Танец искр

      Карие глаза пристально смотрят на собеседника, их владелец не знает, что сказать. Разрыв в возрасте семи лет временами ставит в тупик. Все стратегии Луки сыплются: ему не рассказать пошленькие анекдоты, не нагрубить, как остальным, не поговорить про геномное редактирование.       Однако напротив сидит особенный человек. Он мягко улыбается, не боится пауз в общении, сколько за ним не наблюдай, он невозмутим. У Тео продолговатая форма лица, которую частично прикрывают цветные волосы, в этот раз бледно-розовые. Они отвлекают от мимических морщин, которые видны на загоревшей коже. Нос, губы, скулы — всё казалось симпатичным только вместе, на другом человеке могло выглядеть несуразно. Не важно, вместе или по отдельности.       Луку принятая доза алкоголя, практически не торкает, только малость успокаивает, как обычно. Тряска в руках от нервозности проходит. Старший, наоборот, только пьянеет, краснея, будто хмельное состояние облагораживает его.       Они сидят под деревом друг напротив друга, подминая под себя летнюю траву. Распивают одну бутылку наливки на двоих, абсолютно наплевав на запреты. Юноша, подмечая деталь, которая изменилась с последней встречи, бархатным голосом говорит :       — Не могу привыкнуть к Вашему новому цвету, — пусть Лука плохо помнит его, однако тогда он был менее «безумным» на взрослом мужчине.       — Спасибо, что заметил, — благодарит собеседник, бросая взгляд на бутылку в чужих руках. Ему требуется смелость или идиотизм, одним словом то, что испаряется, когда человек трезв.       — Спасибо Вам, Вы мой спаситель, — в очередной раз за вечер повторяет Лука, замечая жест и передавая абрикосовую наливку.       Кивая и принимая сосуд, Тео делает несколько глотков, ставит его посередине. Стаканы им не требуются, дополнительные границы должны пропасть, так решил Тео, когда брал алкоголь. Однако есть то, чем от него словно отгораживаются:       — Что ты как попугай «вы», да «вы»? — он искренне не понимает, почему его единственного удостаивают уважением, уточняя: — Остальным этой чести нет, мне тоже не надо.       — Остальные припизженные наглухо, ты — нет, — объясняет Лука, ныряя пальцами в зелёную праву, поглаживая, словно кота, пытается отвлечься, не думать о других людях. Он видит взгляд, но не замечает зависть, с которой смотрят на растения, не замечает рассеявшиеся в воздухе переживания.       — Заблудшие овечки, которые могут тебя услышать, — каре-зелёные глаза мельком указывают в сторону небольшого одноэтажного дома и останавливаются на порезе на шее.       Многие примут рану за неловкую попытку бриться. Он бы тоже так подумал, если бы не отобрал нож у нападавшего на демонёнка. Холодное оружие никак не поумерило пыл юноши, который продолжал глумиться после прямых угроз. Бессовестный пользуется своим превосходством и прекрасен этим.       — Мы заблудшие души? — уточняет Лука, вспоминая, как его называет старший, не стесняясь взять алкоголь. От второй бутылки осталось чуть больше половины, однако «догнаться» до состояния собеседника никак не получается. Очередные несколько глотков не исправят ситуацию, несмотря на попытки.       — Ага, мы осознаём, куда катимся, есть в этом что-то страшно-прелестное, а они идут туда сами.       — В тебе умер поэт, — подмечает юноша и затихает. Из-за хмеля ему начинает казаться, что затихло всё: от коллег по производству наркотиков до вечно поющих летними вечерами кузнечиков.       Им двоим хорошо друг с другом молчать, пусть они и не знакомы. Теодор лишь хочет познакомиться с тем, кто диковато наблюдает за его персоной не первый день, а трезвый только и произносит неловкое «спасибо». За одну перевязку и вторую бутылку алкоголя он получил не что-то неизвестное и несоизмеримое. В конце концов, ему в голову приходит вопрос:       — Что будешь делать, когда разбогатеешь?       — Дом, образование сестры, а ты? — язык неожиданно развязывается от охватившего чувства безопасности. Лука абсолютно уверен в искренности человека напротив, не подвергает ни малейшему сомнению то, что он ему скажет. Человек, который не пугает своей добротой.       — На жизнь и маме на лечение, на благотворительность — оставшееся, — отвечает Тео, замечая в карих глазах что-то родное и понятное.       — Ты святой или юродивый? — колкая фраза вырывается по привычке, однако никак не задевает и не смущает.       — Дерзить у тебя вошло в привычку после того, как свалился с балкона? Черепно-мозговая добавила смелости? — бессовестно уточняет старший, напоминая о деталях их знакомства.       — А я знал, что ты сука, — подмечает Лука с абсолютно довольным лицом, не намекая на какое-либо недовольство.       — Тебе по вкусу? — неловко спрашивает Тео. Собеседник в подтверждение кивает, стараясь игнорировать суть вопроса, которая приходит на ум. — Сделай ещё пару глотков.       Младший едва наклоняет голову, на лице виднеется абсолютное непонимание, однако он выполняет. Скажи, кто другой, Лука его быстро пошлёт «на хуй», однако это он. И даже после бо́льшей части вместимого бутылки едва ли язык начнет заплетаться, но не ноги. Алкоголь усиливает жар в горле, однако сейчас цель не напиться, а побыстрее оторваться от горлышка, чтобы узнать, в чём дело. Занюхивая только что вырванной травой с земли, он кивает. Но Теодор ждёт, пока собеседник перестанет кривиться от горечи, чтобы огласить:       — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — чистосердечное признание вызвало абсолютное непонимание.       Лисьи глаза широко распахнулись, словно стремились продемонстрировать радужную оболочку. Неловкую паузу заполнило растерянное:       — Что?       — Я буду снизу, возьми меня, — предлагает старший максимально точно, чтобы не возникло недопонимания. На его веку такое было, что расстраивало в самом процессе, с ним этого повторять не хочется.       — Святой, ты перепутал, — он всё ищет повод отшутиться, спастись из лап того, от кого не ожидает подставы.       — М-м-м, — тянет Тео, стараясь подобрать нужные слова, но не успевает. Заблудшая душа начинает готовиться к нападению.       — Ты понял, кто я? — злобно уточняет Лука, пока гадает, стоит бежать или бить первым. Реакция работает моментально, когда дело касается тайны вторичного пола.       — По-моему, родственная душа и мужеложец, — старший улавливает, что стоит говорить по делу, иначе дело закончится плохо.       Взгляды младшего на бутылку, которой можно получить по голове, ему совсем не нравятся. Однако он уже знает, ничего страшного не случится — бутылка полна жидкости, сильно больно не будет. Накал понемногу спадает, Теодор понимает, что не ошибся ни в одном из утверждений, забывает о первом вопросе, как только слышит второй:       — С чего ты взял? — заинтересованно уточняет Лука, ему важно, словно воздух, чтобы больше не проколоться. Малейшие ошибки могут стоить дорого.       Старший подползает на четвереньках близко, по грации кажется, что он практически не пьян. Расстояние между ними сокращается, в лучшем случае до двадцати сантиметров. Словно всё должно остаться только между ними. Тёмно-зелёные глаза уже близко, их обладатель — на четвереньках, практически впритык. От них двоих несёт наливкой, единственное различие — Тео пахнет мятой, а Лука сигаретами и корицей. С хитрой улыбкой он даёт ответ на вопрос, шепчет:       — Ты не видишь свой взгляд со стороны, — его тёплое дыхание обжигает скулу младшего. — Хочешь меня?       — Хочу, — признаётся Лука, осознавая, что ему некуда деваться. Будто его зажали между двух огней, первый сидит рядом с кольцом на пальце, второй — фантомный, от сожаления того, чего так может и не случиться. Здравый смысл в моменте берёт верх, юноша слегка отодвигается: — У тебя жена, мы поговорим трезвые.       — Кто пьян? Я? — возмущается Тео, протест в словах быстро стихает. Так и есть, но это не отменяет того, что он планировал всё на трезвую голову. — Как скажешь, один поцелуй, и я отстану, честно.       — Клянёшься? — уточнение звучит для приличия, поскольку демонёнок не брыкается, когда руки оказываются на его спине. Будь он не согласен, ему бы сейчас не поздоровилось.       — Мне религия запрещает клясться, — жалобно говорит он, понимая, что это скорее вызовет недопонимание.       — Целоваться женатым не запрещает? — Лука издевается, насмехается напоследок, пытается отрезвить, пока у самого горят глаза. Завтра всё можно будет списать на алкоголь в крови, сегодня покутить.       — Грешен, знаю, — последнее, что шепчет старший.       Их губы соприкасаются. Они забывают о том, что их могут увидеть, углубляют поцелуй. Лука берёт инициативу, чтобы забыть те, другие, неправильные прикосновения. Становится легче и впервые приятно, без отвращения, что растёт внутри.       Нежные касания успокаивают, влажные губы не намереваются отпускать и быстро прекращать единственный поцелуй, который выпросили. Темп сбивает дыхание. Непроходящий тремор пробивается сквозь опьянение ненадолго. Он погружается в тепло, которое дарит человек рядом.