Он попытался и приподнять подбородок, но Се Лянь лишь сильнее зарылся и прижался, от силы хватки выгибая Сань Лана назад. — Кажется… мне не стоит спрашивать, с чего ты вообще так решил? — вздохнув и переместив ладонь на макушку, аккуратно начал Хуа Чэн.       Его перебирающая пряди, водящая по спине и имеющая чуткие, всё знающие и понимающие интонации ласка, как всегда всеобъемлюща. Как всегда она не начинается заново, а продолжает предыдущую, как снежный ком, наваливаясь за все годы их отношений. И Се Ляню бездумно хотелось от неё спрятаться, как от чего-то слишком неподъёмного для такого маленького человека. Но прятаться, кроме как глубже в плече напротив, ему было негде.       Может быть, он уже имел когда-то в юности то, что казалось «всегда». Поэтому и, имея сейчас настоящее-пренастоящее «всегда», он предположил, что…       Всё же Се Лянь покачал головой, то ли протискиваясь внутрь Сань Лана, то ли безуспешно скидывая с головы ладонь, и едва шевеля губами пробурчал: — Это всё то же самое. Ты и так знаешь. И знаешь, какой я… дурак. Другие правдивые слова обо мне тебе ещё больше не понравятся.       В этот раз он точно не напрашивался на комплименты. — А? Что-что? — бестолково непонимающе раздалось сверху, и Хуа Чэн, во всех аспектах отыгрывая озадаченность, остановился и убрал руку со спины. — Не повторишь? Я ничего не слышу.       Несколько секунд Се Лянь молчал. Но потом: — Я тоже не поведусь на детские уловки, — уже сильно громче и раздражённее пробормотал он, не отрывая лица.       И ещё, так как он слабый человек, которому перед Хуа Чэном не стыдно ни показывать нужду, ни попрошайничать, одним недовольным рывком вернул руку мужа себе на спину. — Ладно-ладно. И как ты себя чувствуешь? — Это больше походило на мурлыканье, по крайней мере от того, как из-за прильнувшей к голове щеки содрагалась гортань где-то у лба.       А ещё это правильный аккуратный и бархатный вопрос.       Если бы кто-то, кто знал Се Ляня в детстве, посмотрел на них сейчас, он бы обязательно сказал, что тот ведёт себя как ребёнок. Как будто на него впервые гаркнул папа за несусветную глупость. Вроде потерянного из-за догонялок на переменах кошелька или согласных с ним, вылепленных из пластилина на «важных бумажках» цветов и деревьев, потому что папа очень долго в прошлый вечер спорил с кем-то по телефону, что парк в новом проекте обязательно должен быть. А в итоге Лянь-Лянь выстроил себе шалаш из диванных подушек и отказывался с кем-либо разговаривать, пока мама безрезультатно выманивала сыночка печеньем.       Только вот на него не кричали, не обижали ни по ерунде, ни из-за чего-то покруче. В конце концов он взрослый, поэтому сам с этим справляется, задевая и Сань Лана.       Но, боги, на него даже не обижались, не разочаровывались, не закатывали глаза. Как предсказуемо.       Он прикусил губу, не намеренно зажевав и небольшой кусочек ткани, прежде чем выплеснуть своё разочарование: — Я тебе испортил праздник, как ещё я могу себя чувствовать?! — негодующе шикнул он, не намеренно выписывая себя из праздника и стукнув лбом об острое, чуть изогнутое от обращённой к нему всем телом позы, плечо. — Ещё и отталкивал тебя всё время, видимо, потому что…       Потому что… Слишком много ответов на такой вопрос, но все они об одном и том же. Что они уже проходили.       А он ведь хотел именно того, что Сань Лан сразу ему давал. И что?!       Хуа Чэн его перебил: — Глупости, ничего ты не испортил. Тем более я просто рад, что сегодня ты… — он не стал продолжать эту безвыходную мысль, которую можно было дополнить и крохотной — жаль, совершенно ненужной сейчас Се Ляню — гордостью, что он не стал долго держать это в себе. Вместо того, как озарённый какой-то вспышкой, Сань Лан возбуждённо обхватил щёки, задрал Се Ляню голову так близко к себе, что практически не оставил шанса не пересечься взглядами. — Хочешь притвориться, будто этого не было? Хочешь предложение?       Первой реакцией Се Ляня было начать дрыгаться, чтобы избежать этого и не дать вырваться съедающим себя: «не шути так» или «и ты серьёзно?» И чтобы не видеть в таком восторженном зрачке своё ни на что не годное отражение. Но хватка, оставляющая на кончиках пальцев побелевшие следы, нисколько не ослабла, и ему, отводя глаза, пришлось смириться под настойчиво ожидающим… всем. — Ещё одно? Разве это не?.. Я бы, конечно… конечно, хотел! — с робковатого, стыдливого и заикающегося тона он сорвался на недоумение, будто ему задали самый нелепый вопрос, который должен быть риторическим. — …но это же глупо! Когда я и так не догадался… когда я будто тебе не поверил! И после того, как я! Ты! Это же просто… это же было так просто, я самый настоящий…       Но его прервали, слегка сдвинувшись и клюнув в нос. — Тц. Почему это мне можно было подыграть давным-давно, а я тебе не могу? — С этим у Се Ляня не получалось спорить, но и согласиться он не мог. Одно дело подыграть Хуа Чэну, так много для него делающему и самому по себе хорошему в ста случаев из ста, другое — ему, прохлаждающемуся где попало, нахлебнику, только приемлемому временами. Однако Сань Лан не особенно оставлял ему выбор, юрко выпутываясь из объятий. — Гэгэ, закрой глаза.       И он без всяких сцен и пререканий закрыл. Впрочем в этом не было особенного смысла, потому что обратное у него попросили буквально через пару секунд. Будто хотели, чтобы, встретившись с чернотой под веками, Се Лянь перезагрузился.       Но теперь перед ним совершенно другой, будто помолодевший Сань Лан стоял на одном колене. Высокопарно и как полагается. О годах и приобретённой уверенности говорила лишь «неидеальность» картинки, плюшевый кактус и блюдце с розовым желейным котом с кольцом в ладонях.       И Се Лянь, сжимая руки и пряча сгрызенные почти до мяса ногти в кулаках… не нашёл в себе сил, чтобы его тут же поднять. — Итак, мы с моей крайне достоверной копией хотим сказать тебе кое-что важное. — Склонив голову, Хуа Чэн на него не смотрел, что показалось Се Ляню ещё больше, чем всё остальное, неправильным. Поэтому он осторожно и умилённо провёл кончиками пальцев вдоль подбородка и вздёрнул его. Кажется, Сань Лан был за это благодарен. — Напоминаю и, пожалуйста, поверь мне. Гэгэ, Се Лянь. Я уже твой муж. Слушай и внимательно запоминай: «Сань Лан — мой муж, и он любит меня сильно-пресильно». Вот. Что угодно может измениться, ускользнуть из рук, разрушиться, но не это. — Повисла пауза, которую Се Лянь не осмелился заполнить. Отставив кактус в сторону, Хуа Чэн нелепо засеменил на коленях к кухонному ящику. — Момент, никуда не уходи. Тебе нужно новое кольцо.       С металлическим хлопком открывающейся консервы, Хуа Чэн вернулся на место, теперь протягивая вместе со своей искренностью, клубничным желатином и помолвочным кольцом ещё и оторванный от банки жестяной ключ с отверстием для пальца.       И всё это с бьющим в нос молочным запахом сладкой кукурузы. От которого чесался нос изнутри и пощипывало глаза. — Вот. Готов ли ты принять меня? Буду с тобой честным, мне далеко до совершенства. — С момента, как Хуа Чэн вернулся, вернулась и рука на его щёку. Которая без воли гэгэ щёлкнула за последнее по носу. — Из минусов. Порой я склонен думать, что моё прошлое предписывает, каким должно быть настоящее. Я волнуюсь и терзаюсь, делаю ли я достаточно, не упускаю ли я чего-то, и в своей голове раздуваю ситуацию до критической, со всеми наихудшими сценариями, просто потому что… боюсь и представить, что на самом деле такой человек, как я, уже имеет. — От невыносимого чувства неприкаянности и физического одиночества Се Лянь спустился к нему, пристраиваясь рядом, обнимая за шею. Вешаясь, он целовал щёку, неаккуратными движениями пытался поправить волосы, но Хуа Чэн лишь не отрывал взгляда и продолжал: — Но самое грустное в том, что я прекрасно замечаю за собой это, даже отдаю себе отчёт, насколько подобное мышление ошибочно. А так как я не всегда… — Простыми шажками. С щеки наверх, до расслабившейся брови и провисшего века, потом до ровного лба, потом вниз, сначала до подбородка, а потом снова вверх до проявляющегося кратера ямочки. — …могу это контролировать, мне кажется, что я ещё больше не соответствую, «пренебрегаю», не оправдываю доверия или раню. Когда человек с другой стороны… — Хуа Чэн продолжал и продолжал, не особенно-то и отвечая, кроме как скромного наклона головы вбок, чтобы Се Ляню было удобней орудовать на большем пространстве. Но он вспомнил о десерте, краем тарелки тыча гэгэ под руку. Чтобы напомнить, ради чего, ещё много лет назад, всё затевалось. Или чтобы более правдоподобно и наглядно, переполняемый разными светлыми до всполохов чувствами, гэгэ мог откусить его «крайне достоверной копии» голову. — Другой человек пусть и правда хочет, чтобы мне просто было хорошо, и… чуточку больше совместного времени. Всё же он понимает, готов подстраиваться под изменившийся ритм. Понимает, почему так поступают, зачем делают то, что делают, и готов разделить за это ответственность. Давая столько времени, чтобы прийти в себя, сколько необходимо. И это тоже...       Се Лянь мог прервать правдивый, преподнесённый на блюдечке поток о нём самом в любой момент, в то же время прекрасно зная, что муж мог продолжать до бесконечности. Но само по себе это как задаваться вопросом, что увидишь, если поднесёшь зеркало к зеркалу — может, и интересно, но не сравнится со «здесь и сейчас» равным «всегда», вину за ненарочное отрицание которого так же бережно смывали.       Как будто его детский самобичевательный шалашик расширился, наконец вмещая в себя второго человека. Оттого конструкция из подушек, поддерживаемая плечами более высокого Сань Лана, стала надёжнее.       И в конце концов, он его прервал, соединяя губы сначала мимолётно и, распробовав, глубже.       В этот раз ему с охотой ответили.       Без запаха марли, антисептика и перекиси, обязательно бы зашипевшей, стоило её просто приблизить к Се Ляню. Без привкусов, насколько глубоко ни оказывался то один, то другой язык.       Как их губы разъединились, в отражении зрачка напротив он всё ещё видел себя. И… это совершенно другой — на самом деле, нет — маленький человечек. — И из плюсов… — вкрадчиво начал Хуа Чэн, не сдвигаясь дальше сантиметра и задевая губами и ресницами, — …ну-у, кажется, — по крайней мере мне довольно часто и доходчиво говорили, — я неплохо так целуюсь и варю кофе. — В ответ Се Лянь лишь фыркнул до смешного прислонённым ртом, в секунду изменившимся настроем прикусывая его верхнюю губу. — Как понимаю, это «да».       Так близко и «да», охватывающее нижнюю.       Звучит ужасно, но до этого, освобождающего от самого же себя поцелуя, Се Ляню правда казалось, что если его не заметят, его не станет. Будто нет и не было никакого Хуа Се Ляня.       А теперь хотелось подразнить и ответить не из чувства оплаты, долга или погони за выживанием цеплянием за мужа. Поэтому, прижимаясь к боку и сразу закинутой ему на плечо руке, Се Лянь потянулся до кактуса и нажал на кнопку с ноткой. Как фраза начала проигрываться, он сказал громче и задорнее, чем механический подражатель Сань Лана. — Дорогой муж, — оставшееся они с игрушкой произнесли вместе, — поженимся?       «Туц-туц-туц».       В их мире ещё столько риторических вопросов.       Например, как долго при желании, которое, очевидно, было, они могут просидеть вот так. На полу кухни, прижимающиеся, обнимающиеся; попеременно хихикающие и толкающие локтями в бок, если кто-то в очередной раз включил кактус, который уже и тяжело назвать барахлом; периодически задевающие друг друга мизинцами ног, чтобы привлечь большее внимание. Не чтобы что-то сказать или показать, а просто так.       «Туц-туц-туц».       Воспряв духом, Се Лянь вытягивал прямо перед собой руку с кольцом из жестяной банки, которое налезло только на мизинец. Он любовался, то и дело поглядывая на Хуа Чэна, чтобы убедиться, что и он смотрит. Сань Лан неотрывно смотрел, и тогда от второй выуженной консервы оторвали ключ, чтобы нацепить ему на палец.       Почувствовав облегчение, а не только дорвавшееся чувство голода, Хуа Чэн клал подбородок на плечо и, ластясь, шептал привычные глупости, вроде: «Кто дышит, тот любит».       «Туц-туц-туц».       Никому не хотелось вставать и прерывать чудесный момент. С этого ракурса их квартира, постепенно заполняемая уже вечерним оранжевым румянцем, казалось такой огромной, полной воздуха и света. С переливающимися тенями абажура, непонятным чем-то, задающим снующие блики, широкой полосой оконного света, который Сань Лан всё хотел дополнить витражной плёнкой или нарисовать что-то настоящими витражными красками.       Неудивительно, но уже выцветшая и потерявшая прежний глянцевый лоск наклейка-звёздочка на одном из фасадов не казалась чем-то из прошлой жизни.       После продолжительно уютного, впитывающего все звуки молчания, Хуа Чэн слегка развернулся, чтобы дотянуться до оставленной на столе чашки кофе. Не поморщившись от горького вкуса, отхлебнув и, видимо, убедившись, что тот не остыл до конца, он предложил гэгэ, который с нескрываемым удовольствием приободрился ещё и напитком. Сань Лан прыснул и зашептал, не нарушая идиллии и подпинывая блюдце с десертом: — Может, всё-таки гэгэ хочет перекусить? Я подумал, что было бы неплохо… раз уж ты выспался и время ужина? Сходить в то место с хого?       Он продумал и это. И Се Лянь не станет себя винить, что сразу не предположил подобного. И не станет делать различий между открытиями и приятными данностями.       Нелепо и говорить, но на самом деле лёгкая баоцзы теперь виделась Се Ляню чем-то до невозможного привлекательным, а не наказывающим его изголодавшийся и урчащий по тихой любви желудок полупустой тарелкой и отсутствием выложенного чего угодно в форме сердечка.       Но ещё в такое спокойное время о себе может дать знать и другой голод. Вперемешку с благодарностью, так обещавшей ему — и определённым частям тела — подрасти и продолжать только обозначенное по пробуждению.       Се Лянь правда безнадежён, на этот раз в хорошем смысле. — Звучит здорово, — лукаво начал Се Лянь, перекидывая ногу через Сань Лана. И его приземлившееся по ту сторону колено — самый громкий и многообещающий звук за последнее время. — Но, знаешь… я бы был не прочь ещё перед этим не совсем перекусить, а… — Теперь уже он ластился, прижимался торсом к торсу, поглаживая бока под собой и руки, вмиг оказавшиеся на бёдрах, и проходился поцелуями с шеи наверх, до скулы и очаровательно подсвеченной закатом розоватой мочки с маминой золотой серьгой, которую Се Лянь только заметил. И не его вина, что он слегка увлёкся, присосавшись к этому месту и заставляя языком серёжку расшатывать прокол. Но доходя поглаживаниями с груди до низа живота, прощупывающими почву и ещё чуть ниже, он тихо-претихо продолжил, пробуя звучать так же убедительно и соблазнительно в «дуристике»: — …я бы хотел заморить червячка.       Хотя нет, неконтролируемый каркающий и свистящий гогот Хуа Чэна — вот самый громкий звук.       С ним разве что могли сравниться обиженный писк гэгэ, его несильные, но звонкие удары по вздымающейся груди и перекинутые фразы: «Нет, я так не играю, отпусти», «Нет, погоди, стой, вернись, это было очень, боги, хорошо! Это было хорошо!», «Хватит обманывать, тебе бы лишь посмеяться надо мной! Я над твоим “млею-блею” не смеялся, но стоило мне сказать что-то такое, так всё, даже не подыграешь!», «Может быть, но это только потому что гэгэ такой милый, когда что-то так требует», «Ах, так! А ты уверен, что я останусь милым, когда действительно начну требовать, м?», «О, так Лянь-Лянь может и капризничать… А вообще я над “барашком” не смеялся!», «Так я над “лошадкой” тоже!», «Ну, гэгэ-э-э, прости, я дурак, давай не будем отвлекаться, жутко жирное мясо не может ждать, а нам ещё ткать ковёр», «Так ты!», «Упс, вот видишь, насколько я себя не контролирую рядом с тобой…», «Эй, это моя реплика, я это придумал!», «М? А то что? Неужели гэгэ придётся приструнить отбившегося от рук жеребца?», «Какой же ты! Какой ты! Просто, просто а-а-а-а»…       Возможно… в реальном мире всё-таки время тоже может замедлиться или остановиться. Давая им нанежиться, не думая об и так заведённом на пять утра понедельника будильнике.